Annotation

Настоящее издание представляет собой сборник из трех романов известных американских фантастов Дэвида Мэйсона, Лина Картера, Ханнеса Бока. Это — тематический сборник небольших произведений фэнтези, объединенных темами Волшебства, Судьбы и Дороги. Подобная ретроспектива жанра, без сомнения, заинтересует читателей.

Book magicians

Дэвид Мейсон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Лин Картер

1. КАРЛИКИ СМЕРТИ

2. ДОКТОР ТЕМУДЖИН

3. КОСМИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА

4. КОРОЛЕВА ВЕДЬМ

5. ЗАЛ СО СФИНКСАМИ

6. СЕРДЦЕ КОМ ЯЗОТА

7. КАОЛА

8. МОЗГОВОЙ ЗОНД

9. ПОЕДИНОК УМОВ

10. СТАЛЬ ПРОТИВ СТАЛИ

11. ПОЕДИНОК В ВОЗДУХЕ

12. МРАЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

13. ЗАРЛАК ВСТУПАЕТ В ИГРУ

14. ИГРА СО СМЕРТЬЮ

15. ТРИУМФ ВАЛЬКИРИЯ

Ханнес Бок

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

Book magicians
БАШНЯ МЕДУЗЫ

Дэвид Мейсон
ЧЕРЕП КОЛДУНА

1

Чародей Мирдин Велис, загадочно улыбаясь, закрыл деревянные ставни на окнах своей мастерской, находившейся на самом верху высокой башни. Повинуясь безмолвному жесту колдуна, его ученик Саймон зажег толстые свечи в черных железных подсвечниках, и комната наполнялась желтоватыми отблесками. Чародей уселся в дубовое кресло с тонкой резьбой, стоявшее у круглого нефритового столика, и молча указал на кресло напротив. Ученик придвинул его ближе к столу и сел. Волшебник сложил свои тонкие белые руки ладонями вверх и, опершись на них подбородком, несколько секунд смотрел на Саймона не говоря ни слова.

Мирдин Велис на первый взгляд казался человеком молодым, почти мальчиком — безбородый и бледный. Однако стоило заглянуть ему в глаза — и иллюзия молодости исчезала. Из этих зеленых глаз смотрела старость, и он казался уже не юношей, а глубоким стариком, непонятно почему носящим несообразную ему маску молодости. Глаза, смотревшие из-под маски, видели слишком многое, и улыбка на юном лице не шла к древней и угрюмой усмешке этих глаз.

Саймон, тонколицый и чернобородый, был единственным из учеников Мирдина, прошедшим все извилистые пути премудрости, которыми вел их колдун. Кое-кто из учеников умер странной смертью, другие остались живы, но многие из них предпочли бы смерть тому состоянию, в каком они пребывали ныне. Служить у Мирдина Велиса было и полезно, и выгодно, но небезопасно.

— Все это, — негромко заговорил Мирдин Велис, по-прежнему не отводя глаз от бледного лица Саймона, — мои инструменты, и умение владеть ими, мое золото и мое могущество, и даже эта печать, которую я ношу, — его тонкие пальцы тронули кусок серебра, висевший у него на груди, — даже она (у тебя уже должно достать мудрости пользоваться ею; а может, ты уже настолько мудр, что не станешь пользоваться ею никогда) — все это, кроме дома, будет твоим.

— Благодарю, учитель, — проговорил Саймон. Он не попросил разъяснений. Он выжидал. Так он обычно поступал.

— Еще не сейчас, но уже скоро, — задумчиво продолжал колдун, — я возвращусь туда, откуда пришел… как только будет сделано еще одно дело. Ты не можешь сделать его. Только один человек может… один человек может отнести… некую вещь на предназначенное ей место… и тогда я завершу… все это.

Он шевельнул левой рукой — черный камень кольца мигнул в отблеске пламени, и свечи разом погасли. В темноте засветился зеленый нефритовый стол, и Мирдин Велис склонился над ним:

— Смотри, Саймон.

Из глубины зеленого камня постепенно вырастало мерцающее, туманное изображение, которое двигалось и перемещалось по знаку Мирдина. Раздавались, словно издалека, приглушенные звуки: топот копыт по каменистой дороге, звяканье металла. Напряженно вглядываясь, Саймон начал различать нечеткие верхушки деревьев, далекую кромку гор и узкую изъезженную дорогу между сосен. Он увидел двух всадников, мчавшихся во весь опор на взмыленных лошадях; тот, что ехал позади, часто оглядывался через плечо.

Затем Саймон стал видеть лучше: лицо первого всадника теперь окружало зеленоватое свечение. Это был сильный мужчина с рыжей, ровно подстриженной бородой и загорелым лицом — не молодой, но и не старый. На нем был необычный стальной шлем, окаймленный черным мехом, и кожаные, с металлом доспехи под серым рваным плащом. Сквозь дымку Саймону все же удалось рассмотреть и его диковинное оружие: маленький круглый щит с грубо нарисованным на нем каким-то зверем и топор с лезвием в виде полумесяца, который наездник держал в руке.

Другого человека было видно не так ясно. Он казался невысоким, круглолицым и крепким и тоже держал какое-то оружие наподобие лука, но все же не лук.

Они бежали от погони, — это было несомненно, — но их преследователя, кто бы он ни был, Саймон пока не видел.

— Этого человека зовут Оуэн из Маррдейла, — сказал Мирдин, — он занимался многим: был и чем-то вроде ученого, и сочинителем посредственных виршей — видишь маленькую арфу у его седла. И голова его полна глупостей, как у всех людей. Однажды он мог бы сделаться властелином на своей земле, если бы не овладели им пустые идеи. С тех пор он успел послужить нескольким хозяевам, и, надо сказать, он очень искусен в этой любимой игре человечества — войне. — Мирдин тихонько рассмеялся. — Ну а сейчас он занят другим делом — воровством.

— Кто их преследует? — спросил Саймон.

— Бывшие владельцы имущества, которое эти господа украли, — сказал Мирдин. — Это очень ревностные преследователи, они легко не отступятся. Есть одна вещь, которую весьма жаждал заполучить друг Оуэна — вон тот, позади. Видишь кругленького человечка с желтой кожей? Его имя Кайтай, и он отчасти мой коллега, но довольно никчемный.

— Он владеет — Искусством? — спросил Саймон.

— Я же сказал — очень слабо, — ответил Мирдин. — Например, он может, с большим трудом, вызвать дождь, чтобы напоить жаждущий скот в своей деревне, наслать вожделение на кобыл и на женщин… читать по руке, заставить свернуться молоко или наслать чирей на недруга. Но он добросовестный школяр, этот Кайтай. Теперь он, увы, изгнанник, из-за своей добросовестности. А завладел он сейчас неким древним пергаментом, который, как он самонадеянно мечтает, поможет ему узнать много более — если, конечно, он сумеет его прочитать. Кроме того, в их дорожных сумках лежат прихваченные заодно драгоценные камни и золотые безделушки.

— Неужели за ними так упорно гонятся из-за горстки цветных камней? — с холодком спросил Саймон. Он уже очень давно научился делать драгоценные камни.

— О, если бы… — усмехнулся Мирдин. — Драгоценности они взяли просто потому, что им подвернулся случай. Нет, дело тут в этом ларце с остатками исчезнувшей библиотеки Шетайны.

— Хо! — коротко выдохнул Саймон.

— Да. Несколько страниц сохранилось, уцелело в Великом Пожаре давних дней. Первая книга и еще одна рукопись, конечно, клочки и обрывки… но стоят многого, очень многого для того, кто умеет читать по ним. Ты можешь читать их, Саймон?

Саймон безмолвно кивнул.

— Ты можешь. Рукописи бесполезны для Кайтая. Он способен прочесть лишь несколько слов на том языке. Риск, которому он подверг себя и своего товарища, был неоправдан. Теперь он погибнет, и Оуэн из Маррдейла тоже, — по крайней мере, если я не помогу им.

— Зачем?

— Услуга за услугу. Таков закон, — сказал Мирдин. — Один я могу сейчас спасти этих глупцов… и они отслужат мне за это.

— А вот и преследователь, — заметил Саймон.

Вдали, в просветах между деревьями, показалось что-то огромное, черное, ужасное. Что бы это ни было, оно двигалось по разбитой дороге, неуклонно настигая всадников. Было ясно, что ветер доносил запах существа до лошадей, и они дико закидывали головы и храпели от испуга, а Оуэн и Кайтай натягивали поводья, направляя их вперед.

Как бы издали, но очень явственно послышались голоса.

— Оно движется слишком быстро, — хрипло прокричал Оуэн, — нет… смысла… бежать от него. — Он тяжело дышал. Лицо Кайтая застыло от ужаса, левая рука его нервно дергалась, но правая все же крепко сжимала оружие. Оуэн круговым движением взмахнул топором и укрепил на запястье щит. Лошади били копытами и дрожали в испуге.

Позади них, за соснами, на дороге, темное существо, казалось, остановилось и припало к земле, будто принюхиваясь. Внезапно оно испустило странный кошачий вопль и кинулось вперед, в сторону двух в страхе ожидавших его людей.

— Теперь, — сказал Мирдин, сделав движение рукой, — начну действовать я.

Но черное бесформенное создание уже почти накрыло людей: поднявшись над ними, выше, чем лошадь вместе со всадником, оно, казалось, вот-вот опустит когти на голову Оуэна. Взметнулся щит, и полукруглый топор ударил, врезаясь в черноту. Чудовище взвыло вновь, а в это время Кайтай, безуспешно пытаясь справиться с лошадью, нацеливал свое похожее на арбалет оружие. Прозвенела тетива, и стальной треугольник ударился о черное нечто.

— Сейчас, — произнес Мирдин, и руки его сделали несколько быстрых движений. Внезапно на изображении, горевшем в толще нефритового стола, Саймон заметил яркую вспышку, засветившуюся, как крохотное солнце, на фоне черноты зверя. Будто маленький огонек попал в черный движущийся клубок. Поднявшееся на дыбы чудовище сначала, казалось, ничего не заметило: оно снова метнулось в сторону всадников.

Огонек начал расти, стал с ладонь, затем крупнее и загорелся так ярко, что даже на изображении на него больно было смотреть. Темное создание закричало снова, но теперь по-иному — это был дикий рев боли. Оно успело взреветь только раз: блестящее пламя поднялось искристым столбом — и вновь погасло. Чудовище исчезло. На дороге лежал легкий ровный слой черного пепла, и что-то тонкое и белое виднелось посреди закопченных останков. Больше ничего не было.

Какое-то время Оуэн был занят попытками успокоить лошадь. Кайтай был выброшен из седла и как раз поднимался, стряхивая пыль со своих доспехов и ухмыляясь.

— Мне кажется, у нас где-то есть друг, — обратился он к Оуэну.

Оуэн слез с лошади и стоял, глядя на слой пепла на дороге.

— Кто бы мог подумать, что эта штука окажется такой… такой горючей? — сказал он, потирая подбородок. — Но все же, что заставило ее сгореть?

К нему подошел Кайтай. Круглолицый и низкорослый, он нагнулся и поднял одну из костей. Внимательно изучил ее.

— Это был их Гончий Пес, — произнес Кайтай, — я говорил тебе. У нас где-то есть друг. Может быть, божество, обитающее в этих лесах, покровительствует нам. Обыкновенно… — Он смолк и содрогнулся.

— Обыкновенно никому не уйти от такого преследователя, — договорил за него Оуэн. — Ты уже намекал на это недавно, когда мы подбирались к тому чертову дому. Потом, на несколько минут, я решил было, что единственный раз ты оказался прав. Клянусь праматерью, именно собаку и надо было послать в погоню за парой неумелых воришек, принимая во внимание, что для меня это первое знакомство с воровским искусством.

— Они, Хранители, оставшиеся там… — задумчиво продолжал Кайтай, — они создают таких существ… особым способом. Чтобы создать такое существо, они используют человека. Обыкновенно другого воришку. Смотри.

Он поднял повыше кость, несомненно человеческую, желтую от старости.

— Этим и объясняется его злость к нам, — усмехнулся Оуэн, — ревность коллеги по профессии. А у них есть еще такие твари, чтобы послать по нашему следу?

— Не знаю, — ответил Кайтай. — Но лучше нам поскорее убираться отсюда.

Мирдин Велис оторвал взгляд от нефритового столика и улыбнулся Саймону.

— Теперь я пошлю горе-путникам свой образ и сообщу им причины, по которым я помог им, — сказал он. — Побудь здесь с моим телом несколько мгновений, друг Саймон. — Волшебник закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

Миг спустя на светящемся изображении появилась новая тень и быстро приобрела очертания: будто сам Мирдин Велис стоял на дороге, скрестив руки на груди, и глядел на путников.

Кайтай первым обернулся и увидел колдуна. Его раскосые черные глазки мотнулись сначала к серебряной печати на шее Мирдина, затем к кольцу на его руке. Тут же маленький человечек упал на колени, склонил голову и распростер руки. Он выкрикнул хриплую гортанную фразу на своем родном языке.

Оуэн стремительно повернулся и увидел волшебника. Он остался неподвижен, настороженно глядя на Мирдина и свободно держа свой топор в руке.

— Привет тебе, Оуэн из Маррдейла, — произнес Мирдин. — И тебя, мой коллега Кайтай, я тоже приветствую. Ты можешь подняться.

— Благодарю, мой господин, — сказал Кайтай и неохотно встал. Лицо его ясно выражало, что он предпочел бы удрать, но не решался.

— Я — Мирдин Велис, — проговорил колдун. — Это я сжег Гончего Пса, посланного за вами, и этим спас ваши жизни.

— Премного благодарны, друг волшебник, — сказал Оуэн. — Ну а теперь, по обычным правилам договоров между чародеями и людьми, вы хотите, чтобы вам отплатили, верно?

Мирдин холодно рассмеялся.

— Это правда, — ответил он, — однако я не совсем обычный чародей. Я не требую от тебя, чтобы ты платил мне своей службой за такую малость, как эта. Я уверен, что ты справился бы с собакой и без моего скромного участия.

— Не знаю, — проговорил Оуэн с ухмылкой. — Может, разнес бы на клочки спустя минуту или две, а может быть, и нет.

— Оуэн, друг, пожалуйста… — хриплым шепотом заговорил Кайтай. — Не шути с ним. Он…

— Всего лишь твой собрат в искусстве чародейства, — промолвил Мирдин.

— Что ж, благодарю еще раз, — сказал Оуэн. — Ну а теперь, что касается платы. У нас в мешках есть несколько безделиц и побрякушек, принадлежавших раньше неким аскетам, которые называют себя Хранителями. Они не держат при себе женщин, и им нет нужды в драгоценностях, поэтому мы освободили их от этих вещей. Если вы потрудитесь взглянуть на них…

Мирдин поднял руку:

— Нет, нет. Я сам, до некоторой степени, аскет. Мне не нужно золото. И это все, что вы… э… от чего вы освободили Хранителей?

— Еще кое-какие бумаги… — начал Оуэн, но Кайтай громко застонал.

— Я не стану заставлять тебя отдать мне рукописи, — сказал Мирдин, — просто обещай, что они будут моими, если ты не сможешь ими воспользоваться. Разве это не честная сделка, маленький колдун?

— Если я не смогу… — Кайтай подозрительно взглянул на волшебника. — Ты ослепишь меня чарами и будешь считать это в правилах своей сделки.

— Нет, я не стану мешать тебе попытаться прочесть их. Я обещаю, — сказал ему Мирдин.

— Согласен, — воскликнул Кайтай, — они будут твоими, если мне не удастся прочитать их, но, если я их прочту, они останутся у меня.

— Очень хорошо, — сказал Мирдин, — настоящая цена за одну жизнь. А за твою, Оуэн из Маррдейла, — не окажешь ли ты мне небольшую услугу?

— Назови. Если это в моих силах…

— Это не только в твоих силах, но ты сможешь при этом добиться кое-чего и для себя, — сказал Мирдин. — Для начала я хочу, чтобы ты отправился в небольшое путешествие и доставил некую вещь в предназначенное ей место.

— Даю слово, — сказал Оуэн, — я это исполню.

— Оуэн, Оуэн… он тебя обманет, — уверенно зашептал Кайтай. Но Оуэн только широко улыбнулся.

— Затем я сделаю для тебя еще кое-что, кроме этой малости с Гончим Псом, — продолжал Мирдин. — Я сделаю ваши следы невидимыми для Хранителей, чтобы они снова не послали за вами что-нибудь ужасное. Например, сейчас они уже готовят нечто похуже, чем тот Гончий Пес…

Кайтай побледнел так, что это стало видно даже на желтой коже.

— Я сделаю для тебя больше. — Мирдин замолчал, пристально глядя на Оуэна. — Ты однажды попробовал нечто, что умеет готовить твой маленький друг, — это приготовляют из растения гафта.

— Да, — ответил Оуэн, и улыбка сошла с его лица. — Будь проклят тот день, когда я попробовал ее.

— Я предупреждал тебя, чтобы ты не ел то, что вызывает видения, — воскликнул Кайтай. — Я говорил тебе, что это не просто для удовольствия или интереса…

— Но я все-таки попробовал ее, — произнес Оуэн, — я не виню тебя. В этом виноват я сам.

— Ты попробовал гафту, — снова заговорил Мирдин, — и теперь хранишь в памяти все, что пережил тогда, но уже не в силах этого вернуть. Вот мой следующий подарок. Я покажу тебе, где находится место, которое ты видел тогда. Я могу отправить тебя к тем белым воротам, над которыми выточена морская выдра.

Оуэн пристально взглянул на колдуна и прищурился.

— То был сон, — сказал он холодно, — а если это и было реальностью, то случилось столетия назад. Те ворота ныне прах. И все остальное… прах. Не глумись над снами, чародей…

— Я не шучу, — ответил Мирдин. — Место, которое ты видел во сне, и все то, что еще так волнует тебя там, — все это существует. Ворота стоят и сейчас, и город за ними.

Внезапно Оуэн рассмеялся и, подбросив кверху свой топор, ловко поймал его.

— Все же, по-моему, ты издеваешься, колдун, — произнес он, — или играешь втемную, как любит делать ваша братия. Но первое твое предложение мне нравится. Убери чудовищ, посланных по нашему следу, а мы послужим тебе. А о втором предложении забудь, ясно? В обмен на твою услугу я готов ненадолго отправиться, куда ты попросишь. Я как раз сейчас ищу себе господина, которому мог бы служить, и подобное предложение меня устраивает. Ты поедешь со мной, Кайтай?

— Придется, — ответил Кайтай безо всякого выражения в голосе.

— Тогда решено, — сказал Оуэн. — И куда же ты намерен послать нас, владыка магии?

— Приходите в мой дом, в городе Мазайн, через пять дней. — Мирдин Велис вдруг стал прозрачным. Он стоял улыбаясь и продолжал таять, пока не исчез совсем.

— Прах меня побери! — воскликнул Оуэн, глядя на пустое место.

Кайтай торопливо взмахнул рукой, чтобы отогнать злые силы, а потом приглушенно сказал:

— Друг, он мог бы исполнить и второе свое обещание. Да хранят нас боги!

2

— Похоже, наш странный приятель сдержал слово, — сказал Оуэн, когда они выехали на большую дорогу, ведущую к городу Мазайн. Утреннее солнышко пригревало им спины, на дороге было полно путешествующих, даже в столь ранний час; и сумка с золотом весело позвякивала у колена Оуэна.

— Никаких признаков преследования, — согласился Кайтай. Но круглое лицо его было серьезно. Он задумчиво глядел на дорогу, теребя тонкий черный ус.

— Я уже вижу городские стены, там, вдали. И как будто пахнет морем, — сказал он.

— Да, море здесь близко, — ответил Оуэн. Он вытянул шею и принюхался. — Ах, люблю я этот запах. Но попахивает и дымком… Это Мазайн. Я тоже вижу стены и кое-где крыши. Это он, великий город… Может, это не самый красивый и не самый чистый, но зато самый большой город на земле. Люди кишат в нем сотнями тысяч, как муравьи.

— В самом деле? — удивился Кайтай.

— Люди всех племен и народов приходят сюда в поисках денег, или посмотреть город, или торговать. Мазайн расположен на той части побережья, где южный берег близко подходит к северному, и все торговые пути мира сходятся здесь. Говорят, что если долго стоять на главной площади, то по крайней мере по одному разу мимо тебя пройдут все, кого ты знаешь.

— Уж там наверняка найдутся мудрые люди, — мечтательно проговорил Кайтай.

— Наш потрясающий приятель Мирдин — конечно.

Кайтай закатил глаза:

— Я подумал о магах меньшего калибра. Все, что мне нужно, — это кто-нибудь, немного знающий древние языки. Эта книга…

— Книга, — поморщился Оуэн, — этот клубок пергаментной ветоши едва не стоил нам обоим шкуры. Эта полуистлевшая гадость с непонятными каракулями не годится даже подтирать задницу. У тебя высохнут глаза прежде, чем ты узнаешь, что хотели сказать древние, и клянусь великой праматерью, все это окажется сборником любовных стихов, поваренной книгой или чем-нибудь в этом роде. — Он засмеялся.

Кайтай пожал плечами:

— Поиски мудрости, во имя одной только сладости познания, друг Оуэн. Тебе, видно, не дано этого понять. И кроме того, я не великий чародей, как… как тот, что говорил с нами. Я хочу кое-чему научиться.

— О, Кайтай, если бы я знал, чего хочу, — произнес Оуэн, глядя вдаль. — Посмотри туда. Западные ворота. Отсюда их хорошо видно.

Это было гигантское сооружение из розового камня, со ступенчатой крышей, выложенной ярко-красной черепицей, и открывавшейся посередине широкой аркой. Огромные базальтовые изображения давно забытых царей с обеих сторон охраняли Западные ворота Мазайна. Въезжавшие под арку повозки и вступавшие под нее люди, пешие и конные, казались карликами на фоне этих истертых временем черных исполинов. У самых ворот, с выражением бесконечной скуки на лицах, стояли вальяжные, щегольски одетые и отлично вооруженные стражники.

Когда Оуэн и Кайтай въезжали в гулкие ворота, красивый молодой офицер лениво поднял руку, и они остановили коней.

— Торговцы? — спросил офицер.

Оуэн решил избежать лишних объяснений и просто кивнул. Он уже шарил в кошельке в поисках подходящей монеты.

Элегантный офицер получил серебряную монетку и, даже не потрудившись попробовать ее на зуб, с зевком махнул путникам рукой.

Оуэн и Кайтай пробрались сквозь толпу и вскоре оказались на прямоугольной площади, открывшейся сразу за воротами. Тут Оуэн снова придержал лошадь и осмотрелся.

— Однако много воды утекло с тех пор, как я впервые попал сюда, — задумчиво сказал он. — Очень много. Я был тогда еще юнцом, на все смотрел большими глазами, и город показался мне вдвое больше, чем кажется сейчас. Где-то здесь была гостиница… а! Вверх по той смешной улочке.

— Похоже, на лошади там не проехать, — заметил Кайтай, поворачивая коня. Они въехали в узкую, как коридор, улицу, темную от громоздившихся по обеим сторонам высоких домов. За поворотом открылась неширокая площадь, ограниченная с одной стороны высокой стеной, а с другой — дочерна прокопченным сооружением из нескольких этажей, с выцветшей деревянной вывеской, на которой было намалевано почти уже неразличимое изображение какой-то птицы.

И площадь, и большой двор гостиницы были полны народа. У конных рядов толпились озабоченные покупатели, а вдоль стены были привязаны лошади и мулы. Было там и одно-два странных животных, названий которых Оуэн и Кайтай не знали. Почти у самой гостиницы, вокруг небольшого костра, стояли красочные кибитки, под ними бегали и кувыркались шустрые грязные дети. Меж кибиток ходили смуглые женщины в ярких одеждах.

— Цыгане, — произнес Оуэн, кивая в сторону лагеря. — Жестянщики и воры, но я ничего не имею против них.

Кайтай закивал:

— Я их никогда не видел, но много слышал о них. Древнее племя… — Он смолк в задумчивости.

— Их язык очень старый. Интересно…

— Может, кто-то из них и сумеет помочь тебе с переводом рукописи, — сказал Оуэн, — а заодно выкрадет у тебя изо рта зуб и при этом наплетет с три короба самого невозможного вранья. Мало кто из них умеет читать даже на одном языке, хотя говорить они могут на многих.

Друзья спешились и повели коней к коновязи. Тут же появились конюхи, и Оуэн передал им поводья.

— Смотрите, чтобы все было в порядке, — приказал он конюхам, а те улыбались и кланялись в благодарность за брошенные им монеты.

— Получите еще, если будете хорошо обращаться с нашими лошадками, — добавил он, снимая сумку с седла. Затем многозначительно поднял свой черный серповидный топор. — Или вам придется познакомиться кое с чем, если зверюшки будут недовольны.

Кайтай ничего не сказал — он только сверкнул раскосыми глазами на конюха, бравшего у него лошадь, и парень нервно заулыбался.

— Сейчас пойдем к хозяину гостиницы и договоримся о ночлеге на сегодня и завтраке, — сказал Оуэн, показывая дорогу, — а потом займемся делами.

Часом позже они появились снова, договорившись обо всем. Оуэн сыто отрыгнул, улыбаясь, и Кайтай хихикнул.

— Это мой первый нормальный завтрак за целый год, — ответил ему Оуэн. — Мне кажется, я смог бы привыкнуть к городской жизни.

— Но ты обязался отправиться в путешествие, — сумрачно сказал Кайтай.

— Пускай, — беззаботно проговорил Оуэн. — Если задание окажется мне по душе…

Кайтай с сомнением покачал головой.

Оуэн нес тяжелую сумку с добытыми ценностями. Он с кажущимся легкомыслием перебросил ее за плечо, будто это была просто котомка с хлебом и сыром. Воры в Мазайне были наблюдательны и не побрезговали бы и краденым богатством.

Кайтай же крепко прижимал к груди свой мешок, пахнувший заплесневелым пергаментом. Любой воришка, заприметив эту парочку, сначала, конечно, попытался бы похитить сокровище Кайтая.

— Если хочешь, можем поговорить с цыганами, — сказал Оуэн, разглядывая маленький табор из дверей гостиницы. Молодая цыганочка, заметив бородача, послала ему ослепительную улыбку, и белые зубы ярко блеснули на смуглом лице. Оуэн в ответ только усмехнулся.

— В этих кибитках наверняка не найдется ни одного грамотного, чтобы помочь тебе, — сказал он Кайтаю, — но, быть может, мне удастся отыскать здесь что-нибудь стоящее для себя.

Они не спеша пошли между стоявшими кругом разноцветными вагончиками, с интересом глядя вокруг. Голые детишки шныряли у них под ногами, из какой-то повозки доносилось завывание дудки; цыганочка вновь улыбнулась — уже из дверей кибитки — и скрылась внутри, сверкнув босыми пятками.

— Владетельным господам что-нибудь угодно?

Перед ними была уже другая цыганка: стройная красавица с прекрасными черными кудрями, блестящими серьгами и в пламенно-красном платье с вычурной золотой вышивкой. Ее глаза прикрывала шаль, а улыбка была не так тепла, как у той молоденькой девочки: в ней была властность.

Она стояла, облокотившись о самый яркий в таборе фургон. Длинные бледные пальцы были усыпаны крупными кольцами: она бесцельно перебрасывала что-то из руки в руку, и камни колец играли на солнце. Оуэн не мог понять, что за предмет она подбрасывала, — похоже было на небольшой белый камешек. Он улыбнулся ей и заговорил:

— Мы не владетельные господа, мадам. Просто странствующий ученый — мой друг Кайтай — и я, не столь ученый человек… меня зовут Оуэн из Маррдейла.

— А что привело странствующего ученого и тебя, воин, к народу цыган? — проговорила она неторопливо, низким голосом. — Среди нас нет ученых, и мы никогда не воюем.

Оуэн широко улыбнулся:

— Ну что ж. Каоло юра, э лахипен, фай. Ма кай Ром, лиленгро ас, най?

Черные брови цыганки изумленно поднялись, но она тут же опомнилась, и ее улыбка стала откровенно насмешливой.

— Ты знаешь язык, рыжебородый, но это не делает тебя цыганом, или даже братом цыган, — ответила она на том же языке. — К тому же, повторяю, мы ничем не владеем. Что вам нужно здесь?

— Я слышал, что у цыган старые люди иногда знают много языков, — сказал Оуэн по-цыгански. — Вы ведь кочевой народ и бываете со своими кибитками повсюду. У нас с собой одна старинная книга, и мы хотели бы узнать, о чем она.

— Старинная книга? — Цыганка сверкнула глазами. — Дело, верно, касается сокровищ?

— Сомневаюсь, — усмехнулся Оуэн, — в ней, похоже, нет ничего примечательного, за исключением того, что представляет интерес для моего ученого друга.

— О! — Она уставилась на Кайтая, а потом резко перешла на обычную речь. — Не говори больше по-цыгански, гахьо. Ты плохо говоришь, и это раздражает меня. Желтолицый, дай я посмотрю твою руку.

Кайтай послушно протянул руку, и цыганка несколько мгновений рассматривала ее.

— Ага, — сказала она, кивнув, — хорошая судьба, чик прала. Я думаю, твое желание исполнится, и у тебя останется еще достаточно времени, чтобы насладиться этим. И еще тебя ждет очень дальняя дорога… Дай и ты мне свою руку, рыжебородый. Левую. Посмотрим… — Она склонилась к его руке, и тут выражение ее лица странно изменилось. Она долго вглядывалась в ладонь Оуэна.

— Мне кажется, и у тебя все сложится удачно, — проговорила она, — но все зависит от того, что считать удачей. Здесь есть очень многое. Потери и приобретения, и снова потери… о, очень многое. И долгая жизнь. Я хотела узнать твое предназначение. Хотела понять, можно ли мне помочь тебе, и теперь вижу, что я должна это сделать. — Она отпустила руку Оуэна с непонятной, натянутой улыбкой. — Даже воровство написано на этой руке.

Оуэн пожал плечами.

— Ведь твой народ часто говорит, что человек должен жить как ему хочется, — ответил он ей. — Небольшая кража… ведь ты знаешь, мы все не без греха.

Она засмеялась:

— И ловкость в речах — тоже. Ладно, баро, я знаю одну старуху из нашего племени, которая помнит много старых языков. Она называет себя моей прабабушкой, но я ей не верю. Я отведу вас к ней.

С гибкой грацией она двинулась между повозками, а Оуэн и Кайтай пошли следом. Оуэн заметил, что бегавшие ребятишки сворачивали в сторону, чтобы не пересекать ей путь, а взрослые цыгане провожали ее взглядами, исполненными странной почтительности.

— Ты — царица табора, — догадался Оуэн.

Она кивнула:

— Да, умница баро. Я — Зельза. — Она назвала свое имя с такой важностью, будто это был титул. — Но мой народ беден и немногочислен, — добавила она, когда они уже входили в другой разноцветный фургон. Взгляд ее скользнул в сторону Оуэна. — И сейчас у нас больше нет царя. Я одна…

Она легонько постучала в дверь. Изнутри злобно отозвался высокий голос, говоривший с сильным акцентом, и Зельза ответила. Последовал трескучий обмен на цыганском языке, и затем дверь отворилась.

Женщина, глядевшая на них с порога, вполне могла быть чьей угодно прабабушкой, или даже прапрабабушкой. Ее лицо было как дряблое зимнее яблоко, коричневое, морщинистое и иссохшее, но глаза горели, как у молодой девушки, и держалась она прямо и с достоинством. У нее даже оставалось несколько зубов, которые она показала в том, что равно можно было счесть и улыбкой, и злобным оскалом.

— Будят старую женщину, которой так нужен покой. Хотела показать мне книги, да я вижу, что тебе надо, распутница, — бранила старуха Зельзу. — Мало тебе мужчин в таборе, вдовица? Готова угождать первому же гахьо только за его роскошную бороду! И что это за дурацкая книга, из-за которой вы меня побеспокоили?

Кайтай поклонился старухе — у его народа всегда было принято почитать старость.

— О высокочтимая, я — Кайтай, скромный школяр. У меня здесь… — он открыл сумку и извлек оттуда крошащийся, ветхий свиток, — одна очень старая книга. Я надеялся найти кого-нибудь, кто мог бы подсказать мне способ прочесть ее. Счастливая судьба распорядилась так, что мы встретили ваши кибитки на своем пути.

Старуха в ответ хихикнула, видимо польщенная учтивой речью и манерами. Она взяла у него рукописи, а Зельза отворила глядевшее на табор крохотное оконце, чтобы впустить немного света.

Старая цыганка разложила книгу на узкой походной койке, уселась и стала, щурясь, рассматривать ее, часто переворачивая листы. Зельза, Оуэн и Кайтай безмолвно стояли в полутьме. Оуэн нагнул голову, потому что кибитка была низка для него, зато Кайтай был весь как натянутая струна.

— Такие письмена я встречала, — заговорила наконец старуха, и Кайтай шумно выдохнул. — Но… это очень древний язык, почти уже забытый. Я не смогу помочь тебе: я разбираю лишь отдельные слова, которые похожи на слова других языков… Этот знак, например, обозначает море. Повторено семь раз. Возможно, речь идет о народе, жившем у моря. Есть тут и древние слова, означающие кузнечное ремесло, соляные работы и торговлю. Эта рукопись может быть книгой о магии или руководством для ювелирных мастеров. О! Здесь стихи. И еще что-то похожее на имя древнего правителя. Мне кажется, это отрывки из разных книг.

Кайтай кивнул безо всякого выражения в лице:

— Я признателен вам, о почтеннейшая, хотя я и надеялся узнать немного больше… но все же я чрезвычайно обязан вам за вашу помощь. Если я могу чем-нибудь отблагодарить вас…

Старуха бесцеремонно затрещала:

— Ничего я для тебя не сделала. Я вижу, ты парень хороший, и умный к тому же. Пробуешь слегка колдовать, а? Я могла бы поучить тебя этому ремеслу, хотя другие народы и близко не могут так колдовать, как мы. Но с книгой я не в силах тебе помочь. Однако я знаю, кто смог бы. Это большой чародей, он живет в этом же городе. Я слышала, что он пользуется расположением самого короля: все сильные этого города боятся его и частенько просят помощи то в одном, то в другом… он очень старый, очень злой… почти такой же старый и злой, как я. Его зовут Мирдин.

Кайтай и Оуэн встретились взглядами, и Кайтай пожал плечами.

— Досточтимая, — мягко проговорил он, — мы уже познакомились с Мирдином Велисом… по дороге сюда. Мы договорились о встрече с ним, на завтра.

— Да? — Цыганка вскинула глаза. — Ого! Водитесь с ним самим? Остерегитесь! Он коварен. Кончится тем, что он возьмет ваши чучела в свою коллекцию говорящих мертвецов или сварит колдовское зелье из вашей печенки. Сторонись его, мой мальчик. И ты, и твой рыжебородый друг тоже.

Тут вмешалась Зельза:

— Бабушка, я смотрела их руки.

— И прочла в них что-нибудь для Зельзы, моя умница?

Зельза неторопливо улыбнулась:

— Я ведь знала, что ты подаришь им что-нибудь, ради меня, бабушка, — она поглядела на Оуэна, — раз уж их линии связаны с моей, как мне показалось.

— Быстро сделала выбор, — загадочно проговорила старая цыганка. Она наклонилась, пошарила под койкой, вытащила кожаный мешок и стала копаться в нем. Затем она вынула из него мешочек поменьше и задумчиво понюхала его.

— Все так же свежа, как и в тот день, когда я сорвала ее, — пробормотала она. — Она росла между его белых ребер, а сейчас он старше меня, а она все еще сладко пахнет. Это… Эй, рыжебородый, спрячь. — Она бросила ему маленький мешочек, в котором, по-видимому, была щепотка сушеной травы. — Если когда-нибудь у вас будут серьезные неприятности с самим великим Мирдином Велисом — а это рано или поздно случится непременно, — помни, что это то, чего он не переносит. Больше я пока ничем не могу вам помочь.

Ее тон неожиданно сменился на жалобный, старческий, ноющий:

— Не найдется ли у вас немного серебра, а? Всего одна монетка, но серебряная… очень мне пригодится, сами знаете, каждая денежка помогает старухе прожить еще немного… Ах! Благодарю, баро, спасибо тебе… а теперь, дети, позвольте мне немного вздремнуть. — Она выпроводила их из вагончика, с треском захлопнула дверь, и все трое оказались на ярком солнце. Оуэн снова понюхал волшебную травку. От нее шел странный сладковатый аромат, слегка напоминавший мяту. Он сунул мешочек за пазуху и рассмеялся.

— Ну что ж, Кайтай, похоже, что только наш необыкновенный друг Мирдин может прочесть эту вещь. Так что, я думаю, он ее и получит. Но ведь у нас еще остается наше золото, которое мы можем продать.

— Я надеялся… — пробормотал Кайтай, почти про себя.

Зельза внимательно посмотрела на Оуэна.

— Золото? — спросила она, насторожившись.

— О, одна-две безделицы из очень старого металла, — не моргнув глазом ответил Оуэн. — Мы отыщем в городе квартал ювелиров и сбудем его там. Нам нужны деньги — есть масса вещей, на которые я хотел бы немного потратиться: новый плащ, к примеру, и, быть может, игорный дом или что-то в этом роде, раз уж мы в таком городе.

— Можно я пойду с вами, послежу, чтобы вас не обманули? — тоном ангела спросила Зельза.

Оуэн захохотал.

— И уж ты постараешься вытряхнуть его из нас, не правда ли, красавица? — сквозь смех сказал он. — Ну-ну, к чему эта маска оскорбленной добродетели? Я знаю цыган и их страсть к деньгам. Собственно говоря, тут нет ничего плохого, но сегодня я не хочу расставаться со своей добычей.

— Ты хочешь приобрести на это золото кусок земли, верно, баро? — спросила Зельза тихо и зло.

— Возможно. Почему бы и нет?

— Рыжебородые! Все вы, рыжие, одинаковы, — сказала она, дернув плечом, — мечтаете привязать себя к клочку грязной земли, питаться травой и в конце концов лечь в эту же землю, чтобы удобрить ее. Вы все крестьяне. Мы, цыгане, свободны. Нам принадлежит весь мир, гахьо… и даже больше, чем мир. У нас есть все, потому что мы ничем не владеем. — Зельза взглянула своими сверкающими глазами прямо в глаза Оуэну.

— Я могу сделать тебя царем, рыжебородый, — медленно выговорила она. — Властелин маленького племени — это почти ничто. Но… мой господин. Это больше, чем ты мог бы ожидать, воин. Зачем тебе земля, Оуэн из Маррдейла. Стань цыганом, Оуэн. Быть нищим цыганом лучше, чем быть королем у гахьо… А ты станешь королем цыган.

На мгновенье Оуэн забылся, зачарованный темным огнем глаз Зельзы: у него перехватило дыхание. С усилием он овладел собой и улыбнулся:

— О, это неоценимое предложение, мадам, но…

— Но? — Зельза метнула взгляд кобры.

— Но мы дали слово волшебнику, — продолжал он, — тому самому Мирдину Велису. Он недавно выручил нас, а взамен ему нужно лишь чуть-чуть нашего времени, и мы, конечно, сделаем, что он просит.

— Ему нужно не только наше время, Оуэн, — с похоронным видом заныл Кайтай. — Он требует и книгу тоже.

— Книгу — да. — Оуэн развел руками. — Плохо, конечно, но, быть может, будут и другие… на таком языке, который можно прочитать. Мы ведь обещали сослужить ему эту маленькую службу, верно?

Зельза все еще глядела горящими глазами на Оуэна. Медленно ее сжатые пальцы разжались, и она вздохнула.

— Ладно, — сказала она, — но после…

— О, после будет время поговорить и о другом, — заверил ее Оуэн. — Теперь о ювелирах. Где могут быть их лавки?

— Пошли, — сказала цыганка и двинулась вперед мерным цыганским шагом, показывая им путь по узким улочкам города.

Много времени спустя все трое показались на пороге темной лавки на улице ювелиров. Позади был длинный, изнурительный торг, тяжелый даже для Зельзы, искушенной в подобных делах. Ювелир, слывший самым богатым и опытным в гильдии, был поражен ценностью товара. Он справедливо счел его происхождение сомнительным: столь старые изделия были очень редки.

Все же, через некоторое время, они ударили по рукам и получили свое: во-первых, мешок золотых монет и, во-вторых, деревянную табличку с печатью ювелира. Она обязывала последнего выплатить им хороший процент от стоимости редких камней и оставшегося металла после того, как ювелир окончательно продаст их или закончит переделку. Недоверчивая Зельза хотела было получить с него все деньги сполна, но это была огромная сумма, даже при всем мастерстве ювелира сбивать цену. И хотя Зельза не доверяла порядку заключения сделок, принятому у городских жителей, в конце концов она все же сдалась: ювелир позвал свидетеля, поставил на деревянной табличке свою печать и печать гильдии и поклялся очень древним божеством.

— Теперь ты действительно богатый господин, — сказала Зельза, когда они вышли на улицу, — а говорил — пара безделиц. Кого ты ограбил, рыжебородый?

— Об этом лучше не спрашивать, — зашептал Кайтай.

— Здесь хватит на дивный кусочек земли на побережье в Марионской долине… — задумчиво сказал Оуэн.

— Земли! — огрызнулась Зельза.

— Оуэн, завтра мы идем к Мирдину Велису, — сказал Кайтай. — Возможно, после этого нам уже не понадобится никакой земли. Может быть, нам потребуется лишь по полоске с человеческий рост. Я боюсь этого колдуна, дружище.

— Честно говоря, я тоже, — ответил Оуэн, — но сделка есть сделка. По крайней мере, нужно понять, чего он хочет. А пока у нас полные карманы денег и у меня жажда, так что сначала пойдем выпьем по капле, а потом посмотрим великий город и поищем, как в нем можно нагрешить.

— Я уже много чего знаю об этом городе, — сердито сказала Зельза, — может, даже слишком много. А вино есть у меня в кибитке, Оуэн.

— Но я родом из Марионской долины, мадам, — ответил Оуэн, — а мы известны тем, что всюду суем свой нос и любим посмотреть мир, бываем то там, то здесь. К тому же я так толком и не видел этого города — я был мальчишкой, когда побывал здесь. Здесь несомненно есть и такие места, которые мальчишке не были интересны.

Кайтай вздохнул. Он заметил безумный блеск глаз Оуэна и вновь с раскаяньем вспомнил день, когда он дал своему другу попробовать заветной травки. Не нужно было много знать, чтобы понять, что жажда Оуэна была желанием вернуть душевный покой и мир, хоть на миг найти забвение в винной чаше. Оуэн искал освобождения от мечты, видения, которое приносит с собой гафта, а Кайтай знал, что такое невозможно.

— А я не хочу смотреть на чужую жизнь, — сказал он. — И город этот мне не нравится. Я не рожден жить среди высоких домов.

— Я тоже, — проговорила Зельза. — Пошли с нами в табор, Оуэн.

— Вы идите, — сказал он, — я приду позже. Ты, Кайтай, можешь попытаться прочесть свою книгу, пока я погуляю по городу. А Зельза пусть снова тебе погадает — Он усмехнулся. — Не бойтесь, я вернусь. Мне не хотелось бы пропустить завтрашнюю встречу.

3

Когда в городе стало темнеть, Кайтай попросил хозяина гостиницы внести в комнату свечи. Он разложил рукописи прямо на деревянном столе и запер дверь. Затем зажег свечи и курильницу с благовониями, от которой пошел странный резкий запах. Кайтай закрыл ставни. Завернувшись в свой истрепанный плащ, он лег грудью на стол, внимательно вглядываясь в полустертые угловатые значки старинной книги. Желтое лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы дрожали, когда он время от времени переворачивал листы.

Внизу, перед гостиницей, высоко взвивалось пламя цыганского костра, и нараставшие волны музыки проникали даже сквозь плотно закрытые Кайтаем ставни. Цыгане давали представление для собравшихся в таборе людей — и местных жителей, и пришельцев из разных мест. Разодетые, чопорные люди из западного Парата, стройные, почти нагие темнокожие жители Морских островов в одеяниях из перьев и городские жители: толстые купцы, элегантная знать, ремесленники с учениками, воры-карманники — все были внутри круга. И многие уходили с облегченными кошельками. Одним там предсказывали судьбу, другие смотрели на трюкачей или танцоров или хлопали цыгану, выводившему на помост толстого медведя. Большинство из смотревших представление бросали деньги, а с тех, кто не бросал, легкие на руку цыганки умудрялись все же взять цену каким-либо способом.

Молча глядя на все это, на пороге кибитки стояла Зельза. Она ждала.

А высоко в гостиничной комнате, за закрытыми ставнями, Кайтай бормотал, по временам царапая одно-два словечка на табличке, и переворачивал листы книги.

Луна была низко, и ночная жизнь города наконец замерла. Теперь по табору бродило уже меньше людей. Кайтай в своей комнате откинулся на стуле, глядя на свечи, которые уже почти прогорели. Он глубоко вздохнул и медленно опустил древнюю рукопись обратно в мешок. Затем поднялся, задул все свечи, кроме одной, и раскрыл ставни. Далеко внизу угадывались очертания цыганских повозок. У одной из них он разглядел застывшую фигурку — это была Зельза.

Кайтай вышел из комнаты, прошел по узким коридорчикам и кривым лестницам гостиницы и оказался на улице. Шел он медленно, с опущенной головой, поминутно трогая свой нагрудный амулет.

Зельза услышала его шаги и повернулась навстречу. Зеленым огнем сверкнули ее глаза в темноте ночи, подсвеченной лишь пламенем костра.

— Он скоро придет, твой ненормальный приятель, — сказала она. Она не спрашивала, а утверждала.

— Он не более ненормальный, чем я, — сказал Кайтай. — Я тоже думаю, он вернется. Если, конечно, не получит нож под ребро в каком-нибудь притоне.

— Нет, — ответила Зельза.

— Я верю тебе, — сказал Кайтай, — у тебя, должно быть, особое зрение. Женщины моего народа тоже обладают таким. Но у них это бывает раз в жизни.

— У нас тоже, — резко ответила Зельза. — Только один мужчина открывает это зрение. Неважно, сколько было любовников, мужей, которых ты… но это — только для одного.

Кайтай кивнул. Спустя минуту он произнес:

— Он напьется.

— Я и это знаю.

— А в этом виноват я, леди, — сказал Кайтай. — Однажды, не так давно, по моей вине он увидел то, чего ему не надо было видеть. Теперь ему иногда поют призраки.

— Расскажи мне о нем, — попросила Зельза. — Как вы встретились? И где та земля, откуда он родом, эта Марионская долина?

— Я встретил его далеко отсюда, на востоке, — медленно заговорил Кайтай. — Я был совсем один, меня изгнали из моего племени… На это были причины. Он тоже был один, но он обладал сокровищем, которым поделился со мной.

— Что это за сокровище?

Кайтай лукаво усмехнулся:

— Вода, леди. Это было в тех краях, которые люди зовут Пустынными Землями и где мех с водой стоит дороже мешка драгоценностей. Так мы стали братьями. А что до его страны, то я никогда не видал ее, но он временами говорит о ней. Это гористая страна со множеством маленьких долинок. Она находится на побережье, к югу, может быть, за тысячу лиг отсюда. Я думаю, жители его страны похожи на него. Очень вероятно, что они рыжие… признак, который считается несчастливым у моего народа. Они много поют, весьма любят приврать, и если соберутся трое из них, то не обойдется без драки или хвастовства. У них нет ни богатств, ни власти, но они отлично сочиняют стихи.

— Он бы хорошо пришелся к табору, — сказала Зельза.

— Сомневаюсь, леди, — ответил Кайтай. — Во-первых, как человек из долины, он не может ни подчиняться, ни править. А во-вторых, мне кажется, он влюблен в призрака, и земные женщины перестали его волновать.

Зельза задумчиво поглядела на Кайтая.

Где-то в темноте улицы, идущей от площади, заслышалось далекое пение. Поющий не вполне уверенно выводил мелодию, но пел даже громковато для такой узкой улочки. Затем послышался лязг ставень, яростная ругань, сопровождаемая звуком выплеснутой воды. Пение прекратилось. Через минуту перед табором возникла фигура, которая неверным шагом направилась прямо к костру.

— Друг мой, — забормотал Оуэн, уставившись на Кайтая, — добр… ое… утро, милл… чародей. Как… дела с… чтением?

— Плохо, — ответил Кайтай. — А как дела с осмотром города?

Оуэн неопределенно хмыкнул.

— Нормально. Пили много… Хорошо, что не взял оружия. Кажется, здесь запрещено носить… оружие. Матрос, там… у доков, вспылил из-за какой-то девчонки, танцовщицы… кажется. Пытался меня прирезать. Стражники взяли его, и он попал в тюрьму за ношение ножа… — Оуэн усмехнулся и поднес к свету руку, разглядывая ушибленную ладонь и длинный порез на запястье. — А того, наверное, найдут, если ему не свернули голову. В общем, чудесный вечер.

— Я вижу, — заметил Кайтай, потихоньку улыбнувшись.

— У меня есть средство от пореза, — сказала Зельза, — если…

Оуэн посмотрел на нее, будто впервые увидел. Затем покачал головой и попятился:

— Благодарю, любезная мадам… но… я ни в чем не нуждаюсь. На мне все быстро заживает. Мне ничего не нужно… только… еще вина. Кайтай, сколько я ни пью, призраки… все еще здесь. — Он затряс головой. — Кайтай, Кайтай… я должен… туда вернуться. Мне надо… снова принять эту твою проклятую травку. Снова увидеть…

Кайтай покачал головой:

— Нет, друг Оуэн. Гафта уносит человека в сновидения, но только по одному разу в каждую из его прошлых жизней. Тот сон уже не вернуть. Никогда.

— Колдун, — пробормотал Оуэн, — тот чертов колдун. Он обещал вернуть меня туда… а иногда я слышу звон колокола… Царица табора, в твоем красочном дворце… на колесах не найдется ли пары кувшинов вина?

— Зайди. — Зельза повернулась и поднялась по ступеням в кибитку. Внутри засветился огонек, и желтый свет заструился из открытой двери. Оуэн, осторожно ступая, последовал за ней, но, запнувшись на пороге, с грохотом упал внутрь.

— Уф! — послышался изнутри его голос. — Прошу прощения, мадам. Но где же вино…

Зельза темным силуэтом появилась на пороге и сверху вниз посмотрела на Кайтая.

— Я дам ему цыганского вина, которое прекратит все сновидения, на время, — тихо сказала она. — Оставь его мне.

Кайтай медленно пошел сквозь тьму обратно в гостиницу, по коридорам и наверх, в свою комнату. Свеча почти совсем догорела — осталось только слабое желтоватое мерцание в лужице воска. Он закрыл дверь и сел на кровать. Глаза его не отрываясь смотрели на мешок, содержавший непрочитанную рукопись. Когда свеча потухла, он медленно откинулся назад, заложив руки за голову.

4

Дом Мирдина Велиса стоял на остроконечном мысу, врезавшемся далеко в бухту Мазайна. Со стороны города дом ограждала высокая гранитная стена — под ней проходила дорога к причалам, уже с утра забитая повозками и телегами, матросами и торговым людом. Две другие стены круто обрывались в черную воду, из которой угрожающе поднимались острые, как пики, старинные сваи. Это был не тот дом, в который легко войти: ходили слухи, что когда-то давно предприимчивые воры попытались проникнуть в него, но им был оказан соответствующий прием. После этого, в течение многих лет, никто не осмеливался красть у Мирдина Велиса.

Дом был очень старый, и никто не мог бы точно назвать время его постройки, кроме того, что он, возможно, был старше самого города. Это было высокое мощное строение из черного гранита, изощренно украшенное письменами на загадочном языке и изваяниями невиданных в природе зверей. Окон в доме не было, если не считать небольших стрельчатых оконцев на башне. Временами в них вспыхивали разноцветные огни, и рыбаки, заплывавшие в бухту, старались держаться подальше от этих пугающих маяков.

Вокруг дома был сад с редкими травами и деревьями, выращиваемыми для нужд, объяснение которым мог дать только сам Мирдин Велис. Слуги были неразговорчивы — те немногие из горожан, кому доводилось видеть их вблизи, сомневались, способны ли те вообще говорить. Неизвестно, были ли у них языки, но они, определенно, никогда не пользовались ими — молчаливые, всегда закрытые капюшонами, они беззвучно ухаживали за садом и работали в доме. Оказываясь в городе с каким-нибудь простым поручением, они ни с кем не говорили, а молча указывали костлявыми пальцами на то, что им было нужно.

Сам Мирдин Велис жил в этом доме так долго, что даже старейшие жители города не помнили, когда он там поселился. Выглядел он во все времена одинаково — с нестареющим лицом и фигурой юноши. Все правители Мазайна пользовались его услугами, и, должно быть, советы его были хороши, ибо Мазайн был богат, крепок и никакому врагу не удавалось взять верх над этим городом.

Помогал он и другим жителям города. Поговаривали, что любой мог обратиться к Мирдину Велису со своей нуждой или просьбой, и его желание исполнялось, однако за это всегда взималась соответствующая плата. Ее платили не деньгами, но чем — никто не мог сказать с уверенностью. Когда у Мирдина кончались деньги, он расплачивался за свои покупки золотом в новых, сверкающих слитках. Так что, видимо, он занимался своим необыкновенным ремеслом не ради денег.

Однако люди приходили к Мирдину только в случаях крайней нужды и почти никогда не посещали его вторично. Маленькая, выкрашенная красным дверь в обращенной к городу гранитной стене, служившая единственным входом в дом, открывалась очень редко.

Но сегодня был пятый день, и перед красной дверью стояли Оуэн и Кайтай. Они ждали.

— Однако он не спешит, — сердито заметил Оуэн. На нем был новый плащ, отличная кожаная туника, и борода его была аккуратно подстрижена. С утра он выпил пару стаканов живительного напитка, сваренного одной старой цыганкой, и теперь почти не чувствовал головной боли. Но настроение у него было отвратительное, и совсем не от похмелья.

— Нечего сказать, ты доказал свою дружбу, стоило мне только напиться, — ворчал он на Кайтая. А тот только улыбался чуть шире обычного.

— Оставил меня в когтях этой ведьмы цыганки, — продолжал Оуэн, наполовину про себя, — только великая праматерь знает, что она со мной сделала или, во всяком случае, могла бы сделать. Она мне давала что-то в огромной кружке, наверное зелье. Скорей всего, оно заговоренное, и теперь со мной что-нибудь случится.

— Но спал ты тем не менее хорошо, — отозвался Кайтай.

— Верно, — согласился Оуэн, — никаких призраков… Кайтай, ты, конечно, не виноват, но лучше бы я не трогал твоей травки.

— Не забывай, — хмуро заметил Кайтай, — он, там… за стеной, обещал снять с тебя это.

— Если я выполню, что он просит, — сказал Оуэн. — А ведь это может оказаться чем угодно. Всю жизнь меня дурачат колдуны и цыганки… Эй! Ты слышишь? Кто-то там наконец проснулся. — И Оуэн снова забарабанил в дверь, пока изнутри не отозвалось эхо.

Красная дверь распахнулась, и за ней показалась фигура в плаще с большим капюшоном. Из-под капюшона на пришельцев уставились бесцветные, мертвые глаза. Затем встречавший поднял руку, поманил их и пошел в глубь сада.

— Нам надо идти за ним, я полагаю, — произнес Оуэн, и Кайтай последовал за другом в сад. Красная дверь тут же, за их спинами, сама собой затворилась. Сад был безжизнен — единственным звуком в нем был хруст гравия под ногами, когда Оуэн и Кайтай шли по петляющим дорожкам за своим странным провожатым. С обеих сторон стояли толстые пурпурно-зеленые растения, высокие, как деревья; некоторые — с диковинными блестящими цветами. Оуэн заметил, что в саду совсем нет птиц, и поглядел под ноги. И тут он увидел, что дорожка, по которой они шли, — вовсе не из гравия, а из чего-то похожего на плотно утрамбованную массу драгоценных камней. Кое-где с камнями смешивались белые обломки костей.

Они подошли к высокой, стрельчатой двери дома, и проводник прошел внутрь, не обернувшись на спутников. Они двинулись по широкой витой лестнице и наконец поднялись в залитый солнцем зал, где, стоя, ждал их чародей Мирдин Велис. Войдя, они сразу увидели его у высокого окна. Рядом с ним был Саймон. Проводник внезапно исчез, хотя пришельцы и не заметили, как он вышел.

Это был высокий, просторный и совершенно пустой зал. Мозаичный пол с диковинным спиральным узором отражал свет высоких окон и блестел холодно, как лед. Все помещение казалось странно холодным, несмотря на обилие солнечного света: откуда-то прилетал легкий холодящий ветерок.

Глядя на Мирдина Велиса, Оуэн заметил, что на него почему-то трудно было смотреть — реальный колдун был виден не так ясно, как когда-то его эфемерный образ. Кайтай тронул на груди амулет, но лицо его не выражало страха.

— Друзья мои, — заговорил Мирдин Велис глубоким приятным голосом, — подойдите, и мы поговорим о нашем деле. — Он улыбнулся, но Оуэн не почувствовал облегчения. Они подошли к чародею и остановились перед ним.

— Маленький колдун, — обратился Мирдин к Кайтаю, — ты не прочел книгу — я это знаю. Если бы прочел ее, ты не пришел бы ко мне. — Он улыбнулся шире: — Тогда я пришел бы к тебе просителем — из этой книги можно узнать очень многое. Помнишь ли ты свое слово? Дай мне книгу.

Кайтай медленно вытащил книгу и отдал Саймону, который, взяв ее в руки, раскрыл и поднес хозяину. Волшебник посмотрел в нее и кивнул.

— В ней содержится масса вещей, — помолчав, сказал он, — многие из них могли бы сделать тебя могущественным волшебником, маленький колдун. Но один-единственный секрет… только один, тот, который очень мне поможет… Этот секрет принесет вам большую выгоду, обоим.

Тут он пристально посмотрел на Оуэна своими древними глазами, в которых тот вдруг увидел бездну. Затем вновь заговорил:

— Поручение, которое я прошу тебя исполнить, ты можешь не выполнять. Я дождусь другого человека, и это не навлечет на тебя никакого зла с моей стороны. Но в таком случае я ничего не стану делать для тебя.

— Скажи, что это за поручение, — ответил Оуэн. — Как я могу дать ответ, не услышав, чего ты от меня хочешь?

— Ты возьмешь небольшой… предмет, — сказал колдун, — будешь тщательно оберегать его и доставишь в назначенное место далеко на западе. Там, на краю земли, ты поместишь эту вещь туда, куда я тебе скажу, и так оставишь. Вот и все.

— Звучит не так уж страшно, — задумчиво ответил Оуэн.

— На краю земли… — очень тихо повторил Кайтай.

— У меня есть карта, по которой вы без труда найдете дорогу, — сказал Мирдин Велис, — и не скрою, там вас ждут опасности, а помочь, как в тот раз, я не могу. Мне не подвластны те земли, и вам придется рассчитывать на собственную силу и изворотливость. А эти качества несомненно есть у вас обоих.

— Тогда договорились, господин мой волшебник, — объявил Оуэн. — Мы отправимся, когда прикажешь. И, по-моему, чем скорее это будет, тем лучше.

— По-моему, тоже, — ответил чародей. — Саймон, проводи этих смелых людей к причалу. Там ожидает небольшое судно, которое я недавно приобрел, — на нем имеется необходимый запас провизии. К тому же Саймон даст вам кошелек, и вы сможете купить в дороге все, что вам понадобится. Вам придется нанять матросов. По моему разумению, на этом корабле их потребуется всего четыре-пять.

Его странные глаза опять изучающе скользнули по ним обоим, он замолчал на мгновение, потом снова заговорил:

— Карту, показывающую путь, Саймон даст вам вместе со всем остальным, что вы должны будете взять. Она будет… готова… завтра. На это путешествие у вас уйдет не более полугода — туда и обратно. Сначала на корабле, к берегам земли, что лежит по ту сторону моря. Затем сушей до другого моря. Можно считать, что мы договорились.

Колдун отпустил их. Друзья молча вышли за бледным Саймоном из огромного дома, через сад, к двери на улицу.

И, только оказавшись на дороге, ведущей к причалам, Оуэн наконец заговорил.

— Саймон?

Тонкое лицо повернулось к нему, брови приподнялись.

— Ты тоже волшебник? — спросил его Оуэн.

— Я учусь Искусству у хозяина, Мирдина Велиса, — отвечал тот. — В мире нет никого мудрее и опытнее его. Но я уже научился многому и, надеюсь, когда-нибудь смогу сделаться чародеем не хуже его.

— Скажите, вы немианец? — вдруг спросил Кайтай, взглянув на Саймона. — Ваше произношение мне очень знакомо.

— Я там родился, — отвечал Саймон.

— Мы проезжали эти земли, правда давно, — продолжал Кайтай, — и тем удивительнее встретить человека из Немеи так далеко от тех мест.

Саймон продолжал шагать молча: он явно не был расположен к разговорам о своей родине. Они уже были на одном из тех длинных причалов, что опоясывали внутреннюю часть бухты. Справа находились лавки и склады; со стороны моря теснились суда всех размеров: одни были привязаны канатами, другие вытащены на берег. Перед ними возник каменный пирс, уходивший далеко в море, где пришвартовался небольшой корабль с высокими бортами, к которому и двинулся Саймон.

Это было простое крепкое судно с одной мачтой и треугольным парусом, имевшее, как заметил Оуэн, по восемь отверстий для весел на каждом борту. Он подумал, что если идти под парусом, то можно обойтись командой из пяти человек, но, чуть только ветер спадет, ему понадобится по меньшей мере дюжина гребцов. Оуэн решил, что Мирдин Велис, несмотря на многие другие его умения, не разбирается в морском деле или, возможно, он знает преобладающие направления ветров на пути в ту страну лучше, чем кто-либо другой.

Оуэн не был хорошим моряком, но ему приходилось плавать, и он знал кое-что об управлении парусами. Кайтай никогда не плавал ни на чем больше каноэ, и то только через реку. Саймон взбежал наверх по узкому трапу, и Оуэн последовал за ним. Кайтай, поколебавшись, все же решился и тоже медленно двинулся по доске, с опаской глядя вниз, на черную воду.

— Вы не держите часового на борту? — удивился Оуэн, оглядев палубу.

— Никто не тронет корабль, принадлежащий Мирдину Велису, — отвечал Саймон, — воров мы не боимся. Пойдемте в каюту. — Он пошел к корме и провел их внутрь корабля.

— Все очень удобно, — одобрительно проговорил Оуэн. — В этой обстановке я уже сейчас начинаю чувствовать себя важной персоной.

Саймон достал сундучок, который был под одной из коек, поставил его на стол и раскрыл:

— Здесь золото. Используйте его для подготовки к походу. Отплыть вы должны завтра вечером. Я еще приду, с картами и… этой вещью. — Глаза Саймона на миг побелели. Он направился к двери и на мгновение задержался на пороге.

— Я оставляю вас. Когда будете готовы, вы сможете найти матросов у Пер Зали, который держит таверну напротив причала. Он уже получил указание найти людей, из которых вы сможете набрать команду. Я приду завтра.

Он вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Таверна Пер Зали была довольно гадким местом даже по портовым меркам, и разномастный матросский люд, который увидел там Оуэн, был тоже не первого сорта.

— Я сделал все, что в моих силах, господа, — бормотал Пер Зали, толстый лоснящийся тип. — Всегда готов услужить его светлости. Он хотел, чтобы я нашел рабочих, и я привел, кого смог. Тут черта с два найдешь охотников плыть через море в ту сторону. Да их никогда и не было, кроме разве что пиратов… К тому же очень немногие хотят брать золото от его светлости, даже из вторых рук, осмелюсь вам сказать.

— Значит, они боятся его? — спросил Оуэн.

— Я бы сказал — да. — Пер Зали провел Оуэна в уголок, где, упав лицом в разлившуюся на столе лужу вина, посапывало какое-то обтрепанное существо. — Вот этот — первоклассный кок и вполне может работать, если его не подпускать близко к вину… А тот — Само, провел на море двадцать лет. Верно, парень? — «Парню» на вид было все восемьдесят, и он только глупо ухмылялся вместо ответа.

— Я жду капитана Ларра. Он водил большие торговые суда с севера… А вот и он. — Крепкий бородатый человек, который, к удивлению Оуэна, оказался трезвым, вошел в таверну и был радостно встречен Пер Зали.

— Он может все. Проложить курс по звездам, кулаками усмирить команду, когда требуется… словом, ребята, это тот капитан, который вам нужен.

Ларр хмыкнул. Оуэн, как мог, изложил суть дела, и Ларр кивнул, без малейшего воодушевления.

— Денег никаких не будет, кроме тех, что платит ваш хозяин, верно я понимаю?

— Он не совсем мой хозяин, — пояснил Оуэн, — но, видимо, не будет — только плата за плавание. Никакой добычи, если вы это имеете в виду. Мы, можно сказать, только выполняем одну небольшую миссию.

— Знаем мы эти путешествия по заданию колдунов, — проворчал Ларр, — но мне нужна перемена. Я возьмусь за это. Значит, мы должны доставить вас на дальний берег и дождаться вашего возвращения, верно?

5

Войдя в каюту, Оуэн с грохотом захлопнул за собой дверь. Кайтай, который сидел с посеревшим лицом на койке и смотрел в кормовое окно, обернулся к нему, и раздражение Оуэна сменилось удивлением.

— Дружище, тебя что, уже укачало? — воскликнул он.

— Видимо, это будет путешествие не из приятных, — произнес Кайтай мрачно. — Я, кажется, не переношу качки. И вряд ли смогу приспособиться к жизни на воде.

— Похоже, наша команда тоже, — ответил Оуэн. — Мы только что втащили на борт еще один ходячий бурдюк с вином, и в итоге у нас восемь человек. Есть несколько трезвых, а остальные должны протрезветь через день, когда мы будем уже в открытом море. Но если мы простоим здесь еще пару часов, все трезвые сбегут, несмотря на контракты. Здешние ребята не любят путешествовать в том направлении.

Едва он успел договорить, как снаружи послышался какой-то звук.

— Шаги по палубе, — сказал Кайтай.

Дверь каюты открылась, и вошел Саймон.

— Я вижу, вы готовы к отплытию, — сказал он.

— Вроде того, — заметил Оуэн. — Ты принес инструкции и… посылку, или как это называется?

— Здесь все, что нужно, — ответил Саймон. Он вынул свиток бумаги и квадратный ящичек, который оказался шкатулкой размером с человеческую голову, из гладкого темного дерева, густо украшенной витым резным узором. Саймон осторожно, будто она могла разбиться, поставил шкатулку на стол и развернул рядом свиток.

— Здесь описание пути, — сказал он. — Я слышал, что капитаном вы взяли человека по имени Ларр. Имейте в виду — ему нельзя слишком доверять. Однако он сможет разобраться в этих указаниях. Здесь сказано: до этого градуса на запад, пока не покажется мыс, напоминающий двускатную крышу. Затем на юг, через пять-шесть лиг откроется круглая бухта с белыми пляжами и цепь гор на материке, к западу.

Оуэн кивал, вглядываясь в грубо нарисованную карту. Он сразу увидел, что краска на ней свежая, будто ее рисовали совсем недавно. И еще он заметил, что надписи по краю были на том же языке, что и в старинной книге Кайтая, которая попала к Мирдину Велису.

— Это все было в той старинной книге, Саймон? — спросил он. — Быстро твой хозяин прочел ее, а?

Саймон поднял голову и с опаской оглядел Оуэна. Еще через мгновение он сказал, мягко:

— Ты ловкий и смелый человек, Оуэн из Маррдейла. Но будь же и мудр. Не задавай много вопросов Мирдину Велису, ибо за каждый вопрос взыскивается своя цена.

Саймон снова склонился над картой:

— Вот здесь корабль должен стать и ждать вашего возвращения. Не знаю, насколько вам удастся положиться на терпение и честность человека по имени Ларр. Он может бросить вас. — Саймон усмехнулся. — Если он это сделает, вам придется пробираться назад самим, а я не могу вам сказать, как это сделать. Но вот дорога, по которой вы пойдете после высадки с корабля. Через густой лес, к этому горному перевалу. Дальше — по пустыне, где нет воды и много опасностей. Затем вы выйдете к берегу другого моря — там стоит дом с золотой крышей и белой башней. В этом доме находится зеленый камень, в форме колонны, выше человеческого роста. Поставьте на этот камень то, что лежит в ларце, и уходите.

Оуэн снова кивнул и бросил взгляд в сторону шкатулки.

— Далековат путь для такой маленькой посылочки, — заметил он.

Саймон тонко улыбнулся:

— Мой хозяин велел сказать тебе, что место, к которому ты так стремишься в снах, находится по соседству с той белой башней.

Оуэн побелел и схватился за край стола. Минуту спустя он овладел собой, и к нему вернулся прежний румянец.

— Хорошая цена, — наконец сказал он.

— Неподалеку оттуда лежат сокровища, — продолжал Саймон, — совсем рядом с тем местом вы найдете больше золота и драгоценных камней, чем сможете унести, а также все, чего ни пожелаете. — И он выразительно посмотрел в сторону Кайтая.

— Ладно, договорились, — сказал Оуэн и протянул руку к шкатулке. — Ну, а здесь что?

— Нет! — Саймон быстрым, как нападение змеи, ударом оттолкнул руку Оуэна. — Осторожнее. Открывать нельзя, до того момента, когда вам придется… пока не придет время установить это на колонне из зеленого камня.

Кайтай не отрываясь смотрел на шкатулку, и его раскосые глазки потемнели и заблестело, а на лице застыл с трудом скрываемый страх.

— Оуэн, я вижу то, что скрыто, — проговорил он, — я вижу мертвое среди живого, смерть среди жизни. О, слуга волшебника, зачем ты положил… это… в шкатулку?

Саймон высокопарно кивнул:

— Может, лучше было бы, если бы вы ничего не знали. Но маленький желтолицый кое-что понимает, у него особое зрение. Поэтому он все узнал. В этой шкатулке череп Мирдина Велиса, который должен вернуться на то место, где родился волшебник. Больше ничего вам знать не нужно, для вашего же спокойствия.

— Так что же, Мирдин Велис — мертв? — воскликнул Оуэн.

— Я не сказал, что он мертв, — отвечал Саймон, — я сказал только, что в шкатулке лежит его череп.

В каюте установилась тяжелое молчание. Было слышно, как снаружи, на палубе, Ларр распекает кого-то из матросов, готовившихся к отплытию, но тишина в полутемной каюте была почти осязаемой, Саймон повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Оуэн свернул и убрал карту. Затем очень осторожно поднял шкатулку, поставил ее в стенной шкафчик и запер дверцу.

— Я не очень уверен, что мне все еще нравится это путешествие, — задумчиво проговорил он, потирая тыльной стороной ладони свою рыжую бороду. Кайтай в ответ только пожал плечами: он старательно избегал смотреть в сторону шкафа, где находилась злополучная шкатулка.

— Думаю, будет хуже, если ты откажешься, — сказал он. — И потом, в тех землях должно быть много интересного.

Когда солнце взошло, его косые лучи стали проникать сквозь решетчатые окна, оставляя на полу каюты узор из желтых отсветов. Солнечные зайчики прыгали и перемещались в разные стороны из-за качки. Разбуженный первыми лучами, Оуэн скатился с койки и теперь стоял лицом к корме, глядя назад по ходу судна. Горизонт был чист, а небо ясно. Но ветер, видимо, был хороший, потому что корабль шел очень быстро.

В дверь постучали, и Кайтай, разбуженный и недовольный, застонал и натянул одеяло на голову. Оуэн распахнул дверь: за ней, нетвердо держась на ногах, показался древний старик, которого накануне взяли коком.

— Не желают ли достойные господа позавтракать, — спросил он, кося глазами и слегка покачиваясь. От него сильно пахло кислым вином и рыбой, и вид его вряд ли мог пробудить у кого-то аппетит. Но на Оуэна действовал свежий морской воздух, и он улыбнулся старику.

— Как тебя зовут, кок? — спросил Оуэн. — И что это ты там приготовил?

— Чам, сэр. — Старик мотнул головой и улыбнулся. — Я думал, что ваша честь непривычны к жизни на море и не изволят сегодня есть много. Но у меня найдется всего по кусочку — все свежее, только что приняли на борт, перед отплытием. А другой господин не желает покушать?

Кайтай пробормотал невнятное ругательство на родном языке, даже не высунув головы из-под одеяла.

— Сомневаюсь, что он захочет, — ответил Оуэн, — но я бы съел чего-нибудь, дружище Чам. Постарайся и приготовь чего-нибудь получше, примерно на троих. А где капитан Ларр? Может, он позавтракает со мной, раз уж мой друг не может составить мне компанию.

— А, капитан… они уже откушали, — сказал Чам. — Запустили тарелкой мне в голову и сказали, чтобы я скормил все акулам. Потом посмотрели на солнце и пошли на свою койку, на носу, так что, наверное, теперь мы их часа два не увидим. Может, дама составит вам компанию, сэр?

Оуэн уставился на старика.

Через минуту он овладел собой и спросил:

— Дама? И что же это за дама, говори, старая ты свинья.

— Как? Та самая дама, что ваша честь изволили пригласить с собой в путешествие, для удовольствия, я полагаю, на что такие важные господа имеют полное право, тогда как простые честные матросы вынуждены проводить всю жизнь без женской ласки, которая облегчила бы им их тяготы…

— Что это за женщина? — заревел Оуэн. Чам слегка отступил, но уже не мог остановиться.

— Честному матросу остается только надеяться, что между плаваньями ему удастся найти где-нибудь в порту потаскуху и что она не украдет все его деньги. Между прочим, деньги, которые тяжело даются… Так что, сэр, дама будет с вами завтракать, или нет?

— Я сейчас убью этого бормотуна, — сказал Оуэн и вдруг дернул себя за бороду. — Черт побери…

Потому что в это мгновение дама появилась на трапе, ведущем с верхней палубы: она была в моряцкой куртке с капюшоном и держала мешок, который бросила на палубу. Это был весьма тяжелый мешок, и Оуэн понял, что дама оказалась здесь совсем не случайно.

— Ты… — Оуэн потерял дар речи и затряс головой. В ответ ему сверкнула улыбка Зельзы. Она посмотрела на свой мешок.

— Ты позволишь мне войти, рыжебородый? — ласково спросила она. И бросила Чаму. — Завтрак мне бы не помешал. Я провела ночь на палубе, в матросской куртке, и у меня разыгрался аппетит.

Беззубо улыбаясь, кок исчез в надстройке, где у него горела плита. Оуэн взял мешок Зельзы, вошел в каюту и швырнул его на койку. Она смиренно последовала за ним.

— Ты. — Он обернулся к ней, и глаза его яростно блеснули.

— Я узнала о готовящемся плавании от пьяного матроса, который отказался участвовать в таком безумном, как он сказал, предприятии, — тихо сказала Зельза. — К тому же кое-что я прочитала у тебя на руке. Поэтому я пробралась на корабль, как раз перед отплытием. По твоей руке я увидела, что тебе нужна будет помощь, спасение. Моя помощь.

— Но ты мне не нужна, цыганка, — хрипло ответил Оуэн. — Я не хочу, чтобы ты… плела вокруг меня свою паутину. Мне следовало бы вплавь отправить тебя обратно.

— Это верно, ты не принадлежишь мне, гахьо, — сказала Зельза, — ты принадлежишь ей. Женщине из волшебного сна… но твоя жизнь связана с моей. Ты это скоро увидишь.

Кайтай приподнялся на локте со своего места и, моргая, смотрел на них.

— О небесный медведь, как можно так громко каркать, когда человек страдает, — сердито проговорил он. — Оуэн, ты что, и цыганку свою с собой взял?

— Великая праматерь!!! — заорал Оуэн. — Она не моя, и я ее не брал!

Зельза улыбнулась.

— Тебе плохо, желтолицый? — спросила она.

— Я чувствую себя хуже, чем великий прародитель после того, как он проглотил мистическую ящерицу, — пробормотал Кайтай и вновь убрал голову под одеяло. Зельза быстро вышла из каюты, а Оуэн остался сидеть, опершись подбородком на руку и нахмурившись.

Через несколько минут появился Чам с подносом и кастрюлей, из которой валил пар. За ним шла Зельза: она аристократическим жестом отпустила старого кока, и тот, хихикнув, засеменил к двери. Цыганка налила полный стакан дымящейся жидкости из кастрюли и подошла к койке, где лежал Кайтай.

— Сядь, желтолицый, и выпей это, — повелительно сказала она.

— Ух! — произнес Кайтай, принюхиваясь. — Адское зелье. Воняет тухлой рыбой.

— Пей, — приказала Зельза. Сделав страшное лицо, Кайтай осушил стакан.

Спустя минуту его физиономия стала удивленной.

— Фу-фф! — сказал он, отирая рот. И чуть позже добавил: — Подействовало.

— Для всего есть своя травка, — невозмутимо сказала Зельза. — Есть трава от морской болезни, есть от бесплодия женщин и кобылиц, и даже имеется травка для не очень активных жеребцов. — Она посмотрела на Оуэна, а тот побагровел и с силой хватил кулаком по столу так, что подпрыгнула тарелка с едой.

— Поди ты к черту, женщина!

— Нет, рыжебородый, я не стану давать это зелье тебе, — ответила она. — И поешь. Похоже, старик довольно неплохой повар.

6

— Плыть придется довольно долго, даже при таком благоприятном ветре, — проговорил Оуэн, поглядев на раздутый парус. — К тому же у нас не хватает гребцов, и, если ветер спадет, мы будем дрейфовать и ждать. Но пока…

— Я никогда не видал в этих краях такого сильного и ровного западного ветра, — откликнулся Ларр, щурясь на заходящее солнце. Он держал перекрестный глубиномер, ожидая, пока свинцовый боб, качаясь, установится на нужной высоте. — Мы на прямом курсе, сэр.

— Это хорошо, — сказал Оуэн, — я не такой любитель мореплавания, чтобы посвятить этому остаток жизни.

— Там, куда мы плывем, вы будете искать сокровища, верно ведь, сэр? — Острый взгляд Ларра впился в Оуэна.

— Никаких сокровищ, — отвечал Оуэн. — Мы везем э-э-э… так сказать, послание, которое попросил доставить чародей Мирдин Велис. Мы отвезем его и вернемся назад. Вот и все.

— Добираться так далеко, в необитаемые земли… ради одного только послания? — Ларр с сомнением покачал головой.

Оуэн посмотрел на капитана и понял, что тот не верит ему. Ларр может быть опасен, если он рассчитывает на добычу.

— Изволите приказать снова повесить ваш гамак на задней палубе, сэр? — через минуту спросил Ларр. При этом он неотрывно смотрел на красный горизонт, и брови его были сведены, как будто он пытался там что-то рассмотреть.

— Да, — ответил Оуэн.

— Привести с собой на корабль такой лакомый кусочек и проводить ночи в гамаке на палубе… — продолжал рассуждать вслух Ларр.

— Я люблю спать на свежем воздухе, — хмуро оборвал его Оуэн.

— А ваш желтолицый приятель, — продолжал Ларр, — проводит ночи как лунатик, считая звезды. Что пользы в этих подсчетах, если мы и так знаем, где находится полюс?

— Он ученый человек, который все описывает, — объяснил Оуэн.

Ларр уже не слушал его. Он прикрыл глаза рукой и нетерпеливо закусил губу.

— Сэр… посмотрите туда.

— Там что-то есть… что это?

— Корабль, — сказал Ларр. Он заметно побледнел.

Оуэн различал только черную точку с вертикальным штришком на ней, но, похоже, Ларр видел значительно лучше его.

— Пиратское судно, с островов, — напряженно произнес Ларр. — А у нас горстка людей, и на борту нет даже катапульты. Если они нас заметят — мы погибли.

— Мы можем уйти от них, — сказал Оуэн, глядя вдаль.

— Не сможем, без десятка дюжих гребцов. С одним парусом от них не уйти, — ответил Ларр. — Они убивают ради удовольствия. Поверьте, я знаю это. — Он молитвенно сложил руки, пот выступил у него на лбу. — Пока что они берут западнее… Интересно зачем… Вы уверены, сэр, что на судне нет какой-нибудь вещи большой цены? Какого-нибудь сокровища, слухи о котором могли достичь ушей этих проклятых разбойников? Их шпионы повсюду, особенно в Мазайне…

— Кайтай! — заорал Оуэн и бросился вниз по трапу, прыгая через две ступеньки. Где-то в глубине души он вдруг почувствовал облегчение. Не нужно было больше беспокоиться о замышляющих козни матросах, таинственных шкатулках с вонючим отвратительным содержимым, черноглазых женщинах, посягающих на его свободу… можно больше ни о чем не думать, а всего только и нужно, что взять щит и топор и покончить все одним размашистым ударом.

— Кайтай! — Оуэн пинком распахнул дверь. — Вставай и бери оружие!

Он торопливо натянул кольчугу и подвесил поудобнее топор в кожаной петле. Затем повесил на спину щит, схватил стальной шлем и вернулся на палубу. Кайтай, поспешно бросив какие-то сложные астрологические вычисления, начал вооружаться; Зельза тоже вышла на палубу, не выказав при этом ни малейшего волнения.

— Они нас заметили, — закричал Ларр, вцепившись в руль обеими руками, — тысяча чертей, заметили и теперь поворачивают, чтобы перерезать нам путь. Мы погибли, господа.

Матросы собрались на палубе; слышались испуганные голоса. Оуэн осклабился на Ларра.

— Ты имеешь шанс умереть как мужчина, — выкрикнул он. — Эй, вы! — крикнул он команде. — Есть у вас зубы, чтобы бороться с этими скотами? Или вы овцы?

— Их очень много, сэр, — мрачно ответил один из матросов, — может, они обойдутся с нами чуть получше, если мы сразу выдадим им вас с вашими деньгами…

Оуэн замахнулся на него топором, и матрос попятился. Оуэн опустил топор и покачал головой.

— Овцы вы, овцы… — пробормотал он, — но мои овцы, и я съем на завтрак ваши ребра, если вы не сделаете, как я велю. — Он повернулся и посмотрел на море.

Видневшийся в отдалении корабль теперь приближался со спущенным парусом и, шедший на одних веслах, был похож на огромное насекомое, несущееся во взбиваемой веслами пене. Корабль Оуэна все еще нес натянутый ветром парус, и расстояние сокращалось с каждой секундой.

— Мы все же прикончим кое-кого из них, — пробормотал Оуэн. Он махнул Кайтаю: — Слушай, Кайтай! Пришло время вспомнить твое колдовство! Мы долго не продержимся против этих гиен. Давай испробуем пару твоих трюков.

— Я не знаю никакого колдовства против пиратов, — тихо ответил Кайтай, в ожидании схватки играя своим изогнутым мечом.

— Я видел, как ты занимался вызыванием и сменой ветра, — тут же отозвался Оуэн. — Слушай… мог бы ты вызвать ледяной ветер, прямо сейчас?

— А-а, — глазки Кайтая заблестели, — холодный ветер…

— И туман, — добавил Оуэн. — Густой морской туман. Но прямо сейчас.

— Если бог ветра из моей страны пойдет так далеко на запад… — Кайтай воткнул меч в деревянную палубу, отбросил круглый щит и резким движением выбросил руки вверх, к небу.

Казалось, из самой глубины легких он исторгнул странный, пугающий призыв, трубный, как волчий вой. Голос зазвенел — от него раскатилось эхо, и, пока оно еще звучало, Кайтай выхватил из-за пояса кинжал и яростно ударил себя в раскрытую грудь. Хлынула кровь. Он прижал к груди ладони, вновь протянул руки к небу и закричал. От этого крика вздрогнули и попятились матросы на палубе.

Прямо по курсу корабля появилось темное облачко, которое, казалось, росло. Попутный ветер внезапно стих, и треугольный парус бессильно обвис. Гик повернулся, и снасти задрожали, как струны гигантской арфы.

На палубу западали первые белые хлопья… снег! Оуэн содрогнулся, так как на палубу ложился вполне осязаемый и даже густой холод. Кайтай вскрикнул еще раз, затем трупом рухнул на палубу и остался неподвижен.

Зельза склонилась было над ним, но Оуэн оттолкнул ее.

— Не надо, — хрипло сказал он, — не трогай его. Я уже видел, как он проделывал такое… Смотри! Туман!

Ледяной воздух опускался на теплое море, и тут же вокруг судна стал подниматься густой, белый, как вата, туман, становившийся все плотнее, гуще… и вот не стало видно ничего, и другого корабля тоже.

— Теперь, — оглядев матросов, сказал Оуэн, — вы все… сидите тихо. Пираты могут пройти мимо. Даже если нет…

Усиленный тишиной и туманом, их ушей коснулся отдаленный скрип уключин, удары весел и мерный звук барабана. Все застыли в напряженном ожидании. И вдруг, неожиданно, все стихло.

— Они подняли весла, — пробормотал Ларр, покачав головой, — ждут, пока рассеется туман. Они поняли, что он ненастоящий…

— Тихо. — Оуэн прислушался. Вокруг была тишина. Но он знал: они были здесь, близко. Они выжидали.

— Эта амуниция тяжеловата, — произнес он вслух, ни к кому не обращаясь. Зельза и Ларр с удивлением наблюдали, как он стащил кольчугу и осторожно положил ее на палубу, чтобы не зазвенела. Он сложил шлем, круглый щит и сбросил башмаки. Полукруглый топор он укрепил на шее с помощью петли. Затем он взобрался на перила палубы.

— Бог-счастливчик, дающий удачу, — сказал Оуэн, потихоньку помянув древнего марионского божка. Говорят, что тот слышит шепот так же хорошо, как и громкие призывы. И, скользнув вниз по борту, Оуэн бесшумно, как выдра, погрузился в воду и уплыл прочь без единого всплеска.

— Бедняга не в своем уме, — сказал Ларр.

Никто не проронил ни слова.

Время шло. Туман стал понемногу рассеиваться. Солнце почти закатилось, и серое море теперь освещала низкая луна, висевшая в небе, как большая тусклая лампа.

— С ним покончено, — пробормотал Ларр, и глазки его вдруг плотоядно сверкнули в сторону Зельзы. Она ответила ему взглядом, в котором было больше холода, чем в море под килем. И вдруг она улыбнулась.

Голова Оуэна, мокрая, с прилипшими волосами, показалась за ограждением палубы. Сверкнула белозубая улыбка. Он зацепился топором за поручень и вылез на палубу.

— Клянусь богами, вода холодная, — улыбнулся он, отирая с бороды воду тыльной стороной ладони, — можно только посочувствовать этим беднягам.

Сквозь негустой туман от пиратского корабля доносились странные звуки: сначала это был вопль страха и злобы, затем проклятия. Послышался сильный всплеск и какой-то не вполне понятный, шум.

— Я прорубил у них дыру у носа, достаточно глубоко, чтобы образовалась приличная течь. — Оуэн ухмыльнулся. — А потом, когда они бегали и пускали стрелы в то, что они считали морским дьяволом, я проплыл вдоль судна и снова пустил в дело топор, на этот раз на корме. Слышите! Я ручаюсь, что они наполняются водой и с кормы, и с носа, а у них слишком много людей, чтобы оставаться на плаву… и к тому же слишком много награбленного добра.

Кайтай поднялся на ноги и неверно стоял, опираясь на перила.

— Они тонут, — спокойно заметил он. Затем взглянул вверх. — Возьми их себе, о небесный медведь.

— Больше похоже, что они попадут к морскому царю, — злобно рассмеялся Ларр. Теперь, когда опасность была позади, мужество вновь вернулось к нему.

Постепенно, порывами, возвращался и ветер. Парус зашумел, и корабль медленно пошел прежним курсом. Над темным морем повис отдаленный крик; затем все смолкло.

7

Трое мужчин сидели на корточках в тени, на полубаке. Чам нарезал овощи для рыбного супа, который он собирался готовить к ужину, — одному из матросов удалось наловить рыбы. Капитан Ларр сидел полузакрыв глаза и жевал свою излюбленную жвачку из наркотической травки, очень популярной у моряков. Рядом с ним сидел чернобородый матрос, который был известен просто под кличкой Нож и, по-видимому, не имел другого имени. Отсутствие у этого человека языка, очевидно, не позволяло ему назвать свое настоящее имя, даже если оно у него и было.

По-прежнему дул сильный западный ветер — матросам было практически нечего делать, хотя Ларр и старался все время занять их какими-нибудь работами на палубе или мелким ремонтом.

— Ты много бываешь в кормовой каюте, — сонно проронил Ларр и задвинул жвачку за щеку.

— А? — Чам поднял голову от своих овощей, и на лице его появилась бессмысленная улыбка. — Ах да, верно, я хожу в кормовую каюту, ношу господам их обеды и всякое другое…

— Ты видел, где они его держат? — спросил Ларр, по-прежнему не раскрывая глаз.

— Держат — что, сэр?

— Золото, — мягко отозвался Ларр, — или, может, карту сокровищ, или что-нибудь в этом роде. Ведь не ради же поручения какого-то колдуна пустились они в это безумное путешествие.

— Вы думаете, у них при себе много золота? — живо спросил Чам и показал остатки зубов в лисьей улыбке.

— Ты бы взглянул, кок, когда никто из них не видит. Они ведь не всегда бывают в каюте… — лениво предложил Ларр, — просто посмотри, где оно и — что это. Может, удастся заполучить оттуда кое-что и для горстки бедных морячков, таких, как мы с тобой… Самому мне трудно заглянуть в каюту: у меня там нет никакого прямого дела. И мне неохота, чтобы краснобородый размахивал передо мной своим проклятым топором, а желтолицый урод наслал на меня какого-нибудь дьявола. А чертовка — бесовски хороша, — но мне сдается, если ее раздразнить, она будет поопасней их обоих.

Чам кивал, потихоньку хихикая.

— Я постараюсь, сэр, — прошамкал он. — Но я только взгляну. Все, что вы сказали об этой троице, — правда, и мне бы не хотелось, чтобы они ополчились на нас. Но просто посмотреть, что у них… мне, может, и удастся.

Ларр хмыкнул:

— Попытайся, кок. И расскажи мне, что увидишь, ладно? И пусть это будет между нами. Здесь только мы и старина Нож, который никому ничего не сможет сказать. А? — Он шутливо ткнул Ножа под ребра. — И он не научился писать до того, как ему выдернули язык за то, что слишком много говорил, верно, Нож?

Чернобородый издал гортанный звук, выражающий согласие. Ларр откинулся назад и снова закрыл глаза, а Чам продолжал резать овощи. Только теперь глаза старого кока вспыхивали при каждом взмахе ножа.

Чам воплощал идеи сразу или никогда. Ему удалось осуществить свой замысел в тот же день, когда Оуэн, Кайтай и Зельза расположились отдохнуть на шканцах у мостика. Оуэн достал свою маленькую арфу и наигрывал какую-то ненавязчивую мелодию. Пел он не очень хорошо, но слушателей захватила старинная баллада, которую он помнил со времен детства и теперь пел негромко, на древнем языке марионцев. Зельза сидела и слушала, а Кайтай облокотился на перила палубы и смотрел в море.

Тем временем Чам рылся в каюте. Если бы кто-то и застал его там, он мог сказать, что занимается уборкой.

Чам был полон энтузиазма, хотя ему и не хватало опытности в воровских делах. Тем не менее шкатулка, стоявшая в бюро, даже не была спрятана. Он заметил там же бумажный свиток, но Чам не умел читать, и к тому же он успел уже позабыть идею Ларра о карте сокровищ. Все, что оставалось в затуманенном старом мозгу Чама, была смутная мысль о золоте. Имея много золота, можно купить много вина. Он подумал, что этого золота ему бы хватило надолго.

Он приподнял шкатулку, пытаясь оценить добычу на вес. «Тяжела, — подумал он, — наверное, полна кругленьких монеток…» Вдруг снаружи послышался шум, и он быстро завернул шкатулку в одеяло, которое сорвал с койки.

Он на руках выволок укрытую шкатулку из каюты и затрусил со своей ношей дальше по палубе. «Одеяло надо проветрить, — сказал он себе. — Это я отвечу, если спросят».

Но никто не спросил.

Матросы спали на полубаке, с подветренной стороны. Обычно они укладывались в ряд, заворачиваясь в одеяла или в темную от старости парусину. Там невозможно было найти место, чтобы рассмотреть добычу, но, когда прогорела крохотная керосиновая лампа, подвешенная сверху на брусе, на полубаке воцарилась полная темнота. Чам мог бы что-то разглядеть в слабых лучах пробивавшегося в люк лунного света, но он предпочел исследовать содержимое шкатулки на ощупь. Там наверняка золото, и он спрячет его в своем одеяле, а шкатулку поставит на место, и никто ничего не узнает. Так подумал Чам и подавил ликующий смешок.

Поутру Чама нашел матрос по кличке Нож. Старик лежал под скомканным одеялом, костлявой рукой прижимая к себе закрытую шкатулку, так, что виден был только ее уголок. Одеяло было темным и заскорузлым, и струйка крови протекла по палубе. Нож приподнял край одеяла и посмотрел внутрь. Он отшатнулся и быстро снова накрыл то, что было скрыто. Больше на полубаке никого не было — Нож быстро нагнулся и схватил шкатулку, после чего поспешил к своему спальному месту, где и открыл ее. Затем он вышел на палубу и отыскал капитана.

Через несколько минут Ларр втолковывал сонному Оуэну.

— Он без головы, — говорил Ларр, и пот каплями выступал у него на лице. — Нет не только головы, но и других частей тела. Как будто… будто он съеден заживо. И при этом совсем без шума, так говорят остальные… что это? Что это у нас на судне, сэр?

Оуэн пошел посмотреть и вернулся назад. Его тошнило. Зельза стояла в дверях каюты, а Кайтай заглянул ей через плечо с палубы.

— Может, лучше ты взглянешь, Кайтай, — предложил Оуэн, — если твой желудок в состоянии выдержать это. Что бы это ни было, это не слишком аппетитно, друг. — Зельза двинулась было за Кайтаем, но Оуэн выбросил вперед руку, пытаясь остановить ее. — Нет, тебе нельзя.

— Я видала вещи, от которых твоя борода вмиг поседела бы, гахьо, — скривившись, ответила цыганка. Затем она опустила взгляд на его руку, державшую ее за локоть. — И все же это первый раз, когда ты дотронулся до меня.

Оуэн, сжав губы, убрал руку.

— Иди и посмотри, если ты так этого хочешь, — ледяным тоном ответил он. Он пошел в каюту и тяжело опустился на стул.

Через минуту вернулись Зельза и Кайтай. Оба они были явно потрясены. Слышно было, как снаружи испуганно шумят матросы, столпившиеся у грот-мачты, — ни у кого из них не хватало мужества вернуться на спальные места.

— Во всем этом чувствуется какая-то мощная злая сила, — заговорил Кайтай. — Не знаю, что убило старика, но это было что-то весьма необычное. Это не могло быть… Может, огромная крыса. Нет… — Он покачал головой.

— Я знаю, как выглядят отпечатки человечьих зубов, — заявила Зельза, — я видела эти отпечатки.

— Человек? — нахмурился Оуэн.

— Кто-то из команды… — Кайтай взглянул на Зельзу, — может, оборотень. Человек-зверь. Такие встречались среди моего народа.

— Ни у кого из команды нет этих признаков, — тихо ответила цыганка. — Когда мы шли назад, я посмотрела их руки. У этой болезни есть свой знак, желтолицый.

Все трое переглянулись.

— Один из нас?.. — спросил Оуэн.

— Нет, и на наших ладонях этого нет, — сказала Зельза. — На этом корабле завелся демон.

— Господин Оуэн! — послышался снаружи голос Ларра. Оуэн встал и распахнул дверь. Ларр стоял немного впереди сбившихся в кучу матросов, угрюмо глядя в сторону полубака. Он опирался на абордажную пику, сжав ее так, что суставы его пальцев на рукоятке побелели.

— Господин Оуэн, — снова выкрикнул Ларр, — мы боимся.

С минуту Оуэн смотрел на него из-под нахмуренных бровей, а потом хрипло рассмеялся.

— Я тоже боюсь, капитан, — ответил он, продолжая улыбаться, — но вот чего бояться — я не знаю. Назови имя демона, и мы призовем его к ответу. Что убило кока?

— Верно. — Один матрос, посмелее, выступил вперед и встал рядом с Ларром. — Что убило старого пьяницу и съело его как селедку?

— Кто-то из вас, — раздался обвинительный голос из гущи матросов.

— Мы полагаем, господин, что это сделал один из вас, — ухмыляясь, заявил Ларр. — Слуга чернокнижного дьявола, Мирдина Велиса. Вы говорили, что везете его письмо, в то время как всякий знает, что этот посланец ада способен превратиться в птичку и лететь, куда пожелает, и сам отнести все свои письма. Вы не курьеры Мирдина Велиса. Вы — его охотники. И охотитесь вы за человеческим мозгом и кровью.

За спиной Оуэна, как колокольчик, зазвенел смех Зельзы.

— Дурак, — сказала она Ларру.

— Это могла сделать и ты, ведьма, — темнея от ярости, закричал Ларр. — Ведьмы! Я вас знаю! Тянут соки из мужчин, а в постель не идут ни с кем: боятся потерять колдовскую силу! Ты ведь проводишь ночи в одиночестве все время, пока мы плывем, не правда ли, ведьма? Ни один из этих великолепных господ не удостоился попробовать твоего роскошного тела, верно ведь? А почему — если в этом нет колдовства? — Он обернулся к матросам, указывая на Зельзу абордажной пикой. — Кто из вас способен поверить в то, что такой лакомый кусочек можно оставить нераспробованным, если тут нет злого умысла?

Казалось, его странное рассуждение было воспринято. Матросы зашумели и начали осторожно продвигаться ближе.

— Придется вам, колдуны, попробовать за это водицы! — заревел Ларр. — Вы отправитесь за борт, и со всей этой чертовщиной будет покончено!

— Дурак, — снова произнесла Зельза ясным и чистым голосом. Однако теперь она не сводила глаз с капитана, и рука ее скользнула в складки плаща.

Ларр взмахнул пикой, целясь в Зельзу, и ее правая рука метнулась навстречу. Что-то сверкнуло в воздухе, и Ларр выронил пику с почти женским взвизгом. Из его плеча торчал длинный узкий нож.

Тяжелый рыболовный гарпун ударился о косяк двери над головой Оуэна, и матросы начали наступать со все более громкими проклятиями и с явно растущей уверенностью. Кайтай рванулся в каюту и выскочил обратно с оружием. Он держал топор Оуэна и свой арбалет.

— Держи. — Кайтай вдавил топор в ладонь Оуэна и одновременно поднял арбалет и пустил стрелу.

Один из матросов со стоном упал, а топор Оуэна взвился в воздух, когда тот пошел на толпу матросов.

Зельза тоже вбежала в каюту и вернулась назад: теперь в ее руке было три фута сверкающей стали. Это был один из клинков, украшавших стойку с оружием в каюте. Она держала его низко, направив вперед, и острие описало зловещий круг, когда она встала рядом с Оуэном. Было ясно, что она знает, как обращаться с оружием, и, когда неосторожный матрос попытался приблизиться, Зельза доказала свое умение быстрым змеиным ударом. Нападавший взвыл и в брызгах крови покатился по палубе.

После этого остальные стали отскакивать проворнее. Основная масса нападавших начала отходить на полубак, где они снова собрались в кричащую, проклинающую, злобную толпу. Ларр сидел на палубе, прижимая раненую руку к перилам, и хрипло кричал в сторону защищавшей каюту троицы:

— Дьяволы! — Он сплюнул и застонал. — Если так, то вы не продвинетесь дальше ни на йоту, черт вас побери! Мы спустим паруса и пойдем обратно на восток… если понадобится, то и на веслах! Ваш заговоренный ветер вам не поможет при спущенных парусах! Эй вы, матросы… к шкотам! Спустить грот и готовься к смене галса…

Но большинство шкотов шло от шканцев, поэтому путь проходил ближе к каюте, чем того бы хотелось матросам. Один смельчак двинулся было вперед, но так и не достиг цели: просвистела стрела Кайтая, и он упал на шпигат, где и остался лежать вниз лицом.

— Теперь, ночью, — сказал Оуэн Кайтаю, глядя на толпящихся на носу матросов, — в темноте, они либо кинутся на нас, либо обрежут шкоты.

— Ночью будет луна, — отозвался Кайтай, — и мы можем держать факел, чтобы лучше видеть. — И тут лицо его озарила дикая усмешка. — Не думаю, что нам придется много беспокоиться. Кстати, друг Оуэн… — Он аккуратно прицелился, и арбалет пропел снова. Матрос, пригвожденный к переборке воткнувшейся в горло толстой стрелой, успел перед смертью только издать слабый булькающий вскрик.

— Кайтай, — Оуэн схватил друга за руку, — нет, черт побери!

— Утром мы должны увидеть землю, если, конечно, карта не врет, — ответил Кайтай, все еще ухмыляясь. — Нам не нужны больше эти свиньи. Позволь мне расправиться с ними, по одному, а потом ты уложишь тех, у кого не тонка кишка сразиться с нами в открытую. — Кайтай взглянул на Зельзу, и ее ответная улыбка была такой же безумной. — Может быть, и леди получит возможность наколоть еще одного-двух из них на свой кинжал, которым она так хорошо владеет.

— Не скажу, что мне это не по душе, — сказал Оуэн. — Но… нет, в этом не много чести. Слушай, я — воин, не знающий, кому служить, за моими плечами кража, я служу у чернокнижника на посылках — с меня достаточно бесчестья. Я не могу убивать этих кретинов просто ради удовольствия. — Он закусил губу, глядя на столпившихся матросов, и помолчал мгновение. Затем взорвался и продолжал злобным шепотом, как бы обращаясь к себе самому: — Разве мало их было вчера на этой проклятой пиратской посудине? Отправил людей в холодное море, не дав им возможности даже нанести ответный удар… как поганая крыса, прогрызшая им днище. Да уж, заступничество Луки нам необходимо. Человек должен исполнять свой долг… Но пусть эти собаки поживут еще немного.

— У этого парня сердце пташки, — с сожалением сказал Зельзе Кайтай. — Он никого не убивает, разве только иногда, когда рассердится. Этого мне не понять. Не один раз мы могли бы разбогатеть, если бы он мог хладнокровно убить человека.

Зельза рассмеялась:

— И вправду незачем убивать их. Завтра они вплавь доберутся до земли, какая бы она ни была, и устроят там засаду, а нам придется перебить их или умереть. Так что сейчас мы просто подарили им всего лишь еще один день их собачьей жизни. Оуэн, я не понимаю такого милосердия.

Он пожал плечами и повертел топор.

— Ты вообще мало что понимаешь, цыганка, — ответил он, не глядя на нее, а по-прежнему не сводя глаз с кучки матросов на шканцах, — а я… я понимаю еще меньше. Но… во сне я никого не убивал. Никто не убивал… в той стране.

— Опять эти слова, — сказала Зельза, — я их уже слышала. А у тебя на руке две линии там, где всем людям полагается иметь одну. Но я ничего не знаю о твоих снах, кроме того, что они, кажется, мешают тебе видеть вещи реального мира.

— Это было священное растение, — заговорил Кайтай, покачав головой. — Я не знаю… Я пользовался им не один раз, и оно не приносило вреда. А он… он увидел то, что ему нельзя было видеть.

— Друг, — холодно попросил Оуэн, — не надо об этом.

— Пусть она знает, — ответил Кайтай. — Она может прозревать вещи. Может быть, она разберется в этом получше меня.

Оуэн сжал губы. Через минуту он тихо произнес:

— Говори, если тебе так надо, маленький, не умеющий молчать колдун.

— Священное растение вызывает видения, — начал Кайтай, и Зельза кивнула.

— Я слыхала о нем, хотя мне не доводилось находить его, — сказала она.

— Оно встречается очень редко, даже в моей стране, — продолжал Кайтай. — У меня был мешочек с сухими плодами этого растения, и обращался я с ними очень бережливо. Затем, однажды, после того как я принял ягоду этого растения, моему другу стало любопытно.

Оуэн выдохнул с коротким смешком.

— Я увидел, как этот желтенький человечек спит, а на лице его играет такая улыбка, которой у него никогда не бывало наяву, — сказал Оуэн, — а позже, когда он вернулся к жизни, он заявил, что ему открылась… истина. Сказал, что знает больше о себе, о своей душе. Если она вообще у него есть, в чем я, лично, не уверен. — Оуэн задумчиво покачивал топором. — Далее я, по свойственной мне глупости, тоже стал алкать истины. А ведь я — вояка и вор, способный только штурмовать и резать глотки. Вообразил, конечно, что смогу стать мудрецом без особого труда. Решил проглотить истину в виде черненькой ягоды. Ха!

— Он съел ягоду, — сказал Кайтай, — затем, как это обычно случается, он заснул. Но… и в это он не верит. Он увидел свою прошлую жизнь. Нет-нет, друг не качай головой. У человека много жизней.

— Это сказки твоего желтого народа, — отвечал Оуэн. — Тут и одного раза больше чем достаточно.

— Я думаю, что он видел землю и людей, живших много веков назад, — продолжал Кайтай. — Но он оказался… очарованным той землей. Ему стало казаться, что это его родина, а он в долгой ссылке.

— Это реально. — Голос Оуэна зазвучал странной болью. — Оно существовало на самом деле… Место, откуда я родом. Я узнал его. Я узнал мой народ, и его музыку, и ее лицо… — Его губы искривились. — А теперь я даже не могу вспомнить ее имя!

— Она — далекое прошлое, — отчетливо выговорил Кайтай.

— Она живет сейчас, — упрямо повторил Оуэн. — Та земля существует. Иногда… — теперь он выглядел странно, — иногда мне кажется, что я сам и весь этот мир вокруг меня — даже менее реальны. Возможно, все, что касается того, кто я и что делаю, мне снится. Я не знаю. Но только если Мирдин Велис знает, где та земля, и его слово верно, то… мы, может быть, уже скоро попадем туда.

Зельза молча смотрела на него, и трудно было бы определить выражение ее лица.

— Я не знаю лекарства, — сказал Кайтай. — Ни у кого из мудрейших, кто пробовал эти ягоды, я не встречал ничего подобного. После употребления этих ягод мы отправляемся в другой мир, где цвета ярки, а формы неопределенны… насколько я знаю, это похоже на страну божеств. Некоторые там сходят с ума или умирают… Но такого результата я не мог предвидеть.

Кайтай рассеянно поиграл затвором арбалета и мрачно уставился в пол.

— Оуэн — мой друг, — вновь медленно заговорил он, — он ведь немного сумасшедший, был им и до того, как попробовал это растение. Посмотри, как сегодня он пощадил эту мразь. Я видел, как он уложил двадцать человек, а после пел над их телами погребальную песнь, очень красивую. Его народ постоянно поет, плачет и убивает — мне этого не понять, за исключением, конечно, последнего. У них нет ни алфавита, ни книг, но при этом они вечно в поисках мудрости, а найдя ее, ею не пользуются, а перекладывают ее в стихи.

Зельза рассмеялась:

— Это ничего, желтолицый. У вас свои обычаи. Но характер краснобородых мне и моему народу ближе, чем ваш. Кажется, я начинаю кое-что понимать.

Она повернулась к Оуэну.

— Я могу помочь тебе вновь увидеть эту землю, — сказала она, и он уставился на нее широко раскрытыми глазами. — Я могла бы, — повторила она, — но если все это и вправду далекое прошлое… если все на этой земле умерло много лет назад…

— Я знаю, что она живет сейчас, — упрямо ответил Оуэн. — Меня не покидает странное чувство… доказать это нельзя. Я могу только сказать, что знаю.

Зельза продолжала:

— А если я покажу тебе, что это не так, ты возненавидишь меня, будто это я убила твою страну своими руками. Люди часто наказывают того, кто несет им дурные вести. — Она дернула плечом. — Ладно, баро, если ты когда-нибудь захочешь, чтобы я для тебя прозрела и рассказала, что сейчас делается на той земле, о которой ты мечтаешь…

— Нет, — ответил Оуэн. — Не… сейчас, — он посмотрел на ют, — у нас нет времени забавляться видениями, когда нам готовы перегрызть глотки. Давайте пойдем в каюту и будем сторожить весь день, по очереди.

— В любом случае, они скоро придут в чувство, — сказал Кайтай. — Когда они увидят, что ты оставил их в живых, они, скорее всего, поймут, что сваляли дурака, послушавшись капитана.

— Так что же это за демон, что убил старину Чама? — вспомнила Зельза. — Если он вернется…

— У нас есть оружие, — ответил Оуэн. — Пойдем в каюту.

8

В этот день время тянулось невыносимо медленно. Солнце уже поднялось к зениту, а корабль шел по-прежнему: паруса были полны тем удивительным ветром, который не переставал дуть. Оуэн пошел в рулевую рубку и с помощью троса закрепил руль. Теперь он знал, что если они и собьются с курса, то не слишком. Мятежники собрались на носу и разговаривали там вполголоса, бросая косые взгляды на дверь каюты. Какой-то матрос попытался было проверить бдительность остававшихся в каюте и направился к ней. Он разделил участь того, что уже лежал на шпигатах со стрелой в горле. Страж и на этот раз был начеку.

Наконец солнце медленно зашло, и на закатном горизонте Оуэн заметил то, что равно могло быть и грядой низких облаков, и выступающей частью отдаленного берега. Рассматривая это из дверей каюты, он поднял глаза вверх. На небе стояла низкая луна, и ее бледного света вполне хватало, чтобы видеть палубу. Матросы, как серые тени, копошились в темноте полубака.

Прошел час. Зельза спала на одной из коек, и дыхание ее было так ровно и безмятежно, будто она проводила ночь в своей кибитке. Кайтай, скрестив ноги, сидел на палубе с непроницаемым видом восточного идола. Оуэн стоял, опершись о косяк двери, и охранял их.

Внезапно ночь прорезал вопль.

Дикий, гортанный крик, звучавший бессловесной агонией, вой, длившийся без остановки целую долгую минуту. Из темноты полубака на залитую светом луны палубу, кружась и спотыкаясь, вывалилась фигура, которая отгоняла от себя что-то, хлопая руками, как птица крыльями. Это был Нож.

Крик издавал его безъязыкий рот. Нож, все еще крича, споткнулся и упал плашмя, царапая ногтями палубу и дергая ногами. Оуэн бросился вперед, замахнувшись топором, сам не ведая на что; Кайтай бесшумно вырос у него за спиной. Зельза села на койке, мгновенно избавившись от остатков сна.

Но фигура в лунном свете осталась неподвижно лежать на палубе. Возле тела Ножа появилась широкая черная струйка — он был мертв.

— Я видел… — внезапно начал Кайтай и смолк.

— Да, — сказал Оуэн. — Оно отпрыгнуло от него. Как большая белая лягушка… размером с голову. О праматерь, что же это было?

— Размером с голову, — тихонько повторил Кайтай. На полубаке засветился огонь и послышались проклятия. Внезапно свет погас и раздался еще один крик боли, но на этот раз скоро, отчетливо и жутко прервавшийся. Было похоже на голос Ларра.

— С голову, — снова повторил Кайтай и вдруг схватил Оуэна за руку и рывком втащил в каюту. Он пинком захлопнул дверь и зашептал: — Зельза! Кремень и огниво — зажги лампу. Кажется, оно нападает только в темноте!

Цыганка торопливо нашарила кремень, и масло в лампе занялось — каюта наполнилась желтоватым светом. Снаружи, с полубака, раздался третий вопль.

— Смотрите! — сказал Кайтай. Он стоял возле бюро, где хранились рукописи и шкатулка. Теперь там были только рукописи. Шкатулки на месте не было. — Череп Мирдина Велиса, — задумчиво проговорил Кайтай. — А ведь его слуга сказал, что он… не по-настоящему мертв.

— То, что выпрыгнуло… размером с человеческую голову, — отозвался Оуэн.

— Вот теперь мне по-настоящему страшно, — сказала Зельза. Она мертвенно побледнела.

Они сели, не спуская глаз с двери. Ночь приносила все новые — нехорошие — звуки, изредка слышался и топот бегущих ног. Но убежать, видимо, было невозможно: то, что преследовало людей, двигалось намного быстрее их. Один матрос почти добежал до дверей каюты, когда оно настигло его. Было слышно, как он безумно скребся о деревянные доски, а после затих.

— Сейчас я жалею, что не убил их сам, — первым из всех решился заговорить Оуэн, уже глубокой ночью, когда снаружи наступила страшная тишина. Его спутники молчали.

Прошло много времени, прежде чем небо в иллюминаторе начало сереть. Вставало солнце.

Оуэн открыл дверь на палубу, держа наготове топор. Матрос, которому почти удалось добежать до каюты, лежал в двух шагах от нее, обратив невидящий взгляд в белесое рассветное небо. Чуть поодаль лежали еще трое, в разных позах, — все они несомненно были мертвы. На полубаке не было никаких признаков жизни, только оторванная человеческая рука валялась у входа в матросский отсек.

Зато прямо по курсу, все больше проявляясь, всего в миле или двух, виднелся мыс, по форме напоминавший тот, что был описан в инструкции. Корабль шел прямо к нему, и кромка прибоя уже забелела впереди. Оуэн мгновенно оценил положение и крикнул Кайтая, успев еще вспрыгнуть на трап, ведущий на верхнюю палубу.

— Тяни этот шкот! — приказал он Кайтаю, а сам топором обрубил тросы, связывавшие руль, и схватился за него, заложив крутой поворот.

Кайтай озадаченно озирался, и Оуэн заорал:

— Главный парус! Да-да, этот! Да тяни же его! Тяни как десять чертей!

Парус заскользил вниз, спустился наполовину и бешено заполоскался; корабль рывком повернулся и очень медленно, под острым углом, пошел вдоль береговой линии. Его по-прежнему сильно сносило к берегу, и, когда Зельза появилась на мостике, она услышала, что Оуэн снова чертыхнулся, глядя на надвигавшиеся скалы.

— Ты, — он бросил руль в руки Зельзы, — держи так, крепко держи. Вцепись в палубу, женщина, и не давай ему двигаться, иначе через минуту мы врежемся в берег.

Прыгнув через перила мостика, Оуэн оказался на нижней палубе, кинулся к шкотам и стал тянуть вместе с Кайтаем. И наконец шкот был выбран, парус свернут, и корабль благополучно заскользил вдоль берега.

— Все в порядке, Зельза… теперь я возьму его. — Оуэн снова подтянул рулевой шкот и стоял теперь, опираясь о перила и тяжело дыша. — Небольшое упражнение укрепляет ноги. Клянусь носом святого Луки, этот корабль — плавучий убийца.

Кайтай склонился над одним из тел, лежавших на нижней палубе. Затем он выпрямился и обратился к Оуэну.

— Их просто съели, — заключил он мрачно. И посмотрел в сторону темного полубака. — А там…

— Постой, Кайтай, — Оуэн спустился к нему вниз, — ты полагаешь, это наша скромная посылочка… сотворила все это?

Кайтай кивнул.

— Ну что ж, — Оуэн тыльной стороной ладони задумчиво потер свою рыжую бороду и вздохнул, — сделка есть сделка. Я подрядился доставить этот кусок кости, куда ему нужно, хотя я и предположить не мог, что у него такие вкусы. И где бы ни находилась эта чертова штука, сейчас она отправится обратно в свой ящик.

— Похоже, она не убивает днем, — заметил Кайтай. — Вероятно, она даже не может двигаться.

Оуэн посмотрел на него:

— Черт возьми, я вообще в первый раз в жизни встречаю череп, который способен двигаться, днем или ночью. И очень возможно, что в последний. Однако твои слова меня чуть приободрили. Стой здесь, а я пойду на полубак и поговорю с этим костяным убийцей.

Но когда Оуэн двинулся к носу судна, Кайтай пошел за ним.

Они перешагивали и обходили мертвые тела, обошли руку, лежавшую у закрытой двери. Оуэн пинком распахнул дверь и заглянул внутрь.

— Г-э-э, — неэлегантно издал он. — Подержи-ка дверь открытой, Кайтай. — Затем вгляделся в полумрак, — Есть. Это шкатулка… точно, это она. И крышка закрыта. Ну, попробуем взять ее оттуда.

Он появился в дверях, со страхом неся черную шкатулку на вытянутых руках.

— По весу она такая же, как была, — сказал он. — Может, эта штуковина уже вернулась туда, как змея в свою нору? Думаешь, надо открыть ее?

С минуту Кайтай внимательно изучал шкатулку. Затем взял ее у Оуэна, чуть приподнял крышку и заглянул внутрь. Очень осторожно он закрыл ее снова и тут же накинул металлический крючок.

— Ее открыли — вот так, — показал он. — Теперь она снова заперта, и ничего оттуда не выскочит. А череп внутри.

— Ого! — Теперь Оуэн все понял. — Это старый дурак Чам. Он украл ящик и оттащил его к своей койке.

— И открыл, — добавил Кайтай, — отсюда можно заключить, что Мирдин Велис и вправду не вполне мертв. Или, во всяком случае, предпочитает, чтобы его не беспокоили в его уединении… в его ящике.

Оуэн взял шкатулку, и они направились обратно в каюту.

— Я только спрячу его на место, — сказал Оуэн, закрывая дверцу шкафа. Затем несколько секунд в задумчивости смотрел на нее.

— Как ты думаешь, где сейчас остальной Мирдин? — спросил Оуэн, а Кайтай сухо усмехнулся.

— Тебе что, недостаточно того, что есть здесь? — спросил он.

9

— Теперь, друг, — сказал Оуэн, когда судно шло вдоль побережья к югу, — надо будет думать о том, как благополучно и побыстрей вернуться домой. Ведь команды у нас уже нет. Мы до отвала накормили рыб тем, что пришлось выбросить за борт. Но одни мы не справимся с этим корытом.

— Верно, — ответил Кайтай, — но по мне уж лучше год тащиться по земле, чем день путешествовать морем. В моем народе считают, что мореплавание опасно для здоровья, и, если бы не бальзам Зельзы, я бы наверняка уже умер от морской болезни.

— Похоже, прямо по курсу — круглая бухта, которую мы ищем, — сказал Оуэн, прикрыв рукой глаза. — Теперь остается только надеяться, что мы справимся с рулем: слабый ветерок еще есть.

Все приметы сходились. Заливчик — почти правильный круг спокойной воды — окружали белые пляжи, а за ними виднелся густой зеленый лес. Вдали поднималась гряда гор со слегка убеленными снегом вершинами и узким крутым перевалом в центре. Под слабеющим ветром корабль шел уже намного медленнее. Оуэн спустил парус, и тот лег неопрятной грудой на палубу. Корабль подошел ближе к берегу, и киль слегка заскреб по гальке. Оуэн приподнял каменный якорь и бросил его.

— Такому якорю не удержать эту посудину и при слабом ветре, — объявил он спутникам. — Скорее всего, эта лохань ляжет на грунт при первом же приливе. Сомневаюсь, что мы сможем использовать ее на пути назад, даже если найдем команду. А пока у нас и команды нет.

Кайтай пожал плечами:

— Должна же быть и сухопутная дорога. К тому же мне в общем-то все равно, в какой стране находиться. В диком лесу можно узнать столько же, сколько и в большом городе.

Зельза засмеялась:

— Желтолицый — не любитель городов, как и я. Лично я не буду огорчена. Мой народ найдет себе другую царицу, пока я не вернусь — если я вообще когда-нибудь вернусь, — а я буду рядом с доблестным господином Оуэном…

Тут Оуэн бросил на нее взгляд:

— Ты когда-нибудь прекратишь дразнить меня?

Она посмотрела на него сверкающими черными глазами:

— Я не всегда шучу. И я уже почти устала ждать, пока мой господин Оуэн вспомнит, что я — плоть и кровь, а отнюдь не видение. К тому же я могу еще сделать то, что делают цыганки.

Оуэн ответил ей холодным взглядом. И вдруг подбородок Зельзы дернулся, и она отвернулась.

— Проклятый, — пробормотала она и закрыла лицо капюшоном.

— Ты, — сказал глядя на нее Оуэн, — и плачешь? Цыганки не плачут.

— Верно, — ответила Зельза и подняла голову: глаза ее сверкали, но в них не было слез.

— Возможно, придется долго идти пешком, — сказал Оуэн. — Если бы только на этой посудине была хоть пара лошадей… Ну да ладно, пойдем потихоньку — шаг за шагом.

Он испытал странное, немного безумное чувство радости, когда они двинулись через лес к едва видневшейся вдали гряде гор. Оно проявилось в его походке, когда он пошел вперед, держа на плече топор и сдвинув шлем на затылок. Что-то тянуло его туда, что-то как будто шептало из-за гор голосами из почти уже забытого им сна.

Это был светлый и прозрачный сосновый лес. По подушке из опавших игл под тенью деревьев шагать было легко и приятно. Но что сразу насторожило Кайтая, хорошо знавшего жизнь дикой природы, — это тишина. Казалось, в том лесу не было ни белок, ни птиц.

— Ведь хотел же я взять с собою немного сушеных продуктов, — наконец сказал он. Теперь они шли по узенькой низкой балке, которая, судя по всему, вела на запад. — Если этот лес действительно мертв, а мне он таким кажется, то мы очень скоро проголодаемся. Никаких шансов раздобыть ужин. Здесь нет даже крыс.

— Я это тоже заметила, — подтвердила Зельза, оглядываясь. — Я еще никогда не видела такого тихого леса.

— На худой конец мы можем пустить на суп нашего друга в шкатулке, — заметил Оуэн с резким смешком. Ни Кайтай, ни Зельза не рассмеялись, а Оуэн, оглянувшись на их мрачные физиономии, снова захохотал.

— Вы боитесь его? Ну что вы, он же заперт в ящике. — Оуэн, не умеряя шага, постучал по крышке. — А из него вышел бы неплохой костный бульончик. Ведь он очень хорошо откормлен мясом. — Он вновь громко рассмеялся, и смех этот гулко раскатился под соснами.

И будто эхо, но на самом деле вовсе не эхо, ответило ему тоже смехом. Это был не отрывистый и резкий хохот Оуэна, но высокий, чистый и отчетливый далекий детский смех, который шел отовсюду, раскатываясь по темной и пустынной сосновой роще. Косые лучи солнца кое-где пронизывали густые кроны и падали на коричневатую лесную подстилку: нигде не было видно ни единого живого существа, но все же в лесу слышался детский смех.

Затем он стих, и странная тишина вернулась снова. Путешественники остановились, и три пары глаз внимательно осмотрели все вокруг.

— Знаете что, — вдруг сказал Оуэн, — не нравится мне этот лес.

— Надо поскорее уходить отсюда, — подхватил Кайтай, — мне тоже не по душе детский смех, когда вокруг не видно детей.

Они двинулись дальше, и теперь очень быстро, почти трусцой. Больше смеха не слышалось, но зато кругом раздавались странные шорохи, непохожие на шелест деревьев, и однажды они услышали нечто, напоминавшее топот множества бегущих ног, где-то в глубине чащи.

Наконец впереди деревья начали заметно редеть: сосновый бор уступал место ровной полянке, сплошь покрытой травой, с редкими, чахлыми, кривыми деревцами. На самом краю ее на земле виднелись неглубокие борозды или длинные насыпи, как бы отмечавшие границу леса. Путешественники пересекли их со странным чувством облегчения.

На открытом месте они остановились перевести дух. Кайтай наклонился, поднял что-то и подкинул на ладони.

— Железо, — сказал он с удивлением. — Какое-то изделие. А вот это… — он поднял еще что-то, — пряжка. Оуэн, это место напоминает поле битвы.

— Оно вполне могло им быть. — Беспокойство Оуэна снова усилилось.

— А вон еще, смотри, — указал Кайтай. — Шлем, кажется. Почти совсем проржавел. Я думаю…

В разговор вмешалась Зельза:

— Наверное, когда-то люди восстали против этого леса и пошли на него войной.

— И были разбиты, — отозвался Кайтай.

— Смотрите, здесь когда-то проходила дорога, — воскликнула Зельза, показывая себе под ноги. В том, как росла трава, и вправду прослеживался какой-то узор — будто след от давным-давно проходившей здесь и исчезнувшей когда-то дороги.

— Да, там дальше действительно есть дорога, — вдруг произнес Оуэн и сам удивился, откуда он это знает. Но оказалось, что он был прав. Постепенно, по мере того как они шли по направлению к далекому горному перевалу, дорога все больше проступала сквозь траву, сначала просто как узенькая тропка, затем как нечто, похожее на проезжий путь, вымощенный плотно подогнанными плоскими камнями.

— Где дорога — там должны быть и люди, — пробормотал Кайтай. — Даже если это и очень старая дорога.

— А где люди — там будут и неприятности, — отозвался Оуэн, — хотя мне кажется, их не будет. Тех, кто строил эту дорогу, давно уже нет на земле, а путешественники сюда, я думаю, не заглядывают.

— Но по-прежнему никакой дичи, — пожаловался Кайтай. — А ведь нам скоро становиться на ночлег.

— Обойдемся тем, что есть у нас в мешках, — ответил Оуэн, — к тому же я не устал. А ты, Зельза? — В его голосе прозвучала нотка участия, что молодая женщина тут же заметила.

— В ходьбе я могу переплюнуть любого гахьо, — заявила она, ласково улыбнувшись.

— Тогда посмотрим, сколько миль мы сможем пройти при лунном свете, — заключил Оуэн, — может быть, дальше появится и дичь.

И так они шли дальше по прямой белой дороге; солнце село, и теперь уже луна освещала им путь. Далекий горный перевал теперь чуть приблизился.

И вот, когда наконец Кайтай был готов уже предложить стать лагерем, они с Оуэном заметили вспышку света. Зельза увидела ее мгновением раньше. Оба вскрикнули одновременно.

— Может, пахарь или пастух, — неуверенно предположил Кайтай. — Хотя я до сих пор не видел никаких следов стад в этих местах. А ты что думаешь, Оуэн?

Свет выделялся маленькой желтой точкой на фоне вздымавшейся перед ними горы. Но в ответе Оуэна вдруг зазвучала странная нотка — гнев.

— Проклятые, вечно недовольные скоты, — воскликнул он, скрипнув зубами.

Зельза кинула на него удивленный взгляд. Лицо его в свете луны было искажено яростью, а рука схватила топор.

— Часовые! — кричал он. — Молящиеся ослы… прятать от человека то, что принадлежит ему по праву… святоши и притворщики…

— Оуэн! — резко окликнул его Кайтай.

Взгляд Оуэна начал проясняться, и он удивленно уставился на приятеля:

— Что?

— Что ты говоришь? Часовые?

— Какие часовые? — словно очнувшись, переспросил Оуэн. Он повернулся в сторону светящейся вдали точки. — Там… Пошли туда. — Голос его все еще звучал странновато, а сам он был как во сне.

— Он бредит, — тихо сказала Зельза, когда они шли за ним следом: он теперь почти бежал к этому далекому огню, который рос по мере того, как они приближались к тому, что показалось им остатками какой-то старинной площади.

— Он лишился рассудка, — ответил Кайтай, но не успел продолжить: они увидели высокий освещенный сводчатый вход, открывавшийся в старинной каменной стене. Обломки стены белели в лунном свете. Это были остатки гигантской, полуразвалившейся каменной кладки — здания, которое уже наполовину ушло в землю от времени. Сводчатый проем открывал нечто похожее на пещеру, в которой мерцал огонь и роились какие-то темные тени.

Оуэн, широко размахивая топором, с дико горящими глазами, бросился прямо в этот проем. Когда Кайтай и Зельза вбежали туда за ним, они увидели кучку людей, сгрудившихся у огня, лизавшего им ноги. Это были жалкие косматые человечки, одетые в вытертые от времени овечьи шкуры. Не имея никакого оружия, они беспомощно вздымали руки, пытаясь защититься от яростной атаки топора.

— Часовые! Воры' Идите, ищите трупы, которые вы сторожите! — зарычал Оуэн и со свистом замахнулся топором. С бешеным воплем Зельза повисла у него на руке. Топор вырвался и с дикой силой вонзился в землю.

Оуэн остановился, глядя на свою руку, которую все еще сжимала Зельза: ее ногти оставили алый след на его коже.

— Оуэн, Оуэн из Маррдейла! — выкрикнул Кайтай, глядя ему в лицо.

— Я… Я… Оуэн, — с трудом выговорил тот и неожиданно со стоном сел прямо на землю.

Человечки — четверо мужчин и две женщины, одна из которых держала тощего, недокормленного ребенка, — столпились у противоположной стены, глядя на Оуэна в безумном страхе. Кайтай повернулся к ним и вытянул руки. Он старался говорить, как мог, мягко и успокаивающе, хотя и не был уверен, что они поймут его язык.

— Мир, мир, — сказал он и улыбнулся. — Нет страха. Мир.

Человечки что-то испуганно залопотали, и, внимательно вслушавшись, он разобрал несколько слов. Они говорили на наречии, которое он когда-то слышал. Они не решались отрываться от стены, стараясь обойти подальше ужас, которым был Оуэн.

А он тем временем, сжав голову руками, дико смотрел в склоненное над ним разъяренное лицо Зельзы. Она с силой ударила его по щеке.

— Храбрый воин! — осклабилась она. — Охотник за детьми! Мышиный убийца! Что это на тебя нашло?

— Нашло? — бросил через плечо Кайтай. — Это и было то самое. Он был одержим видением. Оуэн! Ты…

— Великая праматерь! — Оуэн молниеносно схватил Зельзу за руки, так как она снова замахнулась, чтобы ударить его. Он вскочил на ноги и теперь стоял, все еще держа запястья девушки и через ее плечо рассматривая сбившихся в кучку людей, которые едва не стали его жертвами.

— Что случилось? — спросил он.

— А ты что — не знаешь? — зашипела Зельза. — Ты набросился на этих несчастных, размахивал своим кровавым топором… они не сделали ничего плохого. Женщины и ребенок…

— Я… набрасывался на них? — Оуэн затряс головой. — Нет… не на них. — Он огляделся, и на лице проступил ужас. — Я видел это место… Все в огнях. Часовые были здесь, они подготавливали мертвых… пели заклинания, их одежды были усыпаны драгоценными камнями… и это… место погребальных церемоний… — Он снова оглянулся, и в голосе появилась боль. — Но все разрушено.

— А это — всего лишь жалкие крестьяне, — наставительно произнес Кайтай, — а не Часовые. Тех ты, видно, видел во сне.

Один из одетых в шкуры людей казался посмелее других: он выдвинулся на два шага вперед и начал жестикулировать, в то время как женщина повисла у него на руке, пытаясь остановить его. Они не оправились еще от страха, но уже поняли, что, по крайней мере сейчас, смерть им уже не угрожает. Парламентер замахал руками и залопотал невнятно, часто кивая головой.

Кайтай успокоительным жестом вытянул вперед руки ладонями вверх. Он отцепил арбалет и отложил его в сторону, затем взял у Оуэна из рук топор. Сложив все оружие, он стоял неподвижно, оглядывая развалины арочных строений вокруг.

— Зельза, — слабым голосом заговорил Оуэн, — я очень виноват… и спасибо тебе, что остановила меня. Убить их… ни за что… это было бы низостью. — Он потряс головой, как бы желая стряхнуть с себя что-то. — В ту минуту я был кем-то другим. Я снова был в своем сне, и я узнал это место. Сюда люди, звавшиеся Часовыми, приносили тех, кто был… мертв, но не совсем еще мертв. Эти Часовые… они пытались не подпустить меня к тому, кого я хотел там увидеть. Дальше я ничего не помню… но этот зал… Его я запомнил хорошо.

Оуэн вновь огляделся:

— Вон там. В том месте должна быть лестница… Смотри — остатки каменных ступеней там, где она была. А за этой грудой обломков скрыта дверь. Кайтай, я узнал место. Без сомнения.

Кайтай кивнул:

— Конечно, конечно…

— Но все это здесь было очень давно, — вмешалась Зельза, — тысячу лет назад… А сейчас тут руины. Оуэн, ты уверял, что люди из твоего сна еще живы, что это было не просто воспоминание. Посмотри вокруг, разве это не убеждает тебя, что ты был не прав?

Оуэн содрогнулся всем телом и опустился на землю, спрятав лицо в ладони. Зельза положила ему на плечо руку, и так они замерли на некоторое время. Одетые в шкуры люди постепенно вернулись к своим местам у огня, где они сидели и тихо переговаривались, не сводя с пришельцев испуганных заячьих глаз.

Кайтай двинулся было к ним, но они тут же отпрянули. Он начал жестикулировать, улыбаясь и кивая, будто пугливым детям.

— Похоже, у них есть еда, — не оборачиваясь, сообщил он Оуэну и Зельзе. Оуэн не шелохнулся.

— Золото, — говорил Кайтай, вынув из-за пояса монету, — очень красиво. — Он поднял монету так, что она засверкала в отблесках костра. Самый старший из кучки людей взглянул на монету и хмыкнул что-то, как показалось, неодобрительное.

— Очень отсталый народ, — сказал Кайтай, — не интересуются золотом. Интересно, чем же они заинтересуются…

Широко улыбаясь, он с дружеским видом присел рядом со старшим из мужчин. Затем он взял прутик и стал рисовать на пыли каменного пола.

Сначала он начертил трех человечков, показав, что они пришли издалека. Затем пририсовал фигурки поменьше. Он указал на себя, Оуэна, Зельзу, затем на рисунок.

— Друзья, — сказал он. — Люди. Понимаешь?

— А, — произнес тот. Он ударил себя в грудь: — Фепп — затем, указывая на каждого из членов группы в отдельности: — Фепп-хуу.

— Фепп-хуу, — повторил Кайтай и дотронулся до своей груди: — Кайтай. — Потом показал на товарищей: — Оуэн, Зельза.

Теперь, когда контакт был установлен, племя Феппа стало более чем разговорчивым, и Кайтаю приходилось прикладывать немалые усилия к тому, чтобы хоть как-то сдерживать их словоохотливость. Наблюдая эту сцену, Оуэн впервые улыбнулся.

— А дружелюбные они, однако, — заметил он наконец. Голый ребятенок подполз к его ногам и поглядел снизу вверх своими большими глазами. Оуэн посмотрел на него и расхохотался, а ребенок засмеялся в ответ.

— Определенно, они пастухи. Пасут, наверное, овец или коз, — заключил Кайтай. — Здесь все племя целиком. Похоже, они не слыхали ни о каких других племенах в округе. Они кочуют тут в окрестностях, спят в развалинах или пещерах. По-моему, это очень доброжелательный и безобидный народ.

— Точно, — подтвердил. Оуэн, снова улыбнулся и вздохнул. — Зельза, я очень благодарен тебе. Но… что я могу поделать? Это безумие… оно накатывало уже там, в этом чертовом лесу. Я был как опоенный, и странность в том, что я не был Оуэном из Маррдейла. Если так и дальше пойдет…

— Я видела, как это начиналось, — сказала Зельза, — не забывай, я умею прозревать события.

— Ты как-то обмолвилась, что можешь помочь, — просительно заговорил Оуэн, — если я снова окажусь в том сне…

— Но если я покажу тебе, что твой сон приходит из давнего и уже не существующего прошлого, ты возненавидишь меня, — отвечала цыганка. — Скажи, ты все-таки веришь, что в этом сне ты видел жизнь, которая где-то еще есть?

— Я… я не знаю. — Он неотрывно смотрел в огонь. — Так тяжко, когда тебя заставляют отказаться от того, к чему стремился, тем более от того, что было там. Если бы ты только видела…

— Я увижу, — ответила она, — если ты позволишь. Дай согласие — и я отправлюсь туда с тобой и сама все увижу.

— Посмотрим, — хмуро отозвался он, — должен же я сделать что-нибудь, чтобы избежать следующего… наваждения. А не то проснусь и узнаю, что натворил еще что-нибудь, похуже прежнего.

— Кажется, мне удалось разъяснить им понятие «еда», — торжествующе крикнул Кайтай со своего места по другую сторону костра. Одна из женщин достала кусок мяса и с застенчивыми смешками и ухмылками насаживала его на длинный зеленый прут. Мужчина нырнул в темноту и появился с кожаным бурдюком, в котором, как оказалось, было что-то, напоминавшее напиток из перебродившего молока. Кайтай попробовал, и лицо его озарилось такой широкой улыбкой, какой Оуэн прежде никогда у него не видел.

— Это почти то же, что я пил ребенком на равнинах, — объявил он. — Хорошие, очень милые люди. Ах… еще?

Пузырящееся над огнем мясо издавало аромат, противиться которому Оуэн был не в силах. Он уселся у костра, обняв колени и неотрывно глядя в яркое пламя. Спустя некоторое время он залез в свой мешок и отыскал там маленькую арфу; пристроив ее на одном колене, он начал подтягивать струны.

Увидев арфу, Феппово племя стало оживленно переговариваться, а один из них приблизился и с опаской дотронулся до нее. Оуэн улыбнулся ему и тронут струну — человечек в ужасе отпрыгнул.

— Не бойся, друг, — сказал Оуэн. Затем попробовал другую струну. — Я припоминаю песню из того мира, что был в моем сне… Вот послушай.

Он заиграл, и полилась незнакомая, звучавшая еще слегка неуверенно, мелодия, которая, казалось, металась от веселых аккордов до самых трагических. Кайтаю никогда еще не приходилось слышать, чтобы Оуэн играл что-либо подобное, и музыка эта почему-то беспокоила.

— Кажется, у нее есть и слова, — сказал Оуэн, не снимая пальцев со струн, — но я их забыл.

Народ Феппов, казалось, был потрясен. Та женщина, что держала ребенка, попятилась от огня, а другая прикрыла свой рот каким-то странным, словно ритуальным, жестом. Молодой мужчина подался вперед, широко и без выражения раскрыв глаза, будто в опьянении. Он ритмично покачивался и вдруг запел под звуки арфы.

— Он знает слова! — вскрикнул Оуэн, глядя на него во все глаза.

Одетый в шкуру человек пел негромкую, чарующую песнь, слова которой ничем не походили на тот язык, на котором только что говорил его народ. Оуэн аккомпанировал ему, перебирая струны.

— Кии-са, номапи, аб-мен, ахсвела хои, — пел человечек. А Оуэн, продолжая играть, стал подпевать по-другому:

— Где вечная весна, нет зимы, мы идем под знойным солнцем, без конца, вдоль замерзшей реки… где стоят деревья из камня…

Вдруг старейшина племени что-то коротко и хрипло крикнул и ладонью прикрыл поющему рот. Певец вздрогнул и остановился. Он казался очень испуганным.

Оуэн снял руку со струн и тоже прекратил игру.

— Похоже, я чем-то напугал наших маленьких друзей, — сказал он задумчиво. — Как ты думаешь, Кайтай, в чем дело? Чего они так испугались?

— Думаю, они где-то слышали нечто подобное, и… а может, их тоже посещают видения, — отозвался Кайтай. — Где ты узнал эти слова?

— Я вспомнил их, когда он запел, — отвечал Оуэн. — Ах… ну, довольно, довольно. Не можем же мы все время пугать этот замечательный народец, тем более когда над огнем такой чудный кусок мяса. Спрячу-ка я пока что арфу.

Он приподнял клапан дорожного мешка и стал укладывать туда арфу, но тут черная шкатулка скользнула вперед, и уголок ее высунулся из мешка. Заметив это, Оуэн поспешно спрятал его, но люди маленького племени тоже заметили этот уголок и глядели на него с таким выражением, которое не было похоже на простое любопытство.

— Там лежит всего лишь старая кость, — ободряюще заговорил Оуэн. — Понятно? Просто ящичек. Ах, мясо, похоже, уже готово. — Он потянулся вперед, указывая ножиком на мясо, и выразительно облизнулся, подтверждая, что он очень голоден.

Человечки засмеялись, забыв свои страхи, и стали резать мясо, передавая куски гостям.

— Я не стану спрашивать, что это за мясо, — говорил с набитым ртом Оуэн, — а может даже, кто это был. — Он со смехом отрезал еще ломоть для Зельзы.

— Похоже, тебе стало лучше, рыжебородый, — сказала цыганка. Не сводя черных глаз с Оуэна, она вцепилась белыми зубами в мясо.

— Это та пища, которой мне не хватало, — весело отозвался он. — Кусок жареного мяса мигом устранит все видения иных миров. Спроси Кайтая — он то и дело постится, чтобы разговаривать со своим небесным медведем. А потом целую неделю сам ходит хмурый, как медведь. А я создан для еды, моя девочка, не для видений. Такая пища просто бесподобна. К ней не хватает только вина.

— И женщин, — добавил Кайтай.

— Не слушай этого желтолицего аскета, детка, — запротестовал Оуэн, — он интересуется не женщинами, а одной только мудростью.

— Ведь могут же быть на свете и мудрые женщины, так что можно получить двойное удовольствие, — обиженно откликнулся Кайтай. — Хотя, по правде сказать, мне такие редко попадались…

— Вот перед тобой мудрая женщина, — сказал Оуэн.

— Но она не моя, — отвечал Кайтай. — Цыганка может принадлежать одному или никому. Верно, Зельза?

Зельза в ответ только улыбнулась.

— Даже сейчас, — продолжал Кайтай, — эта царица табора ткет новое колдовство. Ей не нужно произносить заклинаний, как другим колдунам, — никаких выкриков, взмахов ножами… она молчит, а молчание женщины уже само по себе большая сила. Но ее ворожба действует изнутри. Я уже чую чары цыганской колдуньи.

— У тебя слишком острое чутье, желтолицый, — огрызнулась Зельза, — но ты прав. Мне не нужно произносить вслух заклинания.

— Что же это тогда за ворожба? — заинтересовался Оуэн.

— Ты хочешь отправиться со мной искать ту землю? — спросила Зельза.

— Когда захочешь, — отозвался он. — Но я больше не стану есть те черные ягоды, которые давал мне Кайтай. Они не помогают во второй раз. Я знаю, я пробовал. А какой способ знаешь ты, чтобы попасть туда?

— Увидишь, — отвечала она. — Очень скоро.

— Я же сказал, — проговорил Оуэн, потирая тыльной стороной ладони бороду, — когда захочешь.

Голый ребенок появился вновь — ковыляя, он пошел к Оуэну. Тот подвинулся к нему и дал ему палец, который ребенок с торжеством ухватил. Это был мальчонка, большеглазый и подвижный, как все дети его возраста. Он обследовал одежду Оуэна, топор, лежавший рядом, и особенно был очарован рыжей бородой.

Ребенок подполз, потянулся к бороде, но промахнулся и упал. Падение не особенно огорчило его: он просто переместил свой интерес на дорожный мешок, который тут же раскрыл и засунул в него свои крошечные ручонки.

— Эй, нет, приятель, это ты не трогай, — сказал Оуэн, оттаскивая малыша. Но тот уже обнаружил черную шкатулку и крепко вцепился в нее.

— Ма! — произнесло дитя, не желая выпускать свою добычу. Незаметно его пальчики сдвинули крючок и освободили крышку. В ту же секунду он засунул вовнутрь палец, но тут же с воплем выдернул руку. Оуэн мгновенно накинул крючок и бросил шкатулку в мешок. Мальчишка уполз к матери, и та теперь утешала его.

— По-моему, это укус, — тихо сказал Оуэн Кайтаю.

— Я думаю, ты прав. — Кайтай незаметно подвинулся ближе к ребенку и кинул на него взгляд. — Да, небольшой укус, на руке.

— Будь проклят этот ящик! — выругался Оуэн. — Может, наши дела пойдут лучше, если мы зароем его?

— Ведь ты же сам заключил сделку, — вразумляюще сказал ему Кайтай. — И потом, я не думаю, что на этом закончится власть Мирдина Велиса. Такие договоры надо выполнять.

Один из Феппов подошел посмотреть на шкатулку, и его брови поднялись в изумлении. Он прижал ее ручкой грубого кремневого ножа, с помощью которого он только что ел, и с вопросительным восклицанием взглянул вверх, на Оуэна.

Оуэн хладнокровно пожал плечами.

— Надеюсь, он решил, что ребенок поранил палец о гвоздь, — пробормотал Оуэн, при этом приветливо улыбаясь человечку.

Тот снова наклонился над шкатулкой, водя пальцем по ее странным резным узорам. Вдруг он закричал что-то на своем языке. К нему подошел другой мужчина, а затем и старейшина. Все трое склонились над шкатулкой и обсуждали ее, гортанно переговариваясь.

— Похоже, она им не понравилась, Оуэн, — предупредил Кайтай, — будь осторожен.

Один из мужчин медленно отошел и заговорил с женщинами. Все племя собралось в конце зала, у двери, а вождь его, Фепп, старейший из них, встал немного впереди, как бы защищая свой народ.

Он торжественно поднял вверх руку.

Он говорил долго, раскатистыми фразами, которые ясно выражали гнев, страх и отказ в гостеприимстве. В голосе его зазвучали необычные нотки — как у священника, изгоняющего бесов. Затем, медленно продвигаясь, вся группа ушла в темноту, мужчины впереди, женщины позади, причем, удаляясь, они ни на мгновение не спускали глаз с пришельцев. Они двигались спиной вперед, в темноту, и вскоре совсем исчезли из виду.

— Им не понравилась наша компания, — сказал Оуэн, глядя им вслед. — А может, его компания. — Он поглядел на шкатулку. — Чем бы ты ни был, а от друзей ты нас освобождаешь с потрясающей быстротой. Сперва команда, теперь этот жалкий народишко. — Оуэн крепко стукнул костяшками пальцев по крышке. — И все же не хотел бы я повстречаться с тобой как-нибудь темной ночью.

Шкатулка не отвечала. Зельза холодно рассмеялась шутке.

— Череп колдуна не разговаривает ни с кем, — заметила она. — Я сомневаюсь, что он сказал бы тебе что-нибудь приятное, даже если бы и заговорил.

— Тогда ступай назад в мешок, — проговорил Оуэн. — Ну что ж, не думаю, что наши маленькие друзья попытаются зарезать нас в темноте, но лучше я подложу в огонь еще полено. Зельза… ты говорила, что можешь помочь мне попасть в мой сон. Расскажи мне об этом. Как и когда мы попадем туда?

— Если хочешь, можно сейчас, — отвечала она. — А как? У меня есть ключ. Тебе незачем в это вникать.

— Что я должен делать?

— Сядь напротив, вот так. Прими удобную позу. Я возьму тебя за руки, желтолицый, ты будешь сидеть у входа и охранять нас: мы как будто погрузимся в сон на время. Но стоит тебе громко позвать нас, и мы тут же проснемся. Говоря все это, Зельза не отрываясь смотрела Оуэну в глаза. Ее руки сильно сжимали его запястья, большие пальцы лежали на пульсе.

— Тебе покажется, что мы пропутешествуем долго, очень долго, но бывают разные виды времени… здесь пройдет не больше нескольких минут. — Оуэн, глядя в черный омут ее глаз, слышал слова очень неясно, как бы издалека. — Мы отправляемся туда, и мы сможем увидеть..

10

«Ты солгала, цыганка» — Оуэн выговорил эти слова и не услышал их звучания, однако понял, что слова просто каким-то образом были.

«Я не солгала. Это город, который ты видел во сне, но ты еще не затянут в него, как муха в паутину, ты можешь передвигаться по нему свободно, как захочешь. Иди же и смотри».

Оуэн увидел удивительный пейзаж из своего сна: деревья, сверкавшие на солнце, как драгоценные камни, больше напоминавшие изумруды, чем живую зелень. Между деревьями белые строения, стены и дорожки, как в саду. Неподалеку река, настолько спокойная, что казалась стеклом, неподвижно лежащим под ослепительно ярким солнцем. Свет исходил как бы отовсюду и ниоткуда: Оуэн нигде не видел солнца.

По дорожкам двигались фигуры — мужчины и женщины, красивые, в мантиях, — и тихо улыбались. Они ступали неслышно и ни с кем не разговаривали, проходя по своим делам.

В прошлый раз Оуэн был одним из них. Он тоже проходил здесь в своем сне. Тогда у него было другое имя, но теперь он не помнил его. И она тогда тоже была здесь, — этого он не забыл. И сейчас она здесь, где-то среди белых строений.

Голос Зельзы беззвучно шептал ему. «Иди, смотри…» Он двинулся, плывя среди деревьев… каменных деревьев, как он теперь понял, тех, о которых пелось в песне. А впереди он увидел себя. Он знал человека, шедшего сейчас по дорожке, — это был он сам в первом его сне. Впереди показались белые ворота: человек подошел к ним и вошел внутрь.

Внутри была огромная комната с высоким потолком, тоже наполненная идущим непонятно откуда горячим светом. Внезапно Оуэн вздрогнул, пораженный: узор на полу был тот же, что и непонятный, спиральный, извитой орнамент в доме Мирдина Велиса. Сама комната тоже чем-то напоминала тот зал.

Он увидел низкое ложе из блестящего черного камня. На нем возлежала женщина в белом одеянии. Когда мужчина приблизился, она села и протянула к нему руки в жесте радостного привета. Но оба не произнесли ни звука. Женщина встала, и Оуэн уже знал ее имя.

«Ринель», — мысленно услышал, он.

«А твое имя было Айн».

Он уже не мог отличить свои слова от слов Зельзы. Все в этот раз было по-другому, не так, как раньше. Сейчас он просто наблюдал, но тогда… тогда он был Айном. Он помнил странную радость, будто темный огонь в крови, который охватывал его тогда или охватывал Айна… если он сам не был Айном. Сейчас эти люди двигались и говорили так же, но он уже не ощущал того, что они чувствовали. Только в памяти…

В памяти. Находиться там в тот раз для него было все равно что носить в себе постоянное пламя, которое пело внутри и светилось снаружи. Эта радость… он не смог бы описать ее ни Кайтаю, ни Зельзе, ни кому-либо другому, кто ни разу ее не испытал.

Проплывая теперь здесь, он и Зельза представляли единую волю — они слились в одну двухголосую личность. Оуэн подумал, что хотя это и не похоже на огненную радость бытия там, но все же — хорошо. И услышал мысленный отклик: «Хорошо».

«Посмотри на Ринель и Айна. В тот раз ты не понял. Сейчас ты все поймешь».

Двое, мужчина и женщина, двигались по освещенной белесым светом комнате, следуя странным, извивающимся узорам, нарисованным на полу, будто исполняли сложный танец или шли, сверяясь с картой.

Затем и сама комната, казалось, изменилась: пропали контуры стен и колоннады, остался только свет, яркий и резкий, и две фигуры, плывущие по лабиринту пола, хотя самого пола Оуэн уже не видел.

Теперь вокруг них формировались очертания улицы: широкая мостовая, кругом высокие дома и масса растений, прорастающих на уступах зданий. По обе стороны улицы были сводчатые двери и каменные стены с резьбой; просматривалась и перспектива: с обоих концов дорога выводила на одинаковые площади с фонтанами.

Две фигуры — Айн и Ринель — стояли неподвижно посреди улицы, а вокруг разливался яркий горячий свет. И хотя вся улица была заполнена светом, он, казалось, был сосредоточен вокруг этих двоих. И тут Оуэн заметил нечто странное.

Первое: нигде не было видно людей, хотя улица просматривалась в обе стороны. В таком большом городе, как этот… и ни души.

Второе, что поразило его, было усыпанное звездами черное небо, простиравшееся над городом. Улицу заливал яркий свет… но над ней было ночное небо.

Это ночь. Поэтому никого и нет на улицах этого города. Шепот Зельзы вновь достиг его мысленного слуха.

«Ночь и солнечный свет», — подумал он.

«Не думаю, что свет этот солнечный, — сказала Зельза. — Смотри, кто-то подходит».

Вдали на улице показалась фигура, темная по контрасту с двумя другими, одетыми в белое, которые стояли и ждали. Видимо, человек вышел из какой-то двери. Он двигался медленно, одной рукой ощупывая стены, как слепой. В другой руке он держал толстый дымящийся предмет.

Он подошел ближе, и Оуэн разглядел предмет и изумился: это был горящий факел. Огонь факела выглядел почти что темным пятном в странном белесом свете, но человек, казалось, все-таки нуждался в этом освещении.

Это был маленький темноволосый мужчина, чисто выбритый. Он продолжал неуверенно идти, и тут Оуэн понял, что для него улица совершенно темна, а факел — единственный источник света. На его лице Оуэн ясно прочел ужас. Человеку было страшно, и не просто страшно. Он шел и бормотал что-то вроде заклинания, и лоб его блестел от пота.

«Я знал его, — подумал Оуэн. — Его зовут Вайя. Я когда-то хорошо знал его… кажется, он писец или стряпчий».

Две безмолвные фигуры, Айн и Ринель, повернулись, как танцоры при исполнении фигуры, и, оказавшись по обе стороны от человека по имени Вайя, пошли с ним рядом. А тот их не видел!

Но он все же почувствовал их присутствие. Он замер, оглянулся, затем порывисто двинулся вперед. Дотронулся рукой до груди, где у него висел тяжелый золотой амулет.

Две безмолвные фигуры подошли к нему вплотную: они с двух сторон коснулись его. Он замер, пошатнулся, выронил факел, который тут же погас, и затем упал на камни мостовой.

Белые фигуры склонились над ним и так замерли на мгновение, будто изображая какую-то пародию на сострадание упавшему. Но они и не думали помогать ему.

Затем эти двое вновь выпрямились, теперь необычный свет засветил еще ярче, и Оуэн мысленно уловил ликование. Но человек по имени Вайя был мертв.

Айн и Ринель понеслись дальше, словно два небольших вихря, и мысленный взор Оуэна следовал за ними, как притянутый магнитом. Они достигли запертых железных ворот в высокой стене и каким-то чудом просочились сквозь них. Затем они пронеслись темным переулком между домами, узкой аллеей и наконец попали на улицу. Это была мрачная кривая улочка: просто замощенная щель между домами, которые, по всем признакам, заселяла беднота. Почти на всех дверях мелом были нарисованы какие-то знаки, висели пучки трав и амулеты из камня или металла; окна первых этажей были зарешечены железными прутьями и наглухо закрыты деревянными ставнями.

Однако ни Айн, ни его подруга нисколько не боялись того, что должно было служить защитными чарами против них. Безмолвно они проскользнули сквозь дверь с магической надписью, и на губах Ринели был беззвучный смех над этой бесполезной попыткой защититься. И опять беспощадная сила заставила Оуэна мысленно последовать за ними, в неосвещенную ночную комнату, где, прижавшись друг к дружке, спали трое детей. Смертоносное прикосновение повторилось.

«Они умерли, они тоже умерли, — пронеслась мысль Зельзы. — Теперь ты понимаешь?»

«Не понимаю, — отвечал Оуэн. — Во мне — и Айн, и я сам одновременно. Тогда, во сне, — я жил здесь, в этом городе, и Ринель была со мной. То, что мы видели сейчас, не может быть правдой. Это ложь».

«Ладно, оставим это пока», — сказала Зельза.

Тут же две белые фигуры пропали, исчезла из виду и старинная трущоба. Большой город проснулся и жил теперь в настоящем свете дня, а не в том непостижимом белесом свете, который был там. Перед Оуэном мелькали оживленные улицы, торговцы, рабочие люди и воины, за городскими стенами засверкало море и показались мачты и паруса кораблей. И вот он снова увидел Айна: теперь он был не в белом, а в алой мантии, и толстая золотая цепь сверкала у него на шее. За ним шли воины в шлемах с белыми перьями, будто королевская гвардия.

Теперь Айн шел как живой человек, а не как дух, и лицо его стало чуть моложе. Странное безмолвное выражение на нем сменилось маской жизненной силы и воли. Оуэн увидел, что позади, на террасе, стояла женщина — Ринель — и смотрела вслед Айну. Она тоже казалась помолодевшей и изменившейся.

Айн стоял на каменной пристани, глядя на водную рябь, и, казалось, говорил там с кем-то, так как смотревшее на него из воды человеческое лицо отвечало ему.

Эта сцена потускнела и пропала, и теперь Айн прогуливался по залу с колоннами и беседовал с каким-то стариком в темных одеждах, а позади них шел юноша и улыбался. У него была очень нехорошая улыбка. И это гладкое, юное, нестареющее лицо с беспощадной улыбкой принадлежало Мирдину Велису.

Затем видения стали более запутанными: места и события сливались безо всякой видимой связи и смысла. Оуэн понял, что это был великий город и Айн был аристократом и кем-то вроде правителя. Ринель тоже принадлежала к высшим слоям общества. Но город постепенно вымирал, а почему — этого Оуэн не мог понять. Он видел, как это происходило: на его глазах разрушились и пали в руинах дома, улицы заросли сорняками, а дорога, ведущая от города, сначала наполнилась беженцами, а после совершенно опустела.

Под конец в городе оставалось всего несколько человек — оборванные и жалкие. Они в страхе прокрадывались среди древних построек. За то время, пока Оуэн смотрел, город стал неизмеримо старше.

Затем он оказался вдали от города и наблюдал его как бы с вершины горы. Была ночь, и в звездном свете различались лишь сверкание моря да черные контуры городских стен и зданий. И вдруг вспыхнул свет… все то же горячее, льющееся ниоткуда и отовсюду сияние, которое было там, — солнечный свет без солнца. Он появился над руинами зданий, и город лихорадочно засверкал. Похоже было, что он охвачен пожаром, но ничто не исчезало в пламени.

И наконец, Оуэн мысленно вновь оказался там, и все стало опять как прежде. Каменные деревья и белые дома снова стояли над стеклянной рекой, безмолвные люди по-прежнему тихо двигались по дорожкам, идя по своим нескончаемым делам. Были там Айн и Ринель: ничуть не изменившиеся, они шли вдвоем.

И вдруг он услышал новый голос: отчетливый, он загремел, как колокольный набат в мозгу Оуэна.

«Вот мой дом, — сказал голос. — Смотри и хорошо запомни его».

Белый дом, озаренный вечным светом, а в нем зеленый камень с человеческий рост, не отбрасывающий тени на гладкий пол… сверкающую зелеными искрами колонну — увидел Оуэн и понял, что это и есть то место, которое он должен найти. Дом Мирдина Велиса…

«А теперь идите, жалкие ничтожества, исполняйте мою волю… — вновь раздался голос чародея. — Идите и никогда не пытайтесь вмешиваться в мои дела…»

11

Оуэн обнаружил, что сидит все в той же позе, напротив Зельзы. В ее дико вытаращенных глазах он увидел смертельный ужас, лицо ее побелело, и капельки пота выступили на лбу.

— Он, — срывающимся шепотом произнесла она, все еще не сводя с Оуэна глаз. — Он нас видел! Oн там тоже был!

— Мирдин Велис, — подтвердил Оуэн, отчаянно моргая. У него так болели глаза, будто он смотрел на солнце. Продолжая тереть глаза, он встал, пошатываясь. — Этот чертов ведьмак — далеко не просто мертвая кость. Что ты так уставился, Кайтай? Я долго отсутствовал?

— Отсутствовал? — Кайтай сконфуженно хмыкнул. — Ты просидел не моргая не более одного-двух мгновений. А что случилось?

— Зельза, ты все видела? — резко спросил Оуэн.

Она молча кивнула и закрыла лицо руками.

— Мы видели место, где я был в первый раз во сне, — начал рассказывать Оуэн Кайтаю, — но все непостижимо изменилось. Я не смог бы объяснить тебе, что там было. Раньше все там приводило меня… я ощущал, что не найти в земной жизни радости, сравнимой с этим. Ну как тебе объяснить? И вправду не найти, ни тогда, ни теперь. Но сейчас я увидел больше. Даже слишком много, пожалуй. Кайтай, есть место, где люди, кажется, живут, высасывая жизненные соки из других людей… они там, похоже, и привидения, и живые одновременно… убивают детей. Зачем-то убивают детей. Кайтай, я не понимаю, что это!

— Кайтай, — Зельза подняла голову, — ты что-нибудь слыхал о вриколах?

Кайтай резко дернулся и страшно побледнел.

— Даже у нас на востоке слыхали о них.

— Мы, цыгане, тоже знаем о них. Наше мысленное путешествие… то, что видел Оуэн, было полустертым воспоминанием о прошлой жизни, много веков назад, среди народа, жившего далеко на западе. Я не могла предположить… Мы, цыгане, храним кое-какие сказания древности о людях: откуда они появились… и историю древнейших царств, как они расцветали и исчезали. А мы… мы были всегда. И всегда сами по себе, потому что мы не смешивались с ними.

Кайтай закивал:

— Я как-то видел кое-что о них, в древних книгах.

— Говорят, что когда-то давным-давно жил жестокий народ, который назывался вриколы. Из-за их характера и черной магии, которой они занимались, другие племена и народы бежали от них и находили себе пристанище дальше к востоку. Легенда говорит, что это происходило тысячелетия назад и что все вриколы уже давно вымерли… хотя им обычно удавалось прожить дольше, чем они того заслуживали.

— В нашем народе, — подхватил Кайтай, — людей, одержимых определенным недугом, называют врикол-акка — укушенный вриколом. Иногда человек может стать вриколом, и, если жрец племени узнает об этом, врикола тут же уничтожают — сожжением.

— А как вы узнаете, что он — как это… врикол? — спросил Оуэн с любопытством, к которому примешивался какой-то знакомый ему трепет. Ему показалось, что он раньше уже где-то слышал это слово.

Кайтай с жалким видом уставился на него:

— Оуэн… друг мой… если человек грезит наяву… видит места… такие, как ты описал сейчас… Когда он начинает искать пищу, названия которой он не знает, и видения, которых он не в силах никому объяснить… Если о нем известно, что он видит в темноте… вот признаки, которые знакомы жрецам равнин. Меня учили, что кровь вриколов погибла не окончательно, и что иногда она возрождается, и что врикол может родиться среди любого народа… и что их надо уничтожать.

Оуэн уставился на него, начиная наконец понимать странные взгляды Зельзы и Кайтая.

— А-а, вы думаете… вы думаете, я… — Он резко и громко захохотал, однако смех звучал нерадостно. — Ну что ж! Вы — мои друзья, вы оба были бы готовы зажарить меня, как цыпленка, если бы я вдруг оказался этим страшилищем из сказок, вриколом?

— Твои сны, — ответил Кайтай. — Похоже, что в том, первом сне ты был вриколом.

— Но во второй раз, — прервала его Зельза, — я была с ним. Он не был тем, кого он видел в том сне, Айном. Он слышал мысли Айна, но не более.

— Он, наверное, был этим Айном в прошлой жизни, — размышлял Кайтай. — Если хоть в одной жизни человек был вриколом, ему уже не освободиться от этого никогда.

— Ну хватит! — прервал его Оуэн. — Мы прошли с тобой вместе полмира, желтая ты обезьяна! И если я чудовище, убивающее людей по ночам, почему же я давным-давно не высосал кровь из твоего иссохшего тельца?

— Нет, нет, — вмешалась Зельза. — Кайтай, скажи, что ты так не думаешь. Оуэн не может быть… этим. Но где-то есть врикол, живой врикол, если, конечно, такое возможно, который говорит с Оуэном в его видениях. Что-то зовет его… может быть, им нужна его помощь.

— Один Лука знает, чем это я могу помочь твари, прокрадывающейся по ночам, и зачем она посылает мне видения рая, в котором я не могу оказаться, — сказал, глядя в землю, Оуэн. Он застонал. — Теперь мне стало хуже прежнего. Я так мечтал увидеть ту страну… а оказалось, это всего лишь наваждение, и ничего подобного наверняка нет на свете.

— Теперь я думаю, что страна, которую ты видел, и вправду существует, — возразила ему Зельза. — Дайте подумать… Кайтай, прекрати на минутку перебирать свои магические четки. Представь: Мирдин Велис был там, в нашем видении, — как один из тех, кого мы наблюдали, — и, кроме того, он говорил с нами. А то место, куда мы должны доставить его череп, — оно тоже там.

— Колонна из зеленого камня… — начал Оуэн.

— Колдун вполне мог сам создать все видение, чтобы вернее заставить Оуэна послужить ему. Или он скрывает за этим что-то более важное. Сейчас нам этого не узнать. Но, во всяком случае, я не верю, что Оуэн… что-то иное, чем Оуэн.

— Я тоже, — сконфуженно отозвался Кайтай. — Я… прости, друг. Все потому, что страх перед вриколами у меня в крови.

— Я могу сказать, что выхода нет, — мрачно заключил Оуэн. — У нас только один путь. Выбора не дано. Придется идти вперед, пока мы не насадим череп проклятого колдуна на шест, на котором он желает торчать. Он обещал мне — Лука их знает, эти клятвы чародеев, — освободить меня от видений. Однако, Зельза, кажется, ты это уже сделала. Я не чувствую прежней тяги к тому месту… А ведь Мирдин Велис пообещал мне, что так и будет. Послушайте: я дал слово волшебнику, а он — мне. И я не боюсь его… — Тут губы Оуэна тронула усмешка. — Нет, все-таки боюсь, но я не нарушу слова. Выполню то, что обещал. Я поставлю череп, куда он просит.

— Я вспомнил еще кое о чем, — заговорил Кайтай, не отрывая глаз от огня. — Он пообещал избавить нас от Гончего Пса, который едва не прикончил нас обоих. И он сделал это. Если же мы нарушим слово, тот Гончий может снова оказаться на нашем пути, и тогда уже ничто нас не спасет. Верно, Оуэн, — выбора у нас нет.

— А я не могу без Оуэна, — тихо сказала Зельза, — и поэтому у меня тоже нет выбора.

Оуэн посмотрел ей в глаза. Он был в смятении. Образ Ринели, женщины из грез, заметно потускнел для него. Теперь он уже не считал Ринель реальной женщиной. Она сделалась призраком… а там, где Зельза, была теплота и жизнь.

Оуэн все смотрел на нее, и Зельза вдруг опустила глаза. Впервые за все время она не захотела выдержать его взгляда — внезапно осознал Оуэн.

— С тобой что-то произошло, или это я стал другим? — тихо спросил он.

— Ты соединил с ней свою душу в видении, — ответил за нее Кайтай, — а она ведьма, хотя и не злая. Теперь ты повязан.

— Ха! — фыркнул Оуэн. Он продолжал смотреть на Зельзу. — Я никогда не буду повязан ни одной женщиной. Но ты, цыганка… ты необыкновенная женщина. В этом надо отдать тебе должное.

Он подбросил дров в костер, завернулся в плащ и лег.

— Хватит на сегодня снов, — послышалось из-под плаща, — поспите немного, завтра надо будет поспешить.

12

Солнце было уже высоко, когда трое путешественников вышли на свет из развалин, служивших им ночлегом. Оуэн, хмурясь каким-то своим мыслям, вел остальных по этим пустынным местам, широко шагая по проложенной древними дороге. Кайтай тоже был погружен в себя, и только Зельза, казалось, была в прекрасном расположении духа. И это новое настроение придавало легкость ее шагу и вызывало тихую улыбку, когда она смотрела вперед, на широкую спину Оуэна.

Кайтай взглянул на нее, а затем на Оуэна.

— Женщина, мудрая в столь многих вещах, может быть глупа в одном, — заметил он, отрешенно глядя на приближающиеся горные пики.

Зельза ответила совершенно бесхитростной улыбкой.

— Я не признаю ходьбу как средство передвижения, — раздраженно заявил Оуэн. Тем не менее он быстро двигался по равнине. Оуэн был не в духе.

— Если удастся найти где-нибудь лошадь, мы можем ее украсть, — утешительно сказал Кайтай, — нам ведь не привыкать это делать.

— Хм. — Оуэн продолжал шагать.

— Я вижу лошадей! — вдруг вскрикнула Зельза.

Дорога начала подниматься вверх — они уже достигли подножия горного кряжа. Впереди виднелся узкий перевал. Тень горы лежала на обеих его стенках. Далеко впереди, на фоне яркого неба, мелькнули три крошечных точки — Зельза была права. Это были животные со всадниками, и они приближались.

— Хо! — Оуэн отстегнул топор и приготовился.

— Ты просил лошадей, и вот они! — заметил Кайтай, закладывая в арбалет стрелу. — Теперь все, что нам нужно, — это убить их седоков, чтобы сесть на них самим.

— Кровожадный желтый человечек, — отозвалась Зельза. — Осторожнее! Их может быть слишком много. Подожди.

— Это не лошади! Смотрите! — сказал Оуэн, опершись на топор. — Что бы это ни было, это похоже на огромных овец, очень мохнатых. А шея змеиная. Один, два, три… Девять. И еще три… нет, четыре животных без всадников. Кажется, всадники вооружены… а может, и нет. Остроконечные шапки, палки… скорее, это пастухи, вроде тех, ночных.

— Надо постараться не испугать их, — предложил Кайтай. — Раз уж у них есть свободные животные. У меня болят ноги.

— Мы будем держать нашего друга в надежном месте — в его ящике, — ответил Оуэн.

Всадники подъехали ближе, и было ясно, что они заметили путешественников. Но они не выказали ни страха, ни удивления, а продолжали двигаться вниз по склону. Они были одеты во все темное, на них были короткие остроконечные колпаки, и каждый держал длинный шест, который мог оказаться орудием и труда, и нападения одновременно. Другого оружия у них, видимо, не было.

Везшие их животные были помельче лошади, мохнатые и с длинной шеей. Бежали они быстро, несмотря на то что ноги их седоков едва ли не волочились по земле. Приблизившись к трем путешественникам, животные скосили на них большие темные глаза, глядевшие умно, как бы изучая людей.

Первый всадник остановился и спешился. Уверенно направился к Оуэну и поднял руку. Его бритое лицо было изжелта-коричневым, будто он постоянно находился под лучами солнца, но во всем остальном это был обыкновенный человек. Он улыбнулся и заговорил, медленно и запинаясь:

— Мне… сказали… вы приходи, да. С нами.

— Вы говорите по-нашему? — изумился Оуэн. Но всадник отрицательно затряс головой:

— Нет. Нет. Говорить только то, что посылают. Нет хорошо говорить. Приходи. Мы не делать вреда.

Оуэн взглянул на остальных:

— Я не вижу причин не пойти с ними, а? — Он обернулся и внимательно рассмотрел остальных всадников. Они, как он и ожидал, не были вооружены, если не считать шестов. Они глядели вежливо и безразлично, но никак не враждебно.

— Хотел бы я знать, откуда они знают о нас, — быстро проговорил Оуэн.

— Среди них есть кто-то, знающий языки Запада, — ответил Кайтай, — но не этот. Ему, похоже, просто показали, что произносить.

— Если бы они имели целью убить нас, у них уже был удобный момент это сделать, — заметила Зельза. — Дайте мне сесть на одного из этих смешных зверей. — Она подошла к животному и без усилий вскочила в седло. Мохнатая тварь тут же закинула назад голову на длинной шее и, блеснув зубами, безуспешно попыталась укусить Зельзу за локоть. Та улыбнулась и крепко стукнула сжатым кулачком зверя по морде. Издав возмущенный вопль, животное мотнуло головой.

— Ахай-ха! — Наблюдавший эту сцену всадник широко улыбнулся и ткнул другого палкой под ребра, привлекая его внимание к необычной женщине, с такой легкостью укротившей их скакуна. Остальные засмеялись.

— Берегись их зубов, Кайтай, — крикнул Оуэн, взяв мохнатого зверя за седло и перехватывая удобнее топор. Ожидаемая на этот раз, атака была встречена ударом, за которым последовал еще один болезненный вопль зверя и взрыв одобрительных смешков.

Кайтай был готов отразить нападение, но его скакун оказался уже научен опытом двух первых. Мохнатое животное издало звук, похожий на стон, повело огромными глазами и оставило попытки укусить.

— Юх! — смеясь, проговорил старший всадник. — Это… называть юлла. Это… злой животный. Уф! — Он оставил трудный язык и высказался на родном — длинной фразой, вызвавшей взрыв смеха у остальных. Затем он что-то коротко крикнул, и отряд галопом двинулся обратно к перевалу.

13

Дорога, теперь уже больше напоминавшая тропу, вела все выше, к горному гребню, мимо острых зубцов скал, где проход был так узок, что в нем помещался только один всадник на юлла. Животные ступали по уступам легко, как танцоры. Казалось, наездники и не думают об открытых пропастях, разверзшихся под ними. Через некоторое время Оуэн понял, что они правы и вниз действительно лучше не смотреть.

Они обогнули еще одну отвесную скалу, и впереди открылась долина. Это было крохотное блюдце зелени, лежавшее в тени горы и закрытое с другого конца нависающей массой темного камня. И тут Оуэн понял, что это не скала, а крепость.

«Не слишком приветливое место, — подумалось ему. — Построено явно из жестокой необходимости, людьми, чьей целью была не постройка удобного жилища, но защита жизни». Блестящие стены из черного камня поднимались в высоту настолько, что до верха можно было бы достать, лишь поставив десяток человек на плечи друг другу. Крепость венчала всего одна круглая грубая башня, возвышавшаяся еще на половину высоты стен. В стенах не было никаких отверстий, кроме узких окошек для лучников и бойниц для пушек меж верхними зубцами. А приблизившись, Оуэн увидел, что крепость стоит не на зеленом поле, а на каменном утесе и глубокая расселина отделяет ее от долины. Войти можно было только через низкие полукруглые ворота, к которым вел узкий деревянный мост. Оуэна удивило, что ворота, тоже явно сделанные из черного камня, были настежь открыты, словно в крепости ждали их прибытия.

Маленькая долина выглядела не такой безжизненной: несколько юлла паслись под деревьями, и оседланные собратья приветствовали их тонким визгливым блеянием. Но людей все же не было видно.

Они въехали в низкие ворота и остановились во дворе, в котором было темно, как на дне большого колодца. Немая башня мрачно закрывала небо; стены без окон окружили путников со всех сторон.

Их провожатые спешивались и расседлывали животных. Старший подошел к Оуэну, все так же улыбаясь и разведя руки в стороны.

— Вы, пожалуйста, ждешь. Здесь, — произнес он, усиленно кивая. — Мы берешь юлла. Хозяин приходить, говорить вы. — Он поднял большой палец, указывая на башню.

— Да, — отвечал ему Оуэн, кивнув головой. Затем обратился к спутникам: — Надеюсь, у хозяина-то речь попонятней, чем у этого.

— Ну что ж, — Кайтай огляделся вокруг, — мы не сбились с правильного пути, даже заехав сюда. Я вижу это по солнцу. Быть может, если хозяин, о котором он говорил, понимает хоть один из наших языков, мы раздобудем здесь еды в дорогу и юлла.

— Ай, — усмехнулась Зельза, — вы теперь пара настоящих бродяг, верно, а? Очень скоро вы оба станете не хуже цыган. Без припасов и лошадей, имея в запасе лишь несколько подходящих слов, мы можем еще сколотить настоящий табор. Ну что ж, может, мне погадать этому хозяину, пока наш маленький друг проверит запасы на его кухне.

Глубокий и гулкий голос раздался из темноты башни. Он говорил на языке запада.

— Нет, уважаемая, я и так хорошо знаю свою судьбу.

Человек, вышедший во двор навстречу им, улыбался.

Человек этот был необычайно высок и худ и походил, скорее, на тень. Он был явно очень стар, хотя трудно было определить, сколько ему лет, потому что он был строен и крепок. Лицо его, цвета темного дерева, словно выжженное солнцем, было покрыто морщинами, и странно выделялись на темной коже тяжелые седые брови. Почти что лысый и без бороды, он был одет в просторный балахон грубой темно-синей ткани, с капюшоном и толстым поясом, на котором висел широкий меч в ножнах.

— Я Хургин, из Братства, — произнес он, протягивая руку. — А место это — Эмман-Амма, что на древнем языке означает Сломанный Ключ. Я рад приветствовать вас, чужестранцы, и с печалью в сердце должен сообщить, что не могу позволить вам следовать дальше.

Оуэн взял руку старца и со значением посмотрел на Кайтая. Для Оуэна это было весьма дипломатичным поведением.

— Я — Оуэн из Маррдейла, это — Кайтай, а дама — Зельза. А что до того, чтобы идти дальше, — что ж, мы проделали уже очень большой путь и идем по делу, и если уж придется повернуть назад, то хотелось бы знать почему?

Какое-то время старец стоял молча, разглядывая Оуэна. Затем кивнул:

— Вы узнаете все. Но пройдемте вовнутрь. — Он повернулся и прошел перед ними в дверь. Оуэн, Кайтай и Зельза последовали за ним в угрюмую башню.

Она оказалась даже больше, чем они думали. Нижний этаж был похож на огромную пещеру, темную, со сводчатым потолком: тонкие лучи света, скользившего из щелей бойниц, казалось, только сгущали тьму.

Все внутреннее пространство башни было занято причудливыми зачехленными предметами, громоздившимися у стен. Укутанные ветхими кусками холста и покрытые пылью, они напоминали притаившихся зверей или скорчившихся великанов. Что это было, Оуэн так и не понял.

Винтовая лестница вела наверх, но, когда они поднимались, навстречу им сошел еще один человек. Он выглядел совершенно как близнец Хургина, только у него не было меча. Когда он проходил мимо них, Хургин поднес левую руку ко лбу, и человек сделал то же. В самом конце подъема им встретился еще один такой же старец, и обмен приветствиями повторился.

Они шли пустыми каменными залами, все вверх и вверх, и наконец вышли на вершину башни, на залитую солнцем крышу, где стояли стулья и стол, на котором была буханка хлеба, кувшин и тарелка. Хургин сел за стол и жестом пригласил сесть остальных затем отрезал ломоть хлеба и положил его перец собой.

— Покорнейше прошу меня извинить, — начал он, — но вы прибыли сегодня рано. Наши доблестные всадники заметили вас еще вчера, но мы не ожидали что вы столь быстро пройдете по древней дороге. Поэтому я не успел закончить свой завтрак, когда вас доставили сюда. — Улыбнувшись, он откусил хлеб. — Мы, в Братстве едим весьма простую пищу. Однако вам уже готовят хороший обед, который скоро будет доставлен сюда.

— Вы очень добры, господин, — ответил Оуэн. — Но все же…

— Ну конечно, мы обеспечим вас всем необходимым, когда вы отправитесь в обратный путь, — подхватил Хургин. — Самые спокойные юлла… мы дадим вам все. У нас прекрасные запасы, а что до животных, то, когда они станут вам не нужны, вы можете просто отпустить их, и они дойдут сюда сами, как бы далеко ни было. Такова уж их природа.

Оуэн не мог понять, искренен ли вежливо-утешительный тон Хургина, или он что-то за ним скрывает. Было похоже, что он заранее знает, что дальше они не пойдут… Почему?

— Поскольку вы — господин здешних мест… — начал Оуэн.

— О нет, — перебил его Хургин, — я только хозяин в этом доме, и нам не положено ничем владеть. Мы… что-то вроде монашеского ордена. — Он снова улыбнулся.

— Тогда могу я узнать, — Оуэн подался вперед, — почему, простите, пожалуйста, нам НЕЛЬЗЯ следовать дальше. Это запрещают ваши законы? Или мы можем вторгнуться в священные места?

Хургин покачал головой, и выражение его глаз стало печальным.

— Нет, нет. — Он снова оглядел их. — Странно. Вы не очень-то похожи на тех людей с запада, которых я видел. Обыкновенно те, кто добирается до этих мест, совсем другие… Я научился вашему языку от одного человека. Это был мудрый путешественник, и он пришел сюда не за тем, за чем все. Он хотел только рисовать карты. Он провел здесь много месяцев, а потом… потом мудрость покинула его, и он отправился дальше. — Хургин покачал головой. — Да, все, кто приходят сюда, скоро умнеют и поворачивают назад. Вы первые за много лет.

— А за чем приходят все, господин? — заинтересовался Кайтай.

— Конечно же за золотом, — повернувшись к нему всем телом, удивленно ответил Хургин. — А вы разве не за этим? Вероятно, вы нашли где-нибудь старинную карту или полагаетесь на рассказы старых путешественников. Вы наслышаны о жиле неиссякаемого богатства на берегу Древнего моря, что лежит за этими землями, а может быть, о городе, где много пустых дворцов и палат, украшенных золотом. Я думаю, вас привело что-то в этом роде.

— Кое-кто упоминал о золоте, но только один раз, — сказал себе под нос Кайтай. И снова обратился к старцу: — Но у нас была иная причина проделать столь далекий путь, господин. Удивительная история, связанная с волшебником, который заставил нас сделать это… в уплату за свою помощь.

Оуэн предостерегающе взглянул на Кайтая. Почему-то он чувствовал, что надо побольше узнать прежде, чем можно будет все рассказать.

— Господин мой Хургин, — сказал он, — так что же — там, впереди, нет золота?

Хургин покачал головой.

— Мало, — ответил он. — Впрочем, может, найдется еще немного украшений в старом городе. Все, что можно было унести, вынесено еще в старые времена, когда это было гораздо легче. Тем не менее истории о богатстве не иссякают, и не удивительно, ведь там есть те, кто пользуется такими историями как наживкой для привлечения свежей крови.

— Крови? — задумчиво повторил Кайтай. И тут же эхом отозвалась Зельза:

— Крови?

— Я имел в виду то, что сказал, — мягко повторил Хургин. Теперь уже он пристально посмотрел на них. — Ну что ж, придется рассказать вам еще кое о чем. Но прежде знайте: если пойдете дальше — вы пойдете навстречу своей гибели. Мы не станем удерживать вас. Но мы убьем вас, если вы вернетесь обратно от… оттуда.

— Я понял, — сказал Оуэн. Должно быть, в тоне его голоса прозвучал вызов, так как Хургин поднял голову и, поглядев на топор, покачал головой:

— Нет, Оуэн из Маррдейла. Ты, конечно, храбрый и опытный воин, а мы — мирное Братство. Но ты наверняка умрешь. Не проходит года, чтобы несколько человек не поднялись туда, с западной стороны гор, к большому перевалу, или не пытались бы пройти другими горными путями. Один, десять или сто… это не имеет значения, хотя, в их состоянии, они, как волки, не верят друг другу и не путешествуют иначе как вдвоем или втроем. Но даже они оказываются смертны… при определенных условиях. У наших наездников стрелы с серебряными наконечниками.

— Серебряные наконечники? — переспросил Оуэн, и тут внезапная догадка и страх стали проступать на лицах Кайтая и Зельзы.

— Серебряным можно убить врикола, — тихо сказала Зельза.

Пристально, внимательно Хургин посмотрел на Зельзу:

— Ты знаешь это слово? Тогда, наверное, вам известно и многое другое. Он оглядел остальных.

— Нам мало что известно, — примирительно заявил Оуэн. — Мы обычные путешественники. Конечно, нам, как и любому, приятно было бы найти богатство, но у нас иная задача, любезный господин, и поверьте, если бы это было в моих силах, я бы не задумываясь повернул обратно. Но мы должны идти вперед.

— Должны, — Хургин приподнял левую бровь, — что ж, тогда я расскажу вам все. Это долгая и жестокая история, но мне придется сократить ее, чтобы не слишком задержать вас на пути к вашей смерти.

Он откинулся на стуле и потер ладонью бороду.

— Мы, те, кто зовет себя Братством, — последние из священников, которые были призваны идти путями истины и служить нашей святой вере. Когда-то давно мы жили вместе с народом, который владел побережьем Древнего моря, лежащего к западу отсюда. Это был древний народ, мудрый, сильный и многочисленный. Они знали очень многое: среди них были и великие врачеватели болезней, и непревзойденные строители зданий, а некоторые даже знали язык моря и могли говорить с его обитателями. Делали они и многие другие, более поразительные вещи.

— Они овладели даже искусством задерживать приход смерти… на долгие годы, дольше, чем вы можете себе вообразить, — спокойно продолжал Хургин, — потому что эти люди ужасно боялись умирать. Жизнь для них была весьма приятной, и тяжело было расставаться с нею. И все их знания не давали им ответа на вопрос, что же приходит после смерти.

Кайтай тонко улыбнулся:

— А я, всего лишь скромный искатель мудрости, знаю этот ответ.

— Ты уверен? — с улыбкой спросил Хургин. — Я знаю, о чем ты подумал, желтолицый. Множество жизней, снова и снова… Как-то сюда забрел один из твоего народа. Он был мудрее тебя. Он остался с нами. — Хургин развел руками.

— В любом случае, эти люди никогда не верили в то, чего не могли увидеть глазами. Они искали и нашли способ обойти смерть, и это стало их проклятием.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— И вот что случилось. Это страшно слушать, а куда отвратительней рассказывать, однако это правда. Я уже сказал, что эти люди нашли способ обмануть смерть. Но открыт он был очень немногим. Это означало, что эти немногие, те, кто обладал властью, и их семьи, стали, как вы их назвали, вриколами. Их тела сохраняли в себе жизнь, большей частью находясь в состоянии сна и иногда по ночам обретая способность двигаться, как обычные люди. А их… двойники… новая, странная форма бытия… продолжали жить и купаться в негаснущем холодном огне радости существования в особой стране, где властвовала смерть среди жизни. Они стали как бы бессмертными, вне круга жизни и смерти.

— Это там холодный огонь, — вдруг сказал Оуэн, — где кажется, что светит солнце, а его нет. Где стоят деревья из камня и река из стекла…

Хургин замер и впился взглядом Оуэну в глаза.

— Ты видел это место? — требовательно спросил он ровным голосом.

— Мне… о нем рассказывали, — хрипло ответил Оуэн и прикусил губу. — Продолжайте, пожалуйста.

— Но у этого бессмертия была своя цена, — вновь заговорил Хургин, — и цена эта — человеческая жизнь. Чтобы питать эту новую форму бытия, требовалась хотя бы одна человеческая жизнь в день. Ежедневное убийство: они питались, как волки, убивая людей. Но это не останавливало их: ведь они были высшие, и у них была власть. Крестьяне, рабы, простолюдины — жили, чтобы служить их нуждам, могли и умереть для их нужды. Тогда, в годы величия царства, у них всегда были пленники и рабы. Я ведь уже говорил, что народ этот был в большой силе на побережье Древнего моря.

Зельза побледнела и вздрогнула.

— Что это за жизнь, — тихо и потрясенно заговорила она, ясно вспомнив виденную ею самою картину, — кровь детей…

— Дети, старики, молодые, кто угодно, — продолжал Хургин. — Не стесняйся, дитя, своего ужаса. Все, кто узнавал об этом, испытывали страх. Мы, основатели Братства, тоже его пережили. Многие пытались бороться. Были и войны в царстве, гражданские войны, долгие и жестокие. Некоторые служили своим хозяевам-вриколам из страха, из надежды быть допущенными в этот рай смерти… а вриколы были могущественные маги и знали толк в войне. Но под конец вся страна восстала против них, и все было уничтожено, все, кроме самого города, который они удержали до конца. До некоторой степени они и сейчас им владеют.

— Так, значит, эти… эти вриколы еще живы? — спросил Оуэн.

— Город есть и сейчас, — ответил Хургин. — Пустой и безжизненный, как череп. Дворцы и сады все еще стоят. И люди, что служат вриколам, есть еще там — они существуют как рабы и, конечно, как пища вриколов. Кое-кто из них — дуралеи вроде вас, кого слишком далеко завели истории о богатстве. Но много и таких, кто сохранил верность своим господам до конца. Человеческая природа непостижима: иногда люди готовы служить даже таким хозяевам, как вриколы, лишь бы не покидать насиженных мест.

— А вы, ваше Братство? — снова спросил Оуэн.

— Иногда нас еще называют Часовыми, — ответил Хургин.

При этом слове по спине Оуэна пронесся холодок узнавания. Внезапная, сдерживаемая ярость другого «я», все еще не ушедшая из глубин его сознания, зазвенела в ушах: «Часовые. Враги».

— Когда-то Братство имело много задач в государстве. Частично мы были врачами. Лечили больных, и одной из наших функций были церемонии над умершими. Затем мы нашли способ защищать наших пациентов от смерти, которая внезапно приходила по ночам, — смерти от вриколов. Мы открыли средство — несовершенное, — но оно помогало. Однажды обнаружили, что если взять тело того, кто вот-вот должен сделаться вриколом, и побыть около него некоторое время… следя, чтобы лучи солнца постоянно светили на него… тогда наступает его истинная смерть. Вриколы умирали… как бы нерожденными. Так нас стали называть Часовыми, а мы проделывали это снова и снова. И хотя ничто не могло остановить тех, кто уже сделался вриколами, мы спасли многих.

— Я не вполне понимаю вот что, — вмешался Кайтай, — если им надо питаться таким жутким способом… будут ли они бессмертны, не получая еды? Могут они умереть, когда им нечем питаться?

— Что происходит с вриколом в отсутствие пищи — это гораздо хуже смерти. Призрачный двойник погибает, а врикол продолжает жить, не умирая, заключенный в недвижную, разлагающуюся оболочку смертного тела. А огонь, даривший некогда райское наслаждение, становится источником нескончаемых мучений. — Тут Хургин посуровел. — Многие из тех, кто стал вриколами, и не подозревали о том, что их ждет. Зато теперь нам все известно. Мы знаем, что лучше пожелать другу смерти, чем этого. Даже если смерть действительно есть конец всему, без всякой надежды, навсегда… смерть все-таки лучше.

— А серебряные наконечники…

— Когда серебро поражает призрачного двойника или само тело врикола, двойник гибнет, и врикол переходит в то состояние, которое я вам уже описал. Однако, не имея двойника, врикол не может питаться, передвигаться, убивать. А призрачный двойник может существовать только в пределах города.

— И вправду жутко, — сказал Оуэн, теребя бороду и задумчиво глядя Хургину в лицо. — Значит, по-вашему, если мы пойдем к побережью, мы можем стать теми, кого называют вриколами?

— Если на обратном пути вы попадете сюда, наши люди будут уверены, что вы, пускай невольно, несете с собой эту заразу, — отвечал Хургин. — Или сами сделаетесь вриколами, или они обманом заставят вас помочь им выбраться из этого города в большой мир. Нам известно, что они хотят этого больше всего на свете. Ведь им всегда мало их зловещей пищи.

Последняя фраза повисла в нагретом воздухе, как ледяной туман. Хургин продолжал:

— Их человеческие стада растут очень медленно, даже если вриколы и заботятся об этом. Сейчас у них всего пара тысяч человек, слабых и запуганных, в городе и в окрестностях. И эти жалкие существа не множатся, то есть множатся недостаточно быстро. Кто же по своей воле захочет иметь детей, когда только одному из десятка будет позволено выжить.

— Лука, сохрани нас! — Оуэн побледнел, а Зельзу даже затошнило от представившейся ей мысленной картины. — И детей…

— Я уверен, что они заботятся о детях, как крестьяне заботятся о молодых животных с нежным мясом, — безжалостно продолжал Хургин. — Еще немного о страшном. Вриколу нужно не человеческое мясо, но сама человеческая жизнь. Мясо они не трогают. Жадные по своей природе, они приучили рабов использовать до конца все, даже телесные оболочки их же детей. Так они кормят тех, кто у них в рабстве, и это не стоит вриколам ровно ничего.

Наступила долгая пауза. Затем заговорил Оуэн:

— Магистр Хургин, то, что вы рассказали, — настоящий кошмар. Но… мы и вправду пришли не за сокровищами. Поверьте, жизненная причина заставляет нас спуститься туда, в это царство ада, которое вы нам описали. И если нам нельзя вернуться этой дорогой, ладно, можно ведь добраться и морем. А мир широк, одно море сливается с другим, и мы все же найдем дорогу домой. Но если вы сейчас не скажете нам, как добраться до берега моря, мы и вправду можем навсегда распрощаться там со своим бренным телом… а может, и душой.

Хургин тяжело сгорбился, и взгляд его замутила тоска.

— Я надеялся… что мне удастся отговорить вас. — Он передернулся. — Я принял обет не причинять людям никакого зла и предупреждать их попытки навредить себе. Но если вы не можете не идти…

— Как мы можем там защититься?

— Оружие тебе не поможет, — ответил Хургин, — рабов ты не испугаешь смертью, а они обезоружат вас, если только захотят. А те — другие — лишат вас жизни, и непременно, в первую же ночь. Мы поделимся с вами всем, что имеем, но то особое знание, которое одно и может защитить от врикола, мы передать вам не сможем. Овладевать им нужно всю жизнь, как мы.

— Ну что ж… — сказал Оуэн, вспомнив Мирдина Велиса, — коли так, мы будем счастливы, если вы поможете нам, чем сможете.

— Но вы уже никогда не вернетесь домой, — повторил Хургин, — ни этой дорогой, ни морем. На море есть свои Часовые… и не такие, как мы. Это морской народ, они живут в глубинах моря и еще сильнее ненавидят вриколов, если, конечно, такое возможно. И меньше боятся их, потому что вриколы не питаются морским народом. Они другой природы, чем люди. Но так же, как и мы, они поклялись стоять на страже до конца.

— До конца? — вдруг спросила Зельза. — Какого конца? Чего вы ждете здесь, в ваших каменных кельях, так долго… так ужасно долго. — Она пристально посмотрела на Хургина. — Я вижу, как вы стары, магистр Хургин. Я умею распознавать такие вещи.

Старец ответил ей улыбкой.

— А твоя кровь — древнее племя, но всегда юное, как нестареющие дети… люди твоего народа тоже приходили сюда. И ни один не пошел дальше. И слава вашей цыганской прародительнице за это. Ваш народ мудр. Ты говорила о моем возрасте? Да, я очень стар. Знаете, мы тоже научились сдерживать приход смерти, но по-своему. Но… — он откинулся в кресле и прикрыл глаза, — многие наши братья и я… очень бы хотели отдохнуть. Когда сгинет… последний врикол. Когда исчезнет угроза того, что эта опасность проникнет в широкий мир, усилится и будет нести смерть и горе, превращая новые народы в бессловесные стада… вот тогда многие старейшие братья смогут наконец уснуть.

Хургин открыл глаза, и они сверкнули огнем.

— Но до тех пор я буду жить, — закончил он и рассмеялся. — Странно. Мы отрешились от земной жизни, но нашей обязанностью стало помогать ей, и мы приговорили себя жить даже после того, как нам следовало бы уйти. А они — там, — боявшиеся смерти, познают ее объятья, еще не умерев. Прародительница природа иногда любит шутить.

— Но я еще не собираюсь засыпать этим сном, — мрачно заявил Оуэн. — Послушайте, магистр древности. Неужели вы не знаете способа ускорить конец этих… созданий? Почему бы не пойти на них войной с вашими всадниками? Они, кажется, неплохие воины, а стрелы у них, как вы говорили, серебряные. Что вы на это скажете?

— Если бы мы даже могли, — Хургин покачал головой, — нет, мы не станем этого делать. Много раз вожди здешних племен просили нас помочь им… Иногда они предпринимали военные походы, не послушавшись нас. Но так им не победить, пусть даже война эта в наших глазах справедлива. Нет, мы не можем отнимать жизнь, пока нас не принудят к этому.

— Ладно, тогда помогите нам, чем можете, — сказал Оуэн. — Ручаюсь, что, когда мы повстречаем этих тварей, их сильно поубавится на этом свете. Верно, Кайтай?

Кайтай странно посмотрел на него.

— Не забывай, Оуэн, мы служим другому господину. — Его глазки скользнули вниз, к мешку Оуэна, лежавшему у его стула. Там, под холстом, выделялся уголок квадратного ящичка.

Оуэн тут же отреагировал на этот взгляд:

— А вот интересно… Послушайте, магистр Хургин, вам ничего не говорят имена Айн, или Ринель, или Мирдин Велис? Может, вы слыхали о ком-нибудь из них?

Хургин уставился на Оуэна и непереносимо долго смотрел так, не произнося ни звука.

— Ну… — Оуэн беззаботно улыбнулся и развел руками, — нам ведь рассказали историю о западных землях. Вот из нее мы эти имена и узнали…

— Гостю положено верить, — сказал наконец Хургин, — но знайте. Называя имя, можно призвать и его носителя, оттуда, где он покоится. Даже в этой крепости Эмман-Амма, построенной когда-то одним из тех, кого ты назвал сейчас. Никогда не произносите имен таких людей. Одна из них была прекраснейшей и самой ужасной из женщин, проклятием дома и рода. Другой был князь и ее возлюбленный и проклят вместе с нею. А третий… он несет самое тяжкое проклятие, потому что однажды на нем была благодать. Он был… одним из наших братьев, самым могущественным чародеем из всех нас. В поисках ключей к мудрости он не останавливался ни перед чем. И наконец он возжелал стать выше божеств. Его имя не следует произносить никогда.

— А, понятно, — кивнул Оуэн, — простите наше глупое любопытство… Мы никогда не слыхали о подобных людях… и потому так невежественно поступили… Но давайте поговорим о нашем путешествии. Честное слово, магистр Хургин, если бы у нас был выбор…

— Я все понял, — ответил Хургин и поднял голову, так как на пороге беззвучно появился человек в таком же синем одеянии. — Кушанье для вас приготовлено, а этот брат вас проводит. Старайтесь наесться получше. Животных и все остальное для путешествия чуть позже вы найдете у ворот. У каждого седла будет мешочек с амулетами и кое-чем другим, что иногда отпугивает ночных гостей. Но не всех… только некоторых. — Он поднялся. — И если вдруг, по Высшей милости, вам повезет там, откуда еще никто не выбирался живым… не возвращайтесь этой дорогой. Наши всадники убивают без предупреждения, и мы не можем приказать им поступать иначе. Попробуйте поговорить с морским народом, может, вам удастся уговорить их выпустить вас живыми. Больше я ничего не могу вам посоветовать.

— Мы благодарны вам, любезный магистр Хургин, — Оуэн протянул руку, — но вдруг на этот раз вы окажетесь, не правы, и мы выживем. Ведь известно, что смерть тоже любит хороших людей, а мы все трое грешники. Я, скажем, в жизни нагрешил за шестерых. И уверяю вас, я не желаю стать вриколом. Бесконечная жизнь в таких условиях теперь намного меньше привлекает меня, чем… ну, словом, я вообще не вижу в ней ничего привлекательного. Обещаю, что постараюсь им не попасться.

Пожимая руку Оуэна, Хургин изучающе поглядел на него. Пожатие Хургина было удивительно крепким для такого древнего старца.

— В тебе есть нечто, чужестранец, — сказал наконец Хургин, — нечто большее, чем выражает твоя внешность рыжебородого бродяги и вора. Я прочел это по твоей руке, — Хургин посмотрел на Зельзу и улыбнулся, — твои люди научили нас этому, но мы усовершенствовали это искусство. Мы умеем читать не только по линиям ладони. Например, милая дама, я вижу, что вы получите то, о чем так страстно мечтаете, и наш скромный маленький чародей тоже добьется чего хочет. Но когда и как — этого я не знаю. Одним словом, возможно, вы и останетесь в живых, если вашим желанием будет сохранить жизнь.

14

Три приземистых мохнатых юлла осторожно двигались вниз по тропе, ступая след в след и заводя вверх выразительные глаза в надежде укусить седока за ногу. Ехавший впереди Оуэн молниеносно ударил зверя под мохнатый подбородок, заставив его вернуться к своей обязанности выбирать дорогу.

Солнце уже садилось. Тропа под ними вновь начала расширяться, пока не сделалась похожей на настоящую дорогу; и спуск стал уже не таким крутым. Вдруг в нос Оуэну ударил тревожащий, резкий запах, и, объехав утес, он рывком остановил своего юлла.

Другие тоже подъехали и стали возле него, жадно глядя вниз, в долину: а там, далеко, за много лиг, вспыхивало и переливалось серебро… Это было море.

Перед ними, на сколько хватало глаз, простиралась земля: сочная зелень полей и рощиц и какая-то блестящая ниточка, — вероятно, речушка. Дорога — белая, пыльная и совершенно пустая — прямой линией врезалась в зеленое великолепие. Прелестный, плодородный край, созданный для людей… но нигде не было видно никаких следов обитания.

Солнце, краснея, прижималось к блестящему краю моря, и там, на фоне ярко-алого заката, чернотой проступали очертания каких-то зубцов и куполов. Оуэн пристально вгляделся в них и вдруг вскрикнул, вытянув руку:

— Это он! Город!

— И море, — отозвался Кайтай.

— Но больше ничего не видать. — Острые глаза Зельзы ощупывали горизонт. — Дым ниоткуда не идет… неужели здесь нет ни одной деревни, хотя бы для рабов?

— Верно, — откликнулся Кайтай. — Я бы тоже предпочел увидеть здесь движение жизни. — Он отстегнул арбалет и, положив его на колено, заправил в желобок стрелу.

— Нам незачем останавливаться прямо сейчас, — возразил Оуэн, — эти негодные твари, на которых мы едем, тоже должны что-то есть, а внизу хорошие пастбища. А до города мы доберемся за ночь. — Он фамильярно постучал по висевшему у седла мешку. — Твой шест очень близко, господин чародей, ближе чем один день и одна ночь пути. Будь доволен. — И ногой ударил юлла под ребра, подгоняя его вниз по тропе.

Стало темно, но в небе светил тонкий месяц, а юлла, как оказалось, обладали прекрасным ночным зрением. Когда глаза путников привыкли к темноте, они начали различать внизу залитую лунным светом равнину, на фоне которой белизна дороги выделялась теперь ярче прежнего.

— Мы можем ехать всю ночь, — заявил Кайтай, — хотя они и предупреждали, что ночью…

— Ты думаешь, этим созданиям будет легче поймать нас, когда мы мчимся по дороге или когда будем лежать неподвижно? — спросил Оуэн.

Зельза молчала: она была занята загадочными предметами в мешочке, что дал им Хургин. Она подняла руку, махнула ею в сторону остальных — и их окутал странный аромат.

— Средство старого магистра? — улыбнувшись, спросил Оуэн. Она кивнула.

Дорога стала ровной и гладкой, а вокруг по-прежнему не было ни звука, слышались только удары копыт да иногда гортанное блеянье юлла.

— Кайтай! — вдруг шепотом сказал Оуэн. — Кайтай, подожди. Поедем медленнее.

Юлла перешли на шаг. Оуэн изо всех сил вглядывался в окружающую тьму.

— Смотри — вон там, на фоне неба.

По одну сторону дороги на горизонте чернела какая-то зубчатая линия. Еще одна была впереди. Перистые верхушки деревьев шевелились от легкого ветерка, но эти очертания оставались неподвижны.

— Стены, — догадался Оуэн. — Кайтай, это какое-то поселение.

— Скорее всего, ты прав, — ответил Кайтай, останавливая юлла. Он соскользнул с седла, держа оружие наготове, и острым взглядом впился в темноту — Но спит оно крепче, чем любое селение из тех что мне когда-то приходилось видеть. И запахов жилья здесь нет.

Зельза тоже спешилась, за ней и Оуэн. Он передал ей поводья своего юлла, и Кайтай последовал его примеру.

— Тише! — зашипел Оуэн и сжал крепче топор.

Держа топор перед собой, он медленно двинулся к краю дороги, куда падала лунная тень от этого непонятного предмета. Кайтай мягко ступал за ним. Они вошли в густую тьму. Они слышали дыхание друг друга и могли слабо различить лица, белевшие в темноте.

— Стой, — выдохнул Оуэн. Он ухватил Кайтая за локоть. — Что это, перед нами?

— Стена.

Медленно Оуэн двинулся вдоль стены.

— Дверь, — зашептал Кайтай. — Толкай… тихо. Вот так.

— Не пахнет, — вновь заговорил Оуэн, уже не соблюдая прежних предосторожностей, — не пахнет ни людьми, ни скотом. Кайтай, люди здесь не живут.

— Можно рискнуть зажечь огонь? — спросил Кайтай.

— Да. Смотри. Я нашел что-то вроде палки для факела… Ай, нет, это не палка. — Оуэн выронил ее, и она загремела. — Я тут в чем-то запутался. Посвети.

Щелкнул и заискрился кремень в руках Кайтая, и слабенькое пламя занялось и осветило помещение. В тусклом свете двое мужчин смогли осмотреться.

— Да-а, с этими жителями не будет никаких проблем, — произнес Оуэн, отбрасывая ногой то, что он принял за палку. — Черт побери все. Пошли отсюда, Кайтай, здесь нельзя больше находиться.

Они пошли обратно через дверь, на дорогу, где их ждала Зельза.

— Мертвецы, — бросил Оуэн, беря у нее поводья, — мертвецы и прах, лежат с незапамятных времен — одни кости. Искромсаны и разбросаны. Куски поломанных вещей, ржавое оружие… там когда-то была кровавая битва.

— Помнишь, — сказала Зельза, — Хургин говорил, что здесь была война. Долгая и жестокая война.

— Но он сказал, что и живые люди здесь еще остались, — размышлял Оуэн. Он задумчиво почесал бороду рукояткой топора. — Обычно живые погребают своих мертвецов. А кости врагов выбрасывают. В таком большом поселении они должны были сделать либо одно, либо другое. А это, скорей всего, небольшой город, так что, вероятно, он весь в таком состоянии. Похоже, мы встретим здесь даже меньше людей, чем предсказывал магистр Хургин.

— А встретить мы их можем прямо сейчас, — вдруг заявила Зельза. Она вздернула подбородок, вслушиваясь во что-то. — Я слышу детский плач, — сказала она.

Остальные прислушались.

— Ничего. — Оуэн напряг слух. — Нет. Ты женщина, и слух у тебя тоньше.

— Ах, теперь ты называешь меня женщиной, — зашипела Зельза.

— Ш-ш-ш. Послушай еще.

— Я его слышала, — помедлив, повторила она, — далеко отсюда. Он плакал от испуга.

— Привидение. Дух ребенка, — заявил Оуэн. — Здесь должны быть привидения.

— Я женщина, — ответила она, — хотя ты, кажется, до сих пор не хотел этого понять. Я знаю, что такое детский плач. У моих детей никогда не было повода так плакать.

— Тут мы не сможем сражаться, если на нас нападут, — сказал Кайтай. — А здешнее население наверняка примет нас за своих грязных хозяев. Надо двигаться вперед, но тихо. Если кто-то и живет еще в этих склепах, они не услышат, как мы пройдем.

И они двинулись вперед, ведя под уздцы животных, ступая бесшумно и держа наготове оружие.

Дорога вела прямо, и вскоре они увидели еще более высокие стены, прошли между разбитыми подножиями колонн, по широкой каменной площади, в центре которой был высохший фонтан. На краю бассейна белели кости, и путешественники обошли его подальше.

Наконец мертвый город кончился и вокруг снова раскинулись пустынные поля. Путники опять сели на юлла и продолжили путь.

— Я и вправду слышала плач ребенка, — спустя некоторое время повторила Зельза.

— Я не сомневаюсь, — уверил ее Оуэн, — там могла оказаться горстка людей, искавших убежища на ночь. Но они или не заметили нас, или поняли, что мы вооружены, и побоялись выйти.

— А теперь посмотрите туда, — сказал Кайтай.

Впереди был костер — небольшая кучка искрящихся поленьев, уже почти прогоревшая. На открытом месте, у дороги. Желтое пламя освещало обочину и ближние деревья. С полдюжины оборванных людей темными комками лежали вокруг огня; невдалеке стояла примитивная тростниковая хижина.

— Если хоть один из них не спит — нам не пройти незамеченными, — прошептал Кайтай.

— Нас уже заметили, — сказал ему Оуэн. — Сделай приятное лицо. Поехали к ним.

Человек, смотревший на них, стоял в свете костра на обочине: низкорослый невзрачный человечек в грубых лохмотьях. Его одутловатое лицо, поднятое навстречу всадникам, не выражало ничего, кроме тупого любопытства. Он слегка приоткрыл рот и оперся о грубо сделанную острогу.

Оуэн остановился возле него, соскочил с седла и протянул руку, широко улыбаясь.

— Приветствую тебя, друг, — громко и радостно произнес он и, взяв его безвольно висевшую руку, стал трясти ее.

Отечное лицо человека слегка шевельнулось в неясном подобии какого-то выражения. Он потянул назад свою руку и посмотрел на нее, как бы ожидая увидеть на ней укус. Затем немного побольше раскрыл рот и издал какой-то сиплый тонкий визг.

— Гляди, Кайтай, парень-то не только хорош собой, но и красноречив, — заметил Оуэн. Кайтай спешился и подошел.

— Похоже… он болен, — оглядев его, задумчиво сказал Кайтай.

Один из темных комков у огня зашевелился и приподнялся, за ним другой. Первый встал на ноги и приблизился. Это было похоже на женщину. Именно похоже, потому что никаких проявлений живого человека в ней не было заметно. Ее нельзя было с полным основанием назвать живой.

— Ууу, аа, фф, — забормотал мужчина с острогой.

— Может, он их вождь, — размышлял Оуэн, широко улыбаясь. — Боги мои, какое зловоние! И от других тоже.

— Но они не проявляют ни страха, ни воинственности, — заключил Кайтай. И тут же сморщился. — Ой, ну и запах. Я думаю, они едят дурную пищу. — Он придвинулся к первому мужчине. — А этот не просто болен. Он умирает. Видишь, у него язвы! Мне известна эта болезнь.

— Уф, — вяло отозвался мужчина с отекшим лицом. Он махнул рукой в сторону костра. — Уф, уф.

— Кажется, нас приглашают к завтраку, — сказал Оуэн.

— А вдруг мы сами и станем их завтраком? — спросила Зельза. Она пошла к огню вместе со всеми. Малоподвижные женщины стали рассматривать ее, а одна даже дотронулась до нее, со страхом бормоча что-то.

— А мы можем подхватить от них эту болезнь? — спросил Оуэн.

— Нет, — покачал головой Кайтай. Они сели у костра, рядом с дурно пахнущими людьми, которые сидели, как бесформенные груды мяса, изредка покачиваясь и почесывая себя то здесь то там. — Эта болезнь от дурной пищи. При контактах не передается. Хотя одним богам известно, какая еще зараза здесь может быть. — Кайтай тревожно огляделся. Он был бледен.

— Поразительно, — заключил Оуэн. — И это — последние из великого народа, о котором говорил Хургин. Взгляните-ка на того.

— Гвах. — Это был мужчина с опухшим лицом. Скорчившись в пыли у ног Оуэна, он что-то царапал палочкой на земле, временами останавливаясь и призывно взглядывая вверх.

— Странно, — проговорил Оуэн, вглядевшись в рисунок. — Ведь рисует он неплохо. Видите, вот это — мы, три фигурки на юлла. А это… коробка и какой-то череп. Разрази меня гром, Кайтай, если он не знает, что мы везем!

— Он ничего не видел, — пробормотал Кайтай. — Смотри, он рисует еще что-то. Этот же череп, на постаменте. И еще много маленьких фигурок — люди. И чья-то огромная ступня давит их всех… Что же это…

Мужчина снова издал звук: на этот раз в нем слышался вопрос. Усевшись на корточки, он с надеждой уставился на Оуэна.

Зельза, сидевшая рядом с молодой женщиной, встала и подошла к ним. Она изучила рисунки на земле и кивнула.

— Эта женщина, — хмурясь, начала Зельза, — опасается чего-то. Это связано с нами: похоже, они все очень боятся нас.

— Если бы это было так, они бы давно убежали или постарались бы от нас избавиться, — логически рассуждал Оуэн. — И что же в нас их так пугает? Может, они думают, что мы — всадники с гор, раз мы едем на юлла?

— Посмотри на рисунок, — сказала Зельза. — Это мы. Пришли и принесли череп. Мы ставим его на постамент, как того требует твой договор с волшебником, и тогда множеству людей начинает угрожать чудовище.

Человек с отечным лицом вслушивался в слова Зельзы и кивал, как будто понимал их. Услышав последнее слово, он начал быстро рисовать снова, причем руки его на этот раз нервно дрожали. Это был рисунок крупным планом. Огромный череп, насквозь проткнутый длинным гвоздем. Они едва успели рассмотреть рисунок, как он торопливо стер его ладонью. Затем изобразил коленопреклоненных человечков перед чьей-то фигурой, стоявшей в царственной позе. Человечки, похоже, подносили дары. А царственно стоявшая фигура держала топор в виде полумесяца.

— Он просит тебя уничтожить нашего друга из шкатулки, — шепотом сказала Зельза, — если ты сделаешь это, они будут почитать тебя как освободителя.

— Значит, эти жалкие создания знают… о нем. — Кайтай оглянулся на мешок. — И они откуда-то узнали, что он придет, и боятся его. Непонятно только, почему он ужасает их больше других демонов, правивших ими… и еще я не возьму в толк, как они догадались о его появлении.

— Эта страна не так пустынна, как кажется, — ответила Зельза. — Я слышу какой-то шепот. — Она встала и стояла так, освещаемая костром, вглядываясь в темноту.

— Думаю, Кайтай прав, — заключила она спустя минуту, — этот человек хочет, чтобы ты убил то, что осталось от волшебника. Похоже, он советует тебе вбить в него гвоздь. А если ты выполнишь то, за чем пришел, череп как-то оживет вновь и станет великим тираном. В этом суть рисунков.

— Я дал слово, — упрямо повторил Оуэн. — Не говоря уж о том, что моя жизнь — и ваши — тоже зависит от того, смогу ли я завершить это задание. Он попадет к себе домой. Я обещал ему это.

Кайтай посмотрел на Зельзу.

— Дело не только в обещании, моя дорогая, — продолжал Оуэн, — хотя и этого было бы достаточно. Колдун сказал, что отведет от нас Гончих Псов и… что Оуэна не будут больше тревожить эти проклятые видения. И еще одна причина: я думаю, здешние ночные визитеры не трогают нас потому, что с нами череп их повелителя.

Тут он поднял голову.

— Черт побери! Вот это мысль! Конечно, ведь мы возвращаем им их господина! Мирдин Велис, должно быть, имеет что-то общее с этими живыми мертвецами, вриколами. А может быть, он тоже… был одним из них?

Мужчина с опухшим лицом отшатнулся и вскочил. Он в ужасе вытаращил глаза и воздел к небу свои грязные руки.

— М-мирдин… — выговорил он и застонал.

— Я подозревал, что он все знает, — сказал Оуэн. — Это означает одно: правители этих дьявольских земель дали знать о нас всем, и мы сможем безопасно добраться до места, где и оставим свою ношу.

— И тогда… — безнадежно сказал Кайтай.

— А тогда и подумаем, как победить, уже не будучи связанными обязательствами. — Оуэн встал и потянулся. — Похоже, светает. Надо бы поискать травы, чтобы покормить этих чертовых тварей, на которых мы едем.

15

Ветхая тростниковая хижина, костер, уже почти угасший, и испуганно сбившиеся в кучку рабы постепенно становились видны все явственней, по мере того как всходило солнце. Пока Зельза и Кайтай готовили завтрак из припасов, что дал им Хургин. Оуэн отвел юлла туда, где в рассветном солнце он заметил хорошую траву, и отпустил пастись, а сам вернулся к завтраку. Пока Оуэн шел, он со все большим изумлением оглядывал то, что все явственнее проявлялось в свете дня.

Дорога вела прямо к скоплению башен на горизонте. По обе ее стороны лежали пустынные луга с торчавшими кое-где кучками деревьев, но повсюду — и между деревьями, и на зеленой равнине — чернели груды развалин.

Остатки разбитых стен, похожие на гнилые корни зубов, были опутаны плющом и мелким кустарником, и особенно странно смотрелись торчавшие из них металлические балки, настолько изъеденные ржавчиной, что тоже уже напоминали какие-то диковинные извивающиеся растения. Под деревьями стояло с полдюжины разваливающихся хижин. Похоже было, что делали их в спешке, собирая из всего, что попадало под руку: веток, бревен, прутиков, плюща и листьев.

И среди всего этого двигались живые развалины — люди. Теперь их насчитывалось около пятидесяти, и все они подходили, волоча ноги, к путешественникам и глядели на них пустыми глазами. Ни один не осмеливался подойти близко. Одетые в серые отрепья, они были такие же бледные и болезненные, как и те, кого путники встретили ночью.

— Надо сказать, горный старец нас здорово выручил, — заметил Оуэн, уписывая свою порцию из дорожных запасов и одним глазом присматривая за собирающимися у дороги фигурами.

— Похоже, у них на уме нет ничего дурного, — заметил Кайтай.

— И слава богу, — заявил Оуэн, вытирая рот. — Сражаться с ними было бы нетрудно, но их слишком много. К тому же от их вони у меня будут дрожать руки. Ну что ж, пошли за юлла, и пора нам в дорогу. Хоть мы и близки к цели нашего путешествия, но все же лучше покончить с этим побыстрее.

Когда они сели в седла, человек с опухшим лицом вдруг двинулся за ними, с трудом волоча ноги и горестно бормоча что-то на своем языке. Другие не пошли за ним, а только стояли и смотрели, пока троица не скрылась из виду.

— Похоже, здесь разыгрывались великие сражения, — озираясь, в благоговейном страхе проговорил Кайтай. — Смотри, что это… Только небесному медведю известно, что это было. Похоже на большой железный корабль на колесах.

— Не знаю, что это, но выглядит оно так, будто на него с размаху наступил великан, — заметил Оуэн. — Сколько железа… знатные заказы, наверное, были у кузнецов.

Зельза передернула плечами.

— Мне еще никогда не приходилось чувствовать такой сильный запах застарелой смерти, — тихо призналась она. — Послушай… рыжебородый… можно, я поеду рядом с тобой? Клянусь, первый раз в жизни мне страшно одной. — Она нервно рассмеялась.

Спустя часа четыре окружавшие дорогу поля стали немного чище. Развалин стало заметно меньше, и людей они встречали. Рабы были повсюду: едва шевелясь, с безразличным видом работали они на крошечных, истощенных клочках земли, выглядывали из полуразвалившихся хижин или глазели по обочинам дороги.

Но вот перед ними выросли ворота самого города.

— Клянусь зубом бога-счастливца! — вскрикнул при виде их Оуэн. Остальные замерли, потрясенные.

Белые стены из отполированного камня, блестевшие на солнце, были в двадцать раз выше человеческого роста. По стенам длинной цепью выступали гигантские мозаичные картины: бородатые люди в роскошных одеждах, невиданные животные наподобие ящеров. Их венчала бесконечная надпись из странных ломаных знаков. Огромные ворота представляли собой колоссальную арку, которую охраняли две мощные фигуры из черного камня, истертые и уродливые, словно божества царства демонов: у них были мрачные лица и когтистые лапы. Высокие створки ворот были широко раскрыты: они сверкали металлом, и литые изображения на них были тоже очень необычны.

Путники вошли в тень под аркой и только тут увидели город. Увидели они и широкую улицу, и высокое здание из белого камня, напоминавшее пирамиду, в конце ее.

Но город не был мертв.

— Нас встречают, — сказал Кайтай и тронул на груди амулет.

— Вижу. — Оуэн продвинулся на своем юлла чуть вперед и взялся за топор. — Что ж… возможно, это конец. Но все же мы еще посмотрим.

По обе стороны от ворот на широкой дороге в две шеренги стояли воины с оружием и в доспехах и молча ждали.

Высокорослые, в алых плащах, они держали длинные пики. Их круглые щиты были роскошно украшены, а шлемы — оторочены белыми перьями. Доспехи плотно закрывали тело. Сотни три воинов стояли совершенно неподвижно, ровными рядами. Однако вокруг не было видно ни одного конного и ни одной лошади. Эта странность поразила Оуэна, так как широкая мощеная улица в городе явно была сделана для повозок.

И все-таки они чертовски тихо стоят.

Оуэн дал сигнал остановиться всего в нескольких метрах от ближайшего воина. Он слез с седла и опустил топор лезвием вниз.

Он ждал довольно долго, затем наконец закричал:

— Приветствую вас! Я — Оуэн из Маррдейла, прибыл по делу! Кто-нибудь из вас понимает мой язык?

Ни один не пошевелился, ни один не ответил.

— Э-э, похоже это… чучела? — крикнул Оуэн Зельзе и Кайтаю. Он медленно пошел вперед, ведя за собой юлла. Затем неуверенно вытянул руку и дотронулся до ближнего воина.

— Обман!

— Не совсем, — послышался голос с дальнего конца шеренги.

Из шеренги блестящей гвардии выступил один и пошел к Оуэну.

— Привет тебе, Оуэн из Маррдейла, — сказал воин. — Я есть… Я был… Ялкан с островов.

Оуэн посмотрел на него: высокий, очень бледный человек с худым лицом и глубоко посаженными глазами. Затем он перевел взгляд на солдата, которого он пытался потрогать, а после опять на настоящего.

— Ну что ж, приветствую тебя, Ялкан, — ответил он наконец. — А для чего эти… куклы — это что, пугала для врагов?

— Не совсем, — сказал Ялкан. — Видишь ли, я не такой, как они. Но… наверное, когда-нибудь буду таким же. — Он подавил усмешку. — А пока что я ими командую. Я — капитан городской стражи и откомандирован сюда, чтобы встретить тебя… и того, кого ты сюда доставил… — Он склонил голову. — Итак, прошу следовать за мной, мы отправимся к Высокому Месту. И там… ты исполнишь то, для чего пришел сюда.

Спутники Оуэна поравнялись с ним и остановились в ожидании. Ялкан кинул на них взгляд, затем повернулся к шеренге безмолвных фигур.

Он резко выкрикнул что-то на неизвестном языке, и, повинуясь команде, вперед выступили двенадцать воинов, повернулись синхронно, будто надетые на один стержень, и медленно пошли вперед, эскортируя троих путешественников.

— Но эти… — Оуэн во все глаза глядел на шагавших с двух сторон гвардейцев, — но ведь они неживые!

— Раньше они были живыми, — спокойно ответил Ялкан. — А когда человек умирает, ему ведь нужно отдохнуть?

— В данный момент я не расположен задумываться над этой проблемой, — сказал Оуэн. — Но ты… ты вполне похож на живого.

— В городе много таких, которые живы настолько же, насколько жив я, — безразлично проговорил Ялкан. — Я пришел сюда двадцать лет назад, за золотом. Я нашел древний свиток и проделал долгий, очень долгий путь, чтобы… попасть сюда. Искал золото. — Он невесело усмехнулся и тронул свои сверкающие доспехи. — И нашел его, как видишь.

Оуэн поднял голову, чтобы взглянуть на здания по другую сторону улицы, и мурашки пробежали у него по спине. Он узнал эти фигурные украшения стен, эти колонны. Второй сон… ночной город, где по улицам ходила смерть. Это было то самое место, хотя сейчас оно было залито солнечным светом.

И вокруг не было зевак, никто не глазел из окон, как это было бы в любом городе при появлении трех чужестранцев из дальних земель, ведомых стражей навстречу неизвестной судьбе. Окна были пусты и немы, а боковые улицы казались совершенно необитаемыми.

Нет, не совсем, вдруг понял Оуэн. Вон, в окне появилось изможденное лицо. В другом — еще одно. Значит, здесь все-таки есть живые люди. Но, по-видимому, только горстка.

— Ялкан, — волнуясь, попросил Оуэн. Громадное сооружение, видневшееся в конце улицы, было уже близко, — расскажи о вашем городе. Что ты знаешь об этих… вриколах, ваших правителях?

— Ах да. — Ялкан искоса взглянул на Оуэна. — Наши правители? Что ж, они могущественны… и их много, очень много. Я тоже… может быть, если повезет, когда-нибудь буду таким. — Он дернул ртом. — Те, кто хорошо им служит, могут получить это право, если их выберут.

— Выберут? — переспросил Оуэн. — Как это?

— Ох… кое-кому везет, других выбирают за большие заслуги или просто по прихоти, — печально ответил Ялкан.

— Похоже, ты не очень-то стремишься к этой чести.

— Ты что-то знаешь об этом? — пытливо спросил он Оуэна. — Ты назвал их вриколами. Значит, ты должен знать, кто они такие.

Оуэн призадумался.

— Мне известно, что это — маги, которые правят вашим городом. А еще о них говорят, что они не умирают. Но для этого им нужны жизни других. А что ты еще знаешь о них?

— А разве этого мало? — удивился Ялкан. — Эти… — он махнул в сторону стражников, — они как машины, созданные мудростью вриколов из мертвых тел. Они слушаются приказаний, но мертвы, как куклы. Даже мертвее кукол, так как через некоторое время распадаются и их кости и прах приходится выбрасывать. В этих великолепных зданиях огромного города осталось в живых всего несколько сотен человек. Они живут в окружении своих рабов и… таких вот кукол. Еще кое-кто, как я например, оставлены в живых, потому что мы служим. Если чья-нибудь прихоть… или голод… — Он содрогнулся и умолк.

— Мне кажется, таким количеством жизней не прокормишь слишком много ваших хозяев-волшебников, — задумчиво сказал Оуэн.

— А их не так много, — отозвался Ялкан. — Но иногда они бывают вынуждены брать жизни даже у тех, в ком они нуждаются, как я например, если у кого-то из них голод становится непереносимым. Так случилось со всеми нашими покойными стражниками. — Его снова передернуло. — Но они тоже умирают: все чаще и чаще звонит Черный Колокол, возвещая, что снова кто-то из них погрузился в… то, что является их смертью.

— Что это еще за смерть для бессмертных?

— Смерть не в том смысле, что знаем мы, — сказал Ялкан. — Много хуже.

— Неужели они умирают от голода, потому что не могут вовремя найти, у кого взять жизнь? — громко удивился Оуэн. — Но почему? Здесь ведь еще есть живые люди, и за городом тоже.

— Вриколы — владетельные господа, все до единого, — отвечал Ялкан. — У каждого свое человеческое стадо, охраняемое их законом и обычаями. Врикол не может взять жизнь у того, кто предназначен для другого врикола, но только у… своих рабов. Хотя иногда они берут. А после воюют между собой, используя такие магические средства, о которых даже говорить небезопасно. Часто бывает, что жадный врикол убьет слишком многих или его стадо не множится, и тогда приходит голод и… бешенство.

— Вот он — рай из твоих сновидений, — вдруг из-за спины Оуэна раздался голос Кайтая. Он все слышал.

— Помолчи, друг, — сдавленно произнес Оуэн, — они… они достойны только сочувствия.

— Сочувствовать им не надо, Оуэн из Маррдейла, — угрюмо возразил Ялкан. — Теперь они вновь обретут величие и могущество. Ты несешь им это.

— Я?

— Когда-то, в древние времена, это предрек величайший из их магов. Он был не просто чародей… он был властитель. Мощь его превосходила все в государстве… Но он покинул город, ища большего могущества, и ушел в чужие страны. Он был самым великим чародеем. Единственный из вриколов, он мог быть под лучами солнца и не погибнуть: он умел соединять свое тело и призрачного двойника в одно целое.

— А имя… как его имя? — хрипло спросил Оуэн.

— Оно тебе известно, — ответил Ялкан, — ведь ты служишь ему.

— Мирдин Велис, — пробормотал Оуэн. А в мешке у седла вдруг что-то зашелестело, будто туда забралась змея. Тихо прозвучал и другой звук: он был похож на сдавленный смешок.

— Я не осмеливаюсь вслух называть его имя, — сказал Ялкан, — но это был именно он. Теперь он снова станет правителем, как только будет выполнено все, что нужно. И тогда он призовет колдовство, которое будет сильнее всего, что было прежде. Эти немые создания… — он указал на шагающих мертвых стражников, — по сравнению с тем, что будет, — ничто. Все умершие, их призраки, восстанут и будут служить ему. Больше того, древние великие военные машины, которые когда-то выкатились из города, чтобы стереть в порошок всех его врагов… он восстановит их своим умением и магией. И они выйдут снова, машины, которые убивают и не требуют ни единого воина, чтобы управлять ими, и которые жгут неприятеля огнем… Будут у него и другие слуги, существа, которых боятся все владетельные вриколы, лежащие в своих ямах под землей.

Глаза Ялкана дико горели. Оуэн взглянул на него и похолодел.

— А зачем? — спросил он. — Такому могущественному властителю… для чего ему так вооружаться?

— Зачем? — Ялкан сверкнул глазами. — Да потому что только целый мир людей и может прокормить голодных вриколов, беспомощно лежащих сейчас под землей. Потому что там, за горами, много двуногого скота, которым они будут кормиться вечно!

А перед ними, поднимаясь на высоких сваях, уходила вверх широкая лестница, ведущая к обрамленному колоннами зданию, напоминавшему пирамиду. На ступенях в молчаливом ожидании стояли люди в темных одеждах, и бледные, изможденные лица их были обращены к Оуэну. Люди ждали.

Ялкан поднялся на ступеньку, повернулся и обратился к путникам:

— Войти можешь только ты сам, Оуэн из Маррдейла. Твои спутники останутся здесь, как и я. Наш закон запрещает простым людям входить в храм. Ты один имеешь право внести… то, что у тебя в мешке. Вынь его и внеси туда открыто, — Ялкан замолчал, и губы его крепко сжались, — или возьми этот прекрасный топор, который у тебя на плече, и покончи с двойной жизнью этого древнего ужаса прямо сейчас, если у тебя хватит мужества. Если бы я смел или если бы мог, я сейчас сделал бы это. То, что ты сейчас собираешься сделать, обречет человечество на неизбывную смерть и рабство.

Ялкан стоял с белым лицом, высоко подняв голову и держась за рукоять меча, будто ожидая… что его что-то поразит.

И удар не заставил себя ждать. Глаза воина широко раскрылись, он покачнулся, колени его медленно подогнулись. Брякнув оружием, он упал к ногам путников мертвым.

— Похоже, в этом городе нельзя высказывать подобные мысли, — заметил Кайтай, глядя на лежащее у ног тело.

Звонкий женский смех раздался неожиданно, как бы из пустоты.

— Старина Ялкан будет отлично смотреться в рядах стражи, которой он раньше командовал, — послышался серебристый ласковый голос. — Поднимись, Ялкан, и иди к тем, кто поможет твоей болтливой голове сохраниться подольше.

Тело медленно зашевелилось и село. Затем встало на ноги, поглядело пустыми глазами и тихо двинулось прочь, шагая так же окостенело, как и другие мертвые воины. Оно подошло к какому-то зданию в конце улицы и исчезло в нем.

— Я всегда боялась, что мой Ялкан держит про себя эти мысли, — вновь послышался голос. — Я выпила его жизнь, и теперь тело его еще долго будет охранять меня, прежде чем распадется в прах. А твою жизнь я не смею тронуть, рыжебородый с топором, хотя твоя жизненная сила возбуждает во мне большую жажду. — Переливчатый смех раздался снова, и Оуэн ощутил как бы легкое прикосновение холодных пальцев к лицу.

Он сжал челюсти и вгляделся в прозрачный воздух.

— Я узнал этот голос, — сказал он. — Скажи, невидимка, не называют ли тебя иногда Ринель?

— Ого, это существо меня знает! — воскликнул голос. — Послушай, умник, как ты узнал мое имя? Мы ведь никогда не встречались.

— Просто знаю, — коротко отвечал Оуэн.

— Ну что ж… мы скоро встретимся снова. До свидания и спасибо за Ялкана… — Голос стал тише и исчез.

— Я думала, эти создания не убивают при дневном свете, — задумчиво сказала Зельза.

— Похоже, нет правила без исключений, — ответил Оуэн. — К тому же мы ведь в их царстве.

— Тогда иди и делай, что обязался, — оборвала его Зельза, потемнев лицом, — даже если этот несчастный глупец был прав и ты принесешь этим проклятие всему человеческому роду.

— Я дал слово, — упрямо повторил Оуэн. — К тому же… хоть он и великий волшебник, но я не думаю, что дело тут в нем одном. В древние времена существовали великие тираны, но человечество пережило их. Человек свободен, пока готов сражаться, и становится рабом, если сложит оружие при жизни. Мне не верится, что это приведет к столь жутким последствиям, но… если все это правда, нам останется только сражаться.

Кайтай содрогнулся.

— Ты уже говорил… у нас нет выбора. Иди, друг, и постарайся вернуться живым.

Оуэн осторожно снял мешок с седла и вытащил квадратную черную шкатулку, держа ее двумя руками. Сейчас она была намного тяжелее прежнего и стала горячей. Казалось, в ней бурлит какая-то новая, удивительная жизнь. Оуэн поглядел на нее и легонько постучал по крышке.

— Не забудь свое обещание, чародей, — сказал он. — Пошли.

И Оуэн пошел по длинной лестнице к храму, неся череп колдуна к его дому.

16

Изнутри огромное здание представляло собой куполообразное, украшенное колоннами сооружение, подсвеченное голубым светом. Вдоль стен, в нишах, стояли крупные, больше человеческого роста, изображения мужчин и женщин, вырезанные из темного камня: горбоносые, гордые лица, похожие друг на друга, как люди одного клана. И на каждом была печать власти и превосходства: это были явно портреты — они казались живыми даже в камне.

В самом центре круглого сооружения была плоская каменная платформа, а в ней открывалось круглое отверстие диаметром в три человеческих роста — будто огромный колодец. Оттуда поднимались прозрачные голубоватые испарения, запах которых поразительно напомнил Оуэну что-то. Но что именно, он не мог понять.

Высоко над отверстием на цепях висел круглый диск из серебристого металла. Он, видимо, служил крышкой. Над колодцем молча и недвижно стояли несколько человек в темном и ждали.

Кроме них в этом храме никого не было: ни верующих, если это место вообще предназначалось для молитв, ни стражи — только эта горстка безмолвных фигур. Оуэн долго шел к платформе неся перед собой шкатулку. Наконец он шагнул на возвышение, остановился и посмотрел на стоящих перед ним людей.

И тогда один из них откинул капюшон и с усмешкой взглянул Оуэну в лицо черными, глубоко посаженными глазами. Это был Саймон.

— Бог-счастливчик! — Оуэн удивленно уставился на ученика волшебника, осторожно поставив шкатулку на пол — выпрямился, потирая затекшие руки. — Твой покойный хозяин — тяжелая ноша, — улыбаясь, сказал он. Как же ты долетел сюда, мой проворный друг, и почему, сто тысяч чертей, ты не показал нам этот трюк чуть раньше, дабы нам не приходилось с такими трудами добираться сюда?

Рот Саймона растянулся в улыбке.

— Смело, очень смело, — одобрительно сказал он. — Ну да, ведь Мирдин Велис умел выбирать людей. Решителен, глуповат… и держит слово. Оуэн из Маррдейла, на свете мало что может удивить меня, но твое путешествие и вправду изумляет. Забраться так далеко… зная, что несешь гибель всем себе подобным, и сделать все практически даром.

— Тем не менее я уже здесь, — сказал Оуэн.

— Это верно, — кивнул Саймон, — ты здесь. Хозяин никогда бы не доверил эту задачу мне, потому что хорошо знал меня к моменту… своего перевоплощения. Но он уже не мог уничтожить меня, равно как не может и сейчас, ибо во многом я сравнялся с ним, хотя, боюсь, не во всем. Только один человек на свете мог выполнить эту задачу — ты, Оуэн. Нельзя было осуществить ее и с помощью колдовства: череп должны были отнести человеческие руки. Но я надеялся, что ты погибнешь в пути… или пожертвуешь своей жизнью во спасение человечества и разобьешь череп в куски.

— Я думал, ты служишь Мирдину, Саймон, — ответил Оуэн. — Ты что, нарушил обет ученичества?

— У чародеев не принято придерживаться буквы соглашения, — сказал Саймон. — Мой договор с ним выполнен, и с этим покончено. А сейчас… я пришел взять то, чем владел он. Но с другой целью. Я хочу быть живым, а не тенью. Мне не нужна власть над людскими жизнями. Я не питаюсь, как он, и мне не нужны человеческие стада. Те, что обитают сейчас под землей, уже очень скоро не будут в состоянии защитить свои владения. А я терпелив. Я пришел, чтобы дождаться их конца и получить то, чего я хочу. — Саймон вздохнул и качнул головой.

— Тогда я тебя разочарую, — ответил Оуэн. — И прости, но и в моих планах — остаться живым. Как я понимаю, эта дымящаяся дыра и есть вход туда, куда мне нужно. А ты со своими мрачными приятелями хочешь преградить мне дорогу?

— Это жрецы, и они боятся меня так же, как и своих здешних хозяев, — сказал Саймон. — Они не станут мешать тебе, да и я не смею. Пока в твоих руках эта ноша, я не в силах причинить тебе вреда. Но послушай: уничтожь череп. Я подскажу тебе как. Лезвие твоего топора украшено серебром, — этого достаточно. Нужно только ударить…

— Что ж, мой проворный дружок, сегодня ты третий, кто попросил меня об этом. — Оуэн усмехнулся и покачал головой. — Нет, клятвопреступник, я сдержу свое слово.

— Он обещал освободить тебя от мучительных снов, — теперь уже с волнением заговорил Саймон, — и избавить от преследования Гончих Псов. И то и другое могу и я. Я сделаю все это, и богатство…

— А что до богатства, то в лавке ювелира в Мазайне меня ждет сумма, равная стоимости хорошего участка земли, — просто ответил Оуэн. — Я ни на минуту не сомневаюсь, что ты способен снять с меня оба заклятья и сделать еще что-нибудь в этом роде. Но я дал слово и ни за какую цену не откажусь от него.

Некоторое время Саймон молча смотрел на него. Потом развел руками:

— Что ж, как хочешь. Но я скажу тебе то, за что ты будешь мне благодарен и что можно использовать против Мирдина Велиса. Он не обманет тебя, но постарается сделать тебя вриколом, и тогда ты навсегда останешься его рабом. Но ты служил ему. А у волшебников есть закон, запрещающий причинять зло тем, кто оказывает им определенные услуги. Он вынужден будет подчиниться этому закону: теперь он никогда уже не сможет ни убить тебя, ни держать в плену. И никто из его подданных не посмеет сделать это.

— Смотри-ка, какую хорошую вещь ты сказал мне, — обрадовался Оуэн, — я заметил его странные вкусы в еде еще во время путешествия по морю, и я рад, что ему запрещено меня трогать. Ну а теперь позвольте…

Он взял шкатулку и пошел к краю ямы. Внизу он увидел винтовую лестницу и пугающе знакомый яркий свет: сверкающая бездна раскрылась перед ним.

— Ну что ж, прощай пока, любезный Саймон, — сказал Оуэн, шагнув к краю колодца, и двинулся вниз.

Кайтай и Зельза все еще стояли среди мертвых стражников на открытом месте перед храмом и ждали. Вокруг поднимались в небо сверкающие на солнце башни и купола мертвого города; шальной ветер носился по пустым улицам. В конце одной из них Зельза заметила серебристые проблески и указала на них Кайтаю.

— Здесь есть гавань, — вздохнул он. — Ах, а ведь когда-то это был и вправду великий город. — Он задумался. — Интересно, сохранились ли здесь какие-нибудь остатки мудрости древних… библиотеки например… Нет, это невозможно. Вряд ли что-то сохранилось.

— Да, тем людям, которых я видела в окнах по дороге сюда, вряд ли нужна древняя мудрость, — согласилась Зельза. — Но сейчас не время думать об этом. Слушай, этот рыжебородый глупец уже, наверное, мертв. Только не это… Я…

Кайтай был поражен, увидев блеснувшие в ее глазах слезы.

— Я не думал, что ты можешь… испытывать такие сильные чувства, — сказал он. — Но мне что-то подсказывает, что он жив. Он вернется.

— Смотри, сюда идут живые люди, — вдруг сказала Зельза.

Стражники все так же стояли, тупо глядя перед собой: они никак не реагировали на приближающиеся фигуры. Зельза нетерпеливо пошла вдоль их шеренги, ее юлла последовал за ней и зацепил одного из стражников — тот упал как деревяшка, вниз лицом. Кайтай с воинственным видом присоединился к Зельзе.

Их было несколько человек: четверо мужчин и две женщины. На них были развевающиеся одежды из ярко расшитых тканей и тяжелые, дорогие украшения. Было ясно, что они принадлежат к местной знати. Но у них были такие же изможденные бледные лица и тревожные глаза, как и у тех простых людей, которых Зельзе до сих пор приходилось здесь видеть. Несмотря на свой роскошный вид, двигались они осторожно, по-рабски. Шедший впереди человек поравнялся с Кайтаем и Зельзой и заговорил хриплым шепотом:

— Я знаю ваш язык. Нас здесь много, с западных земель… Идемте скорей. Оставьте животных, их все равно съедят еще до захода солнца. Пойдемте же скорей…

— Мы возьмем животных с собой, — ответила Зельза. Ни она, ни Кайтай ни за что добровольно не оставили бы лошадь: в них говорило кочевое прошлое их народов. Кайтай крепко сжал в руке поводья двух юлла, которых он вел, а Зельза взяла под уздцы своего.

— Дама имела в виду, — подхватил Кайтай, — что мы не любим ходить пешком, и к тому же эти мохнатые дьяволы нам еще понадобятся.

— Мы должны спешить, — повторил мужчина. — Меня зовут Арин, я житель этого города и знаю, что начинается здесь с наступлением ночи. Вас хотят видеть в городе. — Голос его дрогнул. — Солнце уже низко. Скорей.

— Оуэн должен вернуться сюда, — с сомнением возразила Зельза.

— Если ты говоришь о рыжебородом с топором, то он уже не вернется, — ответил Арин, — а если и вернется, то ему нужно будет только крикнуть, чтобы найти вас. В этом городе так мало людей, что его голос наверняка будет слышен повсюду… Пожалуйста, пойдемте.

— Я думаю, нам лучше пойти с ними, — решил Кайтай. — Мы потом вернемся сюда. Хорошо, Арин, веди нас.

Их быстро провели по боковой улочке во двор с укрепленными толстыми балками воротами, которые Арин тщательно закрыл за ними.

— Привяжите животных здесь, — проговорил он, быстро оглянувшись, — похоже, их никто не видел, но рабам всегда не хватает мяса, и, если они заметили животных, они наверняка украдут их. Хотя это не имеет значения: все равно вы не уедете отсюда.

Он пошел в дом, и они последовали за ним.

Внутри были длинные пыльные коридоры, двери, ведущие в огромные пустые и закопченные комнаты с величественной обстановкой и картинами. В двух из тех, что они миновали, копошились живые люди: два-три человека, очевидно живущие там. Наконец они вышли в сводчатую залу, где ждали человек десять красиво одетых горожан.

— Вот путешественники, которые пришли с ним. — Теперь Арин говорил громче, так как страх его немного прошел. — Они ждали на площади у храма.

— Скажите, ваш товарищ и вправду принес живой череп? — жадно спросил один изможденный старик. — Это ведь был не настоящий череп, правда?

— Нет, — ответила Зельза, — это настоящий череп, если я правильно поняла, о чем вы говорите.

Среди присутствующих послышался говор: некоторым явно нужно было перевести слова Зельзы на их родной язык.

Заговорил Арин:

— Мы все — остатки высшей знати здешних мест… мы живы только потому, что наши… наши предки — среди ночного народа. Но даже это скоро перестанет помогать нам. Мы носим в себе страх нескольких поколений. И мы не видим способа изменить что-либо… и, сказать по правде, раньше нам было не так уж плохо, когда рабов здесь было множество. Но сейчас…

— Но сейчас случилось самое худшее: вы вернули нам дьявола-властителя, чтобы он вновь правил нами. Теперь нам уже никогда не освободиться от ночного народа, и город никогда не воспрянет, разве только по его воле, но это будет ад.

Кайтай и Зельза стояли под обвиняющими взглядами, но Кайтай мужественно посмотрел на них.

— Вы — трусы, — ясно зазвучал его голос. Он холодно улыбнулся и слегка приподнял арбалет, приготовив его к бою.

— Трусы, — повторил он. — Почему вы не поднялись и не уничтожили ваших ночных дьяволов?

— Это было невозможно, — ответил Арин. — Мы не можем проникнуть в их обиталище под землей. Оно залегает глубоко под городом, в больших пещерах, простирающихся очень далеко. И, даже проникнув туда, мы сможем поразить только два-три лежащих там тела, а нас они убивают когда захотят, невидимые. Может, кто-то из них и сейчас здесь. Нам этого не узнать, хотя у нас есть защитные талисманы…

— По дороге сюда мы видели ваших рабов, — снова заговорил Кайтай, — а вы, некогда сильные этого города, вы ничем не лучше их. — Он выразительно сплюнул на изразцовый пол. В группе послышался недовольный ропот, но ни один не двинулся с места.

— Чем же мы могли вам помочь, — спросила Зельза.

Арин покачал головой.

— Мы надеялись, что, может быть, вы знаете, что нам следует делать, — с грустью ответил он. — Вы были рядом с черепом. Вы могли бы узнать что-нибудь. Но теперь я вижу, что вы ничего не знаете.

— Мы пропали, — произнес изможденный старик и отвернулся.

— Ты верно сказал, желтолицый, — вдруг раздался голос от двери. — Трусы и рабы.

В дверях появилась высокая темная фигура человека с тонким лицом и сардонической усмешкой в глубоко посаженных глазах, и Кайтай, разом утратив маску твердости, испустил гортанное восклицание на родном языке.

— Ты!

— Саймон, — ответил тот. — Ну что ж, коллега чародей, давай соединим наши усилия против его величества правителя-дьявола. — Саймон рассмеялся, но смех этот звучал как хруст льда.

И вдруг другой, неслыханный, звук раздался из-под земли: он напоминал зов колокола, но такого мощного, какой трудно было себе вообразить, ибо звук его сотрясал стены. Пол под их ногами, казалось, тоже приподнялся и опал вновь, как волна в море; непонятное оживление встряхнуло на мгновение весь город. Откуда-то послышался шум падающих камней, вслед за ним закричали и смолкли голоса.

— Мирдин Велис изволят сидеть ныне на троне, столь долгое время пустовавшем, — звучно возгласил Саймон. — С этого дня сыны человеческие обречены на вечный ужас; теперь ночь сойдет на землю.

Он улыбнулся людям, испуганно сгрудившимся у стены, а затем Зельзе и Кайтаю.

— Ваш друг Оуэн скоро вернется, — сказал он. — Предсказание нельзя было изменить. Но, как я сказал… маленький чародей, давай бороться вдвоем.

17

Оуэн шел по винтовой лестнице, и ему казалось, что она висит в белесом тумане безо всякой опоры. Лестница вела все ниже и ниже, и ноша Оуэна становилась все тяжелее.

Навстречу то и дело попадались странные предметы: заржавленное оружие, груда костей и другие вещи, по которым уже трудно было определить, что они раньше собой представляли. Он подумал, что он не первый пришел сюда, но другим повезло меньше. Вдруг раздался голос… он шел из черной шкатулки в руках Оуэна.

— Осталось недолго, Оуэн из Маррдейла, — сказал он серебристым голосом Мирдина Велиса и засмеялся.

— Я рад это слышать, — ответил Оуэн и улыбнулся, но почему-то не ощутил никакой радости. Туман сильно сгустился, и от странного резкого запаха кружилась голова. Испарения отзывались болью в легких, его мутило. Это страх, подумалось Оуэну, и он постарался, как мог, отогнать его от себя.

Наконец он достиг дна и остановился, пытаясь оглядеться в ярком, призрачном свете, где не было ни теней, ни очертаний.

— Ну вот ты и пришел!

Она возникла прямо из тумана: чудесные длинные волосы развевались на ветру, которого Оуэн не чувствовал, глаза ее горели, будто подсвеченные каким-то внутренним огнем. Она была совершенно реальной… но Оуэн уже знал, что этого не могло быть.

— Ринель, — сказал он.

— Интересно все же, откуда ты знаешь мое имя, — вновь заговорила она, — или это секрет? — Ее глаза с плескавшимся в них огнем переместились на черную шкатулку. — А вот и наш грозный властелин. Сегодня он прибыл в экипаже поменьше обычного. О, Мирдин Велис, ты слышишь меня?

— Слышу, — ответил голос. — Ринель, дай моему слуге пройти.

— Но я бы хотела, чтобы он стал моим, — улыбнулась Ринель, по-прежнему преграждая путь. — Подари его мне, о могущественный Мирдин Велис.

— Могла бы сначала меня спросить, — заметил Оуэн.

— Очень смело, рыжебородый, — пропела она и встретилась с ним глазами. — А ты хотел бы жить вечно? Хочешь жить с нами в саду, в вечной радости и свете? Я научу тебя, как стать таким… и ты больше не будешь слугой.

— Насколько я помню, миледи Ринель, рядом с вами уже есть мужчина, — усмехнувшись, отвечал Оуэн. — Я даже знаю его имя — Айн.

— О, бедный Айн… бедняжка, — к ее смеху добавилась жестокая нотка, — он умер, как некоторые из нас иногда умирают… или, точнее, он превратился в ничто, хотя и жив. Он отдал мне многое, несчастный Айн, больше, чем мог себе позволить. Я покажу его тебе, рыжебородый, и мы вместе посмеемся над ним. Но пойдем, иди к нам, ты будешь одним из нас… брось эту иссохшую кость, разбей ее, и я покажу тебе путь к вечной радости.

— Магистр Мирдин, похоже, у вас нет друзей нигде, — сказал Оуэн, взглянув на шкатулку. — Меня снова попросили бросить вас.

— Красотка алчна, она всегда была такой и ничуть не изменилась, — совершенно невозмутимо отозвался его голос. — Многие из тех, кто обитает здесь, поступили бы так же. Они как дети, довольны своей радостью и играют с ней, как с игрушкой, в то время как серьезные проблемы ожидают решения. Но скоро она будет рада тому, что я пришел.

Пока он говорил, Ринель начала растворяться в тумане, и вскоре остались видны только светящиеся глаза. Смех ее все удалялся.

— Мы скоро увидимся, Оуэн. Сейчас иди, но не забудь, жди меня…

Он пожал плечами и поднял шкатулку. Ему по-прежнему было плохо и кружилась голова, к тому же он не мог найти дорогу. Все было скрыто за туманной пеленой. Но заговорить со шкатулкой теперь совсем не казалось ему странным — он подумал об этом и усмехнулся.

— Магистр Мирдин, вам придется указывать мне дорогу, если вы не возражаете, — попросил он, — я ничего не вижу. Где река, деревья, белокаменные дома, которые я видел во сне? Неужели они не существуют?

— Они есть, — отозвался голос Мирдина, — но ты еще не врикол. Ты не обладаешь зрением, позволяющим видеть в здешних местах. Но я вижу. Иди вперед, Оуэн. Тебе нечего бояться.

Он шагнул, подчиняясь приказу Мирдина, и оказался на вымощенной камнем дороге, которую мог разглядеть лишь на несколько шагов перед собой. Ему казалось, что мимо него в тумане проплывают тени, иногда он замечал смотрящие на него горящие глаза и слышал отдаленный шелестящий шепот.

— Это место мы называем садом, — вновь раздался голос Мирдина, невозмутимый, будто он знакомил гостя с картинами окружающей природы. — Он лежит под городом, в громадной пещере. Когда мои люди научились быть вриколами, такими, как сейчас, они один за другим уходили сюда. Они поднимаются на землю в виде призрачных двойников, чтобы питаться и править миром, лежащим наверху, а затем возвращаются сюда, чтобы купаться в огненной радости бытия.

В тумане показалась странная искривленная тень. Подойдя ближе, Оуэн понял, что это дерево. Он заметил и другое. Их стволы были сделаны из чего-то, напоминавшего черное стекло. Вдруг прямо перед ним оказался белый фасад здания, которое показалось Оуэну мучительно знакомым.

— Здесь был дом одного из великих этого народа, но он совершил ужасную ошибку. Ведь никто из нас не обладает совершенной мудростью или неуязвимостью. Даже я защищен не от всего, человечек. Я открыл тебе, что у меня есть слабое место, но ты никогда его не найдешь. Как тебе моя наука, ученик?

Оуэн взглянул сквозь клубящийся туман на распахнутые двери зала в белом здании и рассеянно кивнул.

— Спасибо за урок, Мирдин, — ответил он.

Конечно, думал он, Мирдин нарочно искушает его. Он хочет заставить Оуэна как-нибудь покуситься на его персону. Любая подобная попытка обречена на провал, но она развяжет Мирдину руки, и Оуэн попадет к нему в рабство навсегда. «Может, я и не мудрец, — думал Оуэн, — но я и не дурак».

Он подошел поближе к зданию и разглядел главный зал, залитый холодным светом. На полу чернело что-то, похожее на большое пятно… но оно шевелилось. Оуэн услышал тонкий, звенящий, непрекращающийся вой, безнадежно метавшийся от низких нот до самых высоких.

Он с ужасом понял, что это воет темное существо на полу, которое извивалось, каталось, боролось с чем-то, но не могло сдвинуться с того места, где лежало. Оно продолжало биться и выло, словно от боли.

— Он мучается, — продолжал Мирдин тоном слабого участия, — за то, что приблизился к вечности… но я говорил тебе, все мы можем делать ошибки. И он ее совершил. Идем дальше, Оуэн…

Дорожка продолжала виться, и приглушенный шепот стал громче: похоже, впереди ожидала толпа, но он никого не видел в тумане. Перед ним выросла еще одна белая стена. Оуэн увидел распахнутую дверь и понял, что они наконец дошли до цели. Все голоса разом смолкли.

Он вошел внутрь и увидел зеленую колонну в золотом свечении. Высокие призрачные фигуры были скрыты в темных нишах по стенам, узор пола извивался под ногами Оуэна, когда он вышел к центру зала и опустил свою ношу.

Медленно он откинул крючок и открыл крышку. В шкатулке лежал самый обыкновенный череп — старый, высохший, желтый, в пятнах. Но в глазницах сверкали два лиловых камня, и тонкий золотой венец украшал его. А на зубах засохло что-то темное, коричневатое, что заставило Оуэна вздрогнуть, невольно напомнив о недавних событиях.

Преодолевая страх, Оуэн взял его в руки и понес к колонне из зеленого камня, на вершине которой было вырезано углубление в виде чаши, специально для черепа, и Оуэн осторожно поместил его туда.

Зеленый камень колонны засверкал новым светом. Лиловые глаза загорелись, и раздался гул, словно звон гигантского колокола. И эхом стали откликаться из тумана голоса, крича что-то на непонятном языке.

У колонны стоял Мирдин Велис, живой, молодой и смеющийся…

— Твоя служба исполнена, — торжественно произнес он, и Оуэн в ответ склонил голову. — Я вернулся, как и предсказывал когда-то. — Казалось, Мирдин говорил со всем народом, хотя его сверкающие глаза смотрели только на Оуэна. — Теперь я вызову моих слуг из-под земли, где они спали, ожидая меня. Я выпущу на волю своих зверей, и мои армии поднимутся снова. И те, кто в прошлом восставал против меня, вновь узнают мой гнев: их потомки поклонятся мне и пополнят мои стада. Непревзойденным будет величие моей столицы и моей империи и здесь, и там, наверху, под солнцем… в конце концов я буду властелином всего мира.

Из тумана загремело новое эхо, и толпа теней приблизилась. В углах зашевелились какие-то гигантские предметы. Один был огромным железным человеком, который медленно встал на свои подкованные ноги, как бы просыпаясь. Было там и чудовище в виде громадной птицы, которая расправила железные перья и начала поводить клювом во все стороны. Третий предмет, неопределенной формы, напоминавший укрытую чехлом статую, тоже шевельнулся и сдвинулся с места.

Чародей вновь посмотрел на Оуэна:

— Теперь ты свободен. Тебя не будут преследовать Гончие Псы, а сейчас я освобожу тебя и от наваждения, которого ты так боишься. Я снимаю с тебя слепоту и припадки.

Странное ощущение, вроде вспышки жара, на секунду овладело Оуэном. Он пошатнулся, и в глазах у него помутилось. Что-то ударило его, но в то же время он понял, что в нем что-то изменилось.

Неутихающая жажда видения жила в нем постоянно, даже после второго путешествия туда, с Зельзой. Его человеческая природа постоянно боролась с жестокостью видений, но они всегда побеждали. Теперь он понял причину этого и увидел, какую власть имели над ним видения. Он почувствовал сильный, до горечи во рту, приступ отвращения к тому природному страху смерти, что испытывает каждый человек. Этот страх и был той ловушкой, в которую попадались вриколы, ибо они именно попадали в ловушку. Страх заставлял их порождать новый страх. И теперь Оуэн знал, что так же однажды попался и он.

Перед ним появилось лицо Зельзы, и теплая волна окатила Оуэна: теперь он знал, что она значила для него. К этому примешивалось и чувство вины оттого, что он так мало воздавал ей за все, что она сделала для него.

Оуэн стоял перед магистром-волшебником, растерянно моргая и опираясь на топор. Вокруг них, в широких проемах стен, туман сильно поредел, и Оуэн увидел размытые очертания деревьев и крыши домов.

— А теперь уходи, Оуэн из Маррдейла, — вновь заговорил чародей. Глаза его горели злобой, и голос звучал по-новому, — уходи скорей. Мне не дано испепелить тебя… но если бы я мог, даже тень твоя не упала бы на мое могущество. Ты мой враг… враг, которого я не смею убить. Уходи.

Оуэн повернулся и вышел. Он шел по мощеной дороге, надеясь, что инстинкт приведет обратно к лестнице. Туман снова окружил его, и голоса слышались отовсюду, но он твердо шагал вперед.

18

Наконец, после долгих блужданий в разных направлениях, ему удалось нащупать ступеньку винтовой лестницы, ведущей наверх. Тут голоса окружили его настоящим роем, горящие глаза мелькали вокруг, как бабочки, и, покрывая все, звенел серебряный голос Ринели, жалобно звавший его.

— Вернись, Оуэн… Оуэн, Оуэн…

Но для него уже не было прежнего очарования в этом голосе: теперь он чувствовал только холодное отвращение. Шаг за шагом лестница вела его все выше, мимо костей и изломанного оружия, все вверх и вверх. Наконец он увидел проблеск совсем иного света, не похожего на окружавший его жемчужный туман, — из последних сил подтянулся и выбрался наружу.

Храм уже не был обиталищем теней. Колоннаду освещали связки огромных сверкающих факелов, и их густой черный дым поднимался под купол. Шагнув по каменной платформе, Оуэн едва не споткнулся о тело лежавшего неподвижно жреца в черном. Рядом лежал еще один, тоже мертвый. Чуть подальше он заметил тела двух других: они были мертвы, но никаких следов, указывающих причину смерти, не было видно. Никого из живых поблизости не было, а с улицы шел странный шум, будто там стонало и вскрикивало множество людей.

Оуэн бросился вон, и на бегу слышал шелестящий шепот невидимых вриколов, которые вились вокруг, как мухи, возбужденно преследуя его.

Наступила ночь, город был погружен во тьму. Но звезд не было: все вокруг застилал черный дым, красные отсветы огня отражались в облаках. Площадь перед храмом была, как саваном, покрыта лежащими телами: одетые в серое рабы и кое-где — расшитые одежды знати. Все были мертвы.

Двигались во тьме только мертвецы-стражники: они маршировали и поворачивались, как тупо шагающие автоматы, подчиняясь неслышному приказу. Одна из групп выстроилась в ряд как раз на пути Оуэна. Воины слепо глядели перед собой, но, когда он приблизился, все, как один, повернулись и подняли мечи.

— Клянусь зубом бога-счастливца, мне не до вас сейчас, — крикнул Оуэн и бросился вперед, низко взмахнув топором. Он ударил первого стражника как раз под руку с мечом. Кукла упала, но за ней другая приняла угрожающую позу, замахнувшись мечом. Новый удар опрокинул создание, снеся ему полголовы, но Оуэн не увидел ни капли крови.

Оуэн прорвался сквозь ряд стражников, но странное дело — они не повернулись за ним. Не замечая своих упавших товарищей, они стояли лицом к храму, слепо уставившись перед собой.

Задыхаясь, Оуэн бежал по площади, увертываясь от новых групп стражников. Но ни один из них не попытался угрожать или преследовать Оуэна. Наконец он понял, в чем тут секрет: эти автоматы не делали ничего без приказа, а им было приказано только шагать по площади, и все.

Где-то в городе был пожар: красные отсветы ложились на великолепные здания. Вриколы этой ночью вышли на невиданную доныне охоту. Они будто обезумели, и никакие резоны уже не сдерживали их. Оуэн заглянул в боковую улочку и увидел, как, схватившись за горло, умерла женщина, когда невидимое существо выпило из нее жизнь. Потом он заметил, что выбежавший из одного из домов мужчина и рядом трое других упали на мостовую, пораженные почти одновременно.

Живые обитатели города в панике бежали, позабыв все от страха. Оуэн попал на улицу, выходившую на каменную набережную, за которой плескалась черная ночная вода. У воды металась одичалая толпа горожан, и, когда он подошел, один или двое из них вскрикнули и упали на камни мертвыми. Остальные тут же попрыгали в море и поплыли в темноту. От пристани отошла лодка, явно перегруженная: весла беспорядочно и истерично били по воде.

Оуэн протискивался в толпе, отчаянно вслушиваясь в незнакомый говор и с надеждой вглядываясь в темноту. Следов Зельзы и Кайтая не было нигде, не нашел он и никого, кто говорил бы на языке запада.

Он собирался уже идти назад, как заметил какие-то огни, появившиеся на черной поверхности моря. Оуэн остановился посмотреть.

Это были яркие голубые светлые точки, плывущие, как ему показалось, от самого горизонта. Они быстро приближались, группами по шесть-восемь. Затем далеко в открытом море он увидел пенный всплеск, за ним еще. Над водой стали появляться неясные фигуры, которые выпрыгивали и снова уходили под воду. Оуэн прищурился, стараясь разглядеть их. Это были мужчины… но — верхом на больших рыбах? Вскоре уже ничего нельзя было разглядеть, кроме перегруженных лодок, несущихся по волнам навстречу неизвестности.

Оуэн повернул и медленно пошел прочь. Он направился в ту сторону, где по его расчету должны были быть городские ворота. И опять отовсюду навстречу ему бежали люди, и большинство их стремилось к морю: некоторых невидимые убийцы не поражали, но все же чаще люди падали. Оуэн понял, что по неизвестной ему причине трогать его вриколам было запрещено.

И вдруг на темной улице он увидел знакомое мохнатое существо, в панике мчавшееся без всадника, с развевающимися поводьями. С коротким криком Оуэн схватил юлла под уздцы и заставил остановиться. Животное тяжело дышало и скалило зубы.

— Ну-ну, дружище, — Оуэн крепко держал юлла, — а где… — Он рассмотрел животное в метавшихся кругом красноватых отсветах огня. Дьявольски трудно различать этих мохнатых чертовых детей, но этот… был явно не из тех трех, на которых они приехали в город. Во всяком случае, на нем было чужое седло: с узорами и притороченной связкой стрел.

Всадники на юлла в городе? Оуэн задумчиво почесал бороду. Что же это?

А за углом уже показались гигантские ворота и толпа беженцев… и всадники на юлла! Он видел, как они цепью мчались по бульвару, примкнув к беспорядочным кучкам бегущих горожан, а за ними… неслось что-то невероятное.

Оно было похоже на громадную железную гусеницу, безглазую и громко клацавшую по мостовой. Гусеница, высоко выгибая спину, с бешеной скоростью скакала за убегавшими. А с другой стороны уже шагало дюжины две стражников, чтобы перекрыть путь к воротам.

Четверо всадников повернули и с проворством, которого Оуэн и не подозревал у юлла, врезались в шеренгу стражи. Подлетая к стражникам, всадники низко пригибались. Зазвенели короткие луки, полетели стрелы, и стражники начали падать, хотя некоторые так и остались стоять.

Остальные всадники опустили копья и атаковали железную гусеницу. Один из них, промчавшись мимо нее, метнул копье, но гусеница подняла свою ужасную голову и поразила его. Юлла завизжал и упал в конвульсиях на мостовую, всадник был сметен на камни. В ту же секунду ударил второй копьеносец, и его копье проникло глубоко в тело чудовища. Но страшная голова взметнулась снова, и опять удар ее был смертоносным.

— Ну что ж, — вслух сказал Оуэн, — похоже, эти ребята сейчас больше всех нуждаются в помощи. — Он бросился вперед, размахивая топором, мимо потрясенного всадника, который резко остановил юлла, когда Оуэн проскочил прямо под его копьем. Топор глубоко вонзился в тело страшилища, рядом с его ужасной головой, и взметнулся снова, когда Оуэн отпрыгнул, спасаясь от смертельного укуса. Еще удар — на этот раз огромные челюсти клацнули в нескольких дюймах от его руки. Но второй удар поразил зверя. Чудовище попятилось, жутко вереща, и укусило само себя. Потом оно, извиваясь, покатилось, забилось о камни мостовой, скорчилось и замерло.

— Ах-хай! — Один из всадников одобрительно закричал и поднял копье, салютуя Оуэну. Остальные сделали круг и вновь атаковали ряды стражников, сметая их копьями и стрелами.

И тогда беженцы кинулись к воротам, по пути перебираясь через трупы, в изобилии лежавшие повсюду, и Оуэн, чуть задыхаясь, двинулся за ними. Всадники полукругом поехали следом. Один из них догнал Оуэна.

— Ха! — произнес он, с улыбкой наклонившись с седла. — Ты… мы искать тебя. Твой… друзья. Там, за город. Скорей иди, где мы. Этот плохой место.

— Этот очень плохой место, — подтвердил Оуэн. — Значит, за городом? Уж наверняка Кайтай отыскал безопасное местечко. — И он пошел к воротам, с интересом глядя на лежавшие вокруг тела стражников — людей, которым в этом странном городе пришлось умереть дважды.

По дороге его иногда обгоняли отставшие всадники на юлла, некоторые везли на седлах раненых: было видно, что они выдержали тяжелый бой. За городом черный дым начал понемногу рассеиваться. Вриколы успели собрать свою жатву и здесь: по обочинам дороги лежали мертвые тела, — но все-таки Оуэн уже не слышал за собой того леденящего кровь шепота, который преследовал его всю эту ночь. Вдруг он увидел, что дорога впереди перекрыта сложенными в груду бревнами и ветвями деревьев, а рядом привязаны юлла. За этим незатейливым укреплением горели костры. Оглянувшись вокруг, он увидел, что костры зажжены и вдоль всей городской стены. Отсветы пламени плясали на мозаике, и от этого казалось, что громадные фигуры на стенах начинают шевелиться.

Судя по всему, за укреплением находился большой военный лагерь. В нем уже было несколько сотен людей с гор, пеших и на юлла, и продолжали прибывать новые. Беженцы из города смешались с едва волочившими ноги рабами из деревень и возбужденно шумели: ужас их соединялся с бурной радостью.

Наконец чуть выше на холме Оуэн отыскал палатки горного народа. Они были сделаны из кожи и украшены витиеватой, непонятной росписью: там были и тотемные знаки, и щиты с цветными изображениями, и группа людей, похожих на церемонных вождей племен или маленьких князьков. Была там и простая коричневая палатка, возле которой стоял старец в одежде из грубой темно-синей ткани.

Они ждали его внутри, под мигающим масляным светильником. Кайтай, и Зельза — глаза Оуэна обрадованно блеснули, когда он увидел ее, — и Хургин, который стоял, не проронив ни слова, сумрачно глядя из-под густых бровей. И Саймон, который, сложив руки, сидел на единственном в палатке стуле и встретил Оуэна холодной улыбкой.

Оуэн встал у входа и тяжело бросил на землю топор. Затем снова обвел их всех глазами.

— Зельза, — тихо сказал он и улыбнулся: они поняли друг друга без слов.

— Кайтай… тебя никакая смерть не возьмет, дружок мой, — продолжал он. — И ученик здесь. Привет тебе, Саймон. И вам я рад, магистр Хургин.

— Если бы я знал, что ты везешь, рыжебородый, твои кости белели бы сейчас в горах, — заговорил Хургин ледяным тоном. — Ты хоть представляешь, что ты сделал?

— Думаю, что да, — спокойно ответил Оуэн, — но у меня не было выбора.

— Нет смысла проклинать его сейчас, любезный Хургин, — сдержанно заметил Саймон. — Он прав. Такие вещи предписывает судьба. Никто не в силах ничего изменить, когда приходит час. В конце концов, то, что он сделал, поможет и тебе, Часовой, приблизиться к желанному концу. По крайней мере, ваши посты уже не нужны.

— Этот конец может теперь наступить и для всей земли, — ответил Хургин. — Твое колдовство пока что противодействует его черной магии и сдерживает его дьявольскую силу, не давая ей вырваться за пределы города. Но сколько мы еще так продержимся? Не отыщется ли у него что-нибудь посильнее?

— О, несомненно, и очень скоро, — хладнокровно отвечал Саймон. — Мой могущественный учитель может поднять на нас такие силы, которые сметут всех, как мышей сметает метла хозяйки. Но не сейчас… не сейчас. А пока я установил невидимую преграду вокруг стен города. Так что твои всадники и народ моря, с той стороны, могут спокойно увести отсюда все человеческие стада, которыми они кормятся. Сколько могут выдержать вриколы без пищи? День-два… а в городе живых людей уже не осталось. Те дураки, что не ушли оттуда, уже пали жертвой жадности или испуга своих господ. Перепуганные божества! Многое бы я отдал, чтобы посмотреть на них сейчас! — Смех его эхом раскатился по палатке.

— Если даже все вриколы, которые служат ему сегодня, завтра умрут, — безрадостно сказал Хургин, — он одолеет нас и один. К тому же вряд ли он останется один. Не забывай, у него есть ключи от многих миров.

— Мне это известно лучше, чем кому-либо, — Саймон кивнул, по-прежнему невозмутимо, — но я все же знаю, как погубить его. Я уничтожу его с помощью того рыжебородого, которого ты проклинаешь. — Он встал и потянулся. — Ну а сейчас надо отдохнуть. Приведи сюда свои древние машины, магистр Хургин, и скажи повелителям морского народа, чтобы были поближе к гавани и следили за моими огнями: нельзя позволить ни одной из этих теней выскользнуть из города. Завтра в своем знаменитом саду они будут убивать друг друга и познают вечные муки. Они будут биться о мои магические огни, как мотыльки о стекло, и один за одним умирать от голода.

19

Красные лучи утреннего солнца, смешиваясь с черными лентами дыма, расчертили небо яркими полосами. Лагеря осаждающих были рассыпаны по полям вдоль всей огромной стены города. Ночью пришли воины из народов, живших за сотню дней пути: эти кочевники каким-то чудом узнали, что день, которого они ждали, близок, и снялись со своих мест задолго до начала сражения. Люди из множества горных племен все подходили и подходили, верхом и пешком. Часть всадников была призвана старцами из Братства, но большинство пришло по велению собственного сердца.

Явились и одетые в серое рабы из вымирающих деревень, впервые за сотни лет полумертвого существования поднявшись в каком-то подобии жизни. Они больше всех ненавидели своих хозяев-призраков, так долго правивших ими.

Гигантские ворота города были все еще закрыты, но вдоль стен уже не было никаких признаков движения или борьбы. Всадники охраняли подходы к городу, но никто больше не пытался прорваться туда, и никто не бежал оттуда.

Оуэн и Зельза стояли на границе главного лагеря. Они смотрели на море, наблюдая за далекими всплесками воды, которые указывали на то, что там дежурили морские всадники.

— Я, должно быть, крепко наступил на мозоль какому-то божеству в одной из прошлых жизней, — нахмурившись, сказал Оуэн. — Пройти полсвета в поисках женщины-призрака, в то время как такая красотка ходила за мной по пятам…

— Мне дорог твой комплимент, рыжебородый, тем более что я так мало слышала их от тебя, — радостно отозвалась Зельза.

— Сейчас я должен пойти и убить этого дьявола. Честно говоря, я не питаю особого желания, однако придется, раз уж вся эта бесовщина началась отчасти по моей вине. — Оуэн передернул плечами. — Как мне все это осточертело. Мы с тобой, красавица моя… возьмем золото, что я оставил в Мазайне, купим лошадей и хорошую повозку и поедем в богатые земли, где-нибудь на востоке. О пропитании волноваться нечего: будем торговать понемногу, а где надо, и приворуем, верно? Как ты думаешь, могу я сделаться цыганским королем на восточных дорогах?

Зельза рассмеялась, но в голосе ее зазвенела дрожь:

— Я припомню тебе эти слова, когда ты вернешься оттуда.

— Если я вернусь оттуда. — Оуэн обернулся к городской стене. — Волшебник Саймон мне кое-что рассказал. Он говорит, что ни сам Мирдин, ни вриколы не посмеют убить меня: им это запрещает какой-то закон чародеев. Однако он сказал, что сейчас по городу рыщут такие существа, которые не признают никаких законов, кроме убийства. Это что-то наподобие тех мертвых стражников, но гораздо страшнее: больше похожи на чудовищ, что гонялись за людьми вчера ночью.

— Хургин говорил о таких, — тихо сказала Зельза. — Он рассказывал, что в давние времена, когда велись великие войны, и маги города, и восставшие использовали такие создания друг против друга.

— Все они прокляты богом, — проворчал Оуэн. — Чем им не нравится чистая сталь, меч и секира, или почему не пустить в дело лук со стрелами? Кто заставляет их применять грязные средства? Не удивительно, что боги отвернулись от них и оставили править дьяволов.

— Уже пора, — сказала Зельза. — Морские всадники будут ждать тебя у берега. Им известен потайной ход, и ты сразу попадешь в пещеры под городом.

— Я знаю, — ответил Оуэн. — Мне придется отыскать нашего приятеля, который сидел в ящике, и разбить его зеленую колонну, а если выживу, то разнести в куски и его проклятый череп. Саймон говорил, что при этом ему наступит конец. Ну, и мне, наверное, тоже.

Зельза молча кусала губы.

Морские всадники ждали его на берегу, в одной лиге от города. Пять рослых жителей моря стояли по пояс в воде, а существа, на которых они приехали, покачивались на волнах чуть дальше от берега. Подойдя ближе, Оуэн задумчиво оглядел всю компанию, предвкушая мало удовольствия от этого путешествия.

Оказалось, они только издали похожи на людей. Их кожа была блекло-синей, а высокий открытый лоб был скошен назад так круто, как не бывает у человека. Острые лица обрамляла странная кожаная складка. Они холодно оглядели Оуэна круглыми немигающими глазами и знаками перепончатых рук попросили следовать за ними. Он вошел в воду, а Зельза стояла на берегу и смотрела ему вслед.

Оказалось, что морские всадники ездят на оседланных и с уздой дельфинах. Оуэн скоро понял, что ездить на них весьма нелегко. Эти мощные морские животные выскакивали из воды и, описав дугу, падали снова, головой вниз, так что Оуэну приходилось держаться изо всех сил, чтобы не соскользнуть зверю на нос. Ехавшие за ним морские жители, видя его страдания, не сдерживали улыбок, но так и не издали ни звука.

Они сделали широкий круг и теперь приближались к городской гавани. Сквозь поднимаемые дельфином брызги Оуэну все же удалось кое-что разглядеть со стороны моря: длинные пустые причалы и что-то, напоминавшее огромный корабль, полузатонувший и заржавевший. Все было неподвижно, не считая черного дыма, все еще клубившегося по пустым улицам.

Один из всадников подъехал к Оуэну и стал жестикулировать, закрывая рукой свой приплюснутый нос и указывая на Оуэна. Оуэн все понял. Он глубоко вдохнул, зажал ладонью нос и рот, и в то же мгновение его дельфин нырнул в толщу зеленой воды.

Вокруг, над черневшей внизу бездной, Оуэн видел размытые очертания каких-то башен, арки, образованные переплетениями водорослей, и яркие вспышки бледно-сиреневых огней, которые, должно быть, служили для освещения в городах морского народа. Дельфин опустился глубже, и легкие Оуэна едва не разорвались.

Они проскочили какой-то тоннель и вылетели наверх, в зеленый бассейн, освещенный слепяще-ярким сиреневатым светом. Оуэн, задыхаясь, стал жадно хватать ртом воздух.

Сопровождавшие его всадники вынырнули рядом с ним и помогли ему выбраться на скользкую мокрую платформу: они улыбались и молча одобрительно кивали друг другу. Выжимая из бороды воду, Оуэн огляделся вокруг.

От бассейна во все стороны вели узкие коридоры, освещавшиеся бледно-сиреневыми огнями. Вокруг собралось много морского народа, и один из них, с медным ожерельем на шее, улыбаясь, приблизился к Оуэну. В руке он держал большую гладкую пластинку и какой-то предмет наподобие мелка. Приподняв доску, он начал быстро чертить фигурки, пользуясь безошибочным языком рисунков.

Вглядываясь в его письмо, Оуэн понял, что все эти существа вообще не могут говорить.

Было ясно, что их мало волнуют проблемы земных людей. Но смысл сообщения Оуэн понял сразу. Он должен был проникнуть в подземный ход, который приведет его в сад вриколов, крепко закрыть за собой ворота, чтобы не выпустить кого-нибудь из его призрачных обитателей, и, если ему случится возвращаться тем же путем, он обязуется, что с ним в ворота не пройдет ни одна из теней, населяющих сад.

Оуэн кивнул в знак того, что он понял. Мужчина с медным ожерельем поклонился в ответ, и они пошли по освещенным переходам.

Оуэну подумалось, что, может быть, он — первый обитатель суши за долгие века, который видит город морского народа, и, вполне вероятно, — последний. Но, быстро следуя за провожатым, Оуэн едва успевал рассмотреть все, что открывалось ему: необыкновенные мастерские, где в кузнице горел холодный огонь, группы синеватых морских жителей, глядевших на него круглыми глазами без век, странные росписи по стенам, содержание которых не поймет ни один земной житель.

И вот в мрачной комнате они увидели медную дверь с непонятными надписями. Здесь изображения на стенах были непохожи на произведения морского народа. На них Оуэн узнал людей с теми же гордыми лицами, которые он хорошо запомнил, — правители города. Их руки лежали на каких-то удивительных сосудах и испускавших лучи устройствах. То там то здесь из-под этих предметов появлялся ребенок. Сначала обычный ребенок… а потом блекло-синий, с кожистой складкой вокруг головы. Смысл изображений был ясен: сотворение морского народа.

И вот наконец древняя медная дверь дождалась, чтобы ее открыли: ее вековая ржавчина отпадала кусками, когда морские жители отодвигали засовы. Потайной ход не использовался уже многие века, но в нем горел все тот же сиреневатый холодный свет.

Оуэн пробрался внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась за ним. Безо всякого воодушевления двигался он вперед по узкому извивавшемуся проходу, скользя размокшими ботинками по мягкой слизи на полу.

Проход спирально изогнулся и вывел в другую мрачную комнату, без росписей на мокрых стенах, освещенную всего одним сиреневым огоньком. На одной из стен выделялось огромное медное колесо, с которого свисал обрывок толстой цепи. Рядом виднелась труба, круглая и такая широкая, что в ней спокойно мог поместиться человек. Тут же была и еще одна дверь, которая вела дальше, в глубь потайного хода.

Здесь Оуэн задержался, чтобы обследовать громадное колесо. Прислонившись к краю трубы, он прислушался. Оттуда шел глухой мягкий гул — ровное биение моря.

Он понял, что это шлюз. Если сейчас открыть его, разве море не затопит их подземный сад? Ведь наверняка шлюз установили здесь именно для этого. Но, подумалось ему, вряд ли удастся одолеть Мирдина Велиса столь простым способом. Да и наверняка невозможно было так легко решить ту задачу, которую ему предстояло выполнить.

И он пошел дальше по новому, теперь уже ставшему прямым, тоннелю. Появился знакомый, непрозрачный белесый туман.

20

Народ, собравшийся за стенами города, находился в напряженном ожидании. Под чахлыми низкорослыми деревцами ждали и их вожди: Хургин, с блуждающим взглядом и сжатыми губами, и Саймон, спокойный и хладнокровный.

— Если понадобится, мы пробьемся и войдем туда, — сказал Хургин и поглядел на дорогу, ведущую на восток.

Оттуда медленно двигалось что-то громадное, устрашающее. Это была древняя военная машина, простоявшая без дела сотни лет и теперь приведенная в действие людьми Хургина по его приказу. За ней шла другая, а за той — еще и еще.

— К чему прорываться? — спросил Саймон. — Он дойдет, если поставит это себе целью. Возможно, нам придется поддержать его, чуть позже. Кто знает?

— Ты слышишь? Под землей… шум?

Саймон кивнул:

— Вопли. — Он зло засмеялся. — Да, да, они проголодались! — Он посмотрел на Хургина: — Магистр Хургин, как вы думаете, я стар или молод?

— Ты стар, как и я, — отвечал тот.

— Ого, — усмехнулся Саймон. — Я недооценивал вас из-за вашей мягкости в подходах к лечению людей и их защите. А вы посвящены больше, чем я думал. Значит — ваш ровесник? Но почему?

— Ты служил у своего учителя с дней своей молодости, — сказал Хургин. — Я тоже был юношей, когда он покинул наше царство. Отчего же ты так ненавидишь его, ведь вы с ним во многом очень похожи?

— Я хочу быть таким же могущественным, как он, — отвечал Саймон. — Вдвоем нам не ужиться. Только в отношении питания я не столь требователен. Он уже очень давно питается человеческими жизнями… а мне нужна такая же пища, как и вам. Вот и вся разница.

— Нет, — возразил Хургин. — Я чувствую твою ненависть. А ведь тебе наверняка известно, что мудрый не должен ненавидеть или быть пленником ненависти. И ты все-таки позволил этому зерну прорасти в тайных глубинах сердца. Все это время, что ты служил ему… ты прятал свою ненависть. Это тоже своего рода чародейство.

Саймон улыбнулся:

— Это было мастерское чародейство. Ведь стоило ему уловить легчайший намек на то, что ты сейчас заметил без труда… ах, сегодня я выражаю это открыто. Да, я ненавижу. И хоть моя ненависть велика, я позволил другому увидеть его последний час. Я — почти святой, как и ты, не правда ли?

Хургин пристально взглянул на него из-под бровей:

— Можно нескромный вопрос? Черты твоего лица мне кажутся знакомыми с очень давних времен. Тебе ничего не говорит имя Ринель?..

Саймон широко улыбнулся:

— Верно! Ты угадал, во мне течет ее кровь. Теперь я — последний в роде. Больше никого в живых не осталось. Ведь ты знаешь, такие люди, как я, обычно не заводят ни семьи, ни детей. Там, впереди, — мой город и мой народ.

— Теперь я все понял, — сказал Хургин и замолчал.

Через некоторое время Саймон снова заговорил, как бы про себя, по-прежнему не сводя глаз со стены города.

— Я всегда был умен. Даже в юности. Я выследил его, нашел способ остаться у него в доме, как раз в те времена, когда он погружался в самые глубины колдовского искусства… и выучился всему, что знал он сам. Я очень долго… так долго шел за ним… и вот сейчас — близок к цели.

Где-то возле запертых ворот города вдруг послышались крики. Саймон посмотрел в ту сторону:

— Ну вот, мой бывший учитель сделал свой первый ход. Идемте, сторонник мирных решений, пора вступить в дело и нам.

Ворота распахнулись, и из них вышли колонны воинов в плащах, с белыми перьями на шлемах. Они обнажили мечи и двинулись вперед, быстро выстраиваясь в боевом порядке. Их становилось все больше; незрячие глаза смотрели прямо, а бледные лица были обращены в сторону осаждающих. Они выстраивались до тех пор, пока их не набралось огромное количество. Шеренги стояли недвижно и чего-то ждали. Всадники на конях и на юлла с криками атаковали их ряды: полетели копья, но мечи поднимались и опускались с механической точностью, и люди падали замертво, упало и несколько стражников. Нападавшие отступили, и воины тут же сомкнулись вновь.

Пробовали стрелять из луков, но это оказалось не очень эффективно. Стражники так и оставались стоять, не обращая внимания на торчавшие в их телах стрелы, будто не ощущая их… ведь они уже были не способны что-либо чувствовать.

Кайтай, который уже подружился с горными всадниками, стоял теперь среди них. Они удерживали животных на месте и ждали. За его спиной была Зельза: переодетая воином, она держала оружие. Она была готова переодеться кем угодно, лишь бы ей не запретили участвовать в битве.

— Эти создания не так-то легко уничтожить. — Кайтай закусил губу. — Интересно… постойте, друзья. Я вижу нашего волшебника там, на холме. Прежде чем вступить в игру чародеев, я должен быть допущен в нее. — Он пришпорил своего маленького скакуна и помчался туда, где молча стоял Саймон.

— Господин мой волшебник, позвольте ничтожному заклинателю попробовать свое колдовство, — крикнул он, и Саймон поднял на него глаза.

— Будь осторожен, желтолицый, — ответил он, — я не буду спасать тебя, если твои заклинания подействуют неверно.

— Я не стану просить помощи, — улыбнулся Кайтай. — Вы даете мне разрешение?

Саймон кивнул, и Кайтай развернул юлла и понесся прямо к стоявшим у ворот мертвым стражникам.

Он натянул поводья почти у самых рядов, в одном шаге от направленных на него мечей. Мертвые глаза воинов, не меняя выражения, смотрели на него, а он простер руки к небу и начал заклинать. Он долго бормотал, потом наклонился с седла и стал вглядываться во что-то под ногами. Затем опустил руку к земле и запел снова, бесконечно, с завываниями повторяя одну фразу и чертя в воздухе над землей какие-то непонятные знаки.

Наконец под его рукой из земли появилось слабенькое, бледное пламя. Плохо различимое в свете солнца оно вдруг прыгнуло высоко вверх и стало расти, пожирая траву. Кайтай поднял руки к небу и радостно засмеялся.

— Благодарю тебя, небесный медведь, и всех небожителей! — неистово кричал он. — Я вызвал подземный огонь! Я — настоящий чародей, хай-ха!

Пламя у его ног разрасталось и поднималось, сверкая и коптя черным дымом… оно выросло в человеческий рост. Юлла задрожал и попятился, но Кайтай, крепко держа его за узду, заговорил со своим созданием на неведомом языке.

Огонь снова взвился и заплясал, а Кайтай указал на ряды стражников. Тогда, сначала медленно, а потом все уверенней, огонь пополз к ним.

И тут стражники пошли на осаждающих. Они надвигались ряд за рядом, обнажив сверкающие мечи. Готовясь к бою, горные всадники опустили копья, лучники начали прицеливаться.

Но огненное существо опередило всех. Со странным шипением, будто живое, оно скакнуло на плащ высокого стражника, мгновенно оставив от него клочья. И едва оно прикоснулось к мертвецу, он загорелся, но продолжал шагать, как огромная свеча, пока обгорелые кости не посыпались на землю. А существо прыгнуло снова и продолжало свой путь, перескакивая и поражая одного стражника за другим. И ни один не издал ни звука, не повернул назад. Пламя металось между ними и бешено плясало, пока все они не оказались охваченными сплошной стеной огня. Всадники на время отступили: им оставалось только добивать, когда кто-нибудь из стражников выползал из огня, все еще поднимая раскаленный докрасна меч.

Кайтай прыгал от радости, издавая победный рев, а Саймон наблюдал все это со снисходительной улыбкой.

— Прекрасно горят, ведь они были хорошо просушены, — задумчиво сказал он. — Я не знал, какое именно маленькое колдовство приготовил наш желтолицый, но это неплохо.

— Сомнительно, чтобы это помогло нам победить Мирдина, — заметил Хургин, — он сделает новых.

Дым начал рассеиваться, и послышались дикие крики радости, когда стало ясно, что все вооруженные мертвецы сгорели. Огонь стал утихать и вскоре ушел обратно в землю.

И тут огромные ворота распахнулись, и все увидели, что Мирдин приготовил новое оружие, много страшнее первого.

Все пространство высокой арки было занято темной, скользкой, студенистой массой, будто из города поползла бездонная илистая трясина. Из черноты вылезло длинное, как веревка, щупальце и потянулось к осаждавшим. Всадники из передних рядов отступили, предостерегая своих товарищей испуганными криками. Несколько смельчаков остались и пытались атаковать эту вязкую жижу с тем оружием, что у них было. Но она обошла их и, сделав петлю, захватила, смяв и людей, и животных в один шевелящийся ком.

Послышались ужасные крики, и ближайшие всадники хором ахнули, когда студенистое щупальце поволокло свои жертвы. Сжимая кольцо, оно мотало их в воздухе из стороны в сторону. Куски растерзанных тел и брызги крови дождем посыпались на осаждавших.

Затем чудовище превратилось в подобие огромного кулака и ударило в ряды воинов, вколачивая их в землю, будто мух. Лучники, ряд за рядом, отступали, стараясь поразить скользкое щупальце стрелами, но те тонули в черной грязи, как в болоте. Копьеносцы попробовали было атаковать страшилище, но оно растерло их в ничто вместе с лошадьми.

Щупальце слепо шарило вокруг, чем-то напоминая дождевого червя, хлестало из стороны в сторону, уничтожая все, что попадалось ему на пути. Саймон внимательно наблюдал за ним.

— Кажется, пора пустить в дело вашу древнюю механику, любезный Хургин, — наконец сказал он. — Должен признаться, я и сам не знаю, как расправиться с этой штукой.

— Но ее надо уничтожить как можно быстрей, ибо она разобьет твою магическую ограду вдоль стен города и на нас может обрушиться самое худшее, — отвечал Хургин. Он обернулся к одному из братьев в синих капюшонах: — Доставьте сюда стенобитные машины, скорей, мы попробуем пустить их на это создание. — И обращаясь к Саймону, добавил: — Если бы знать, из чего она сделана…

— Ну, это просто, — отозвался Саймон, — обычная плоть. Мясо. Скорее всего, останки убитых ночью людей, так как он наверняка должен был их как-то использовать. Он очень искусно слил их в одну безмозглую массу, но в общем она ничем не отличается от той плоти, что у нас с вами на костях, — продолжал он, раздумывая над разгадкой этого создания.

Выкатилась первая из машин Хургина — огромная и неуклюжая, на зубчатых колесах, с большим окованным железом клювом и сложной механикой, которая и заставляла ее медленно, но неуклонно двигаться вперед.

— Знаете, любезный Хургин, если мы выживем, — сказал Саймон, — я хотел бы немного узнать от вас, как движутся такие машины. В свое время я недостаточно уделял внимания малым ремеслам.

Хургин махнул рукой, дав сигнал водителям машины, и железный стенобитный баран двинулся в сторону шарившего щупальца. Он врезался в скользкую массу, и огромные зубцы колес стали вгрызаться в ее упругую поверхность, перемалывая щупальце. На несколько мгновений чудовище оказалось прижатым к земле тяжестью машины, но затем оно вырвалось, отчаянно забилось и нанесло страшной силы ответный удар. Машина накренилась и почти сразу же перевернулась, со скрежетом и лязгом.

— Машин больше не надо, по крайней мере сейчас, — приказал Саймон. — Существо ранено, но все же не погибло.

Некоторое время скользкая рука лежала неподвижно. Затем она яростно метнулась к машине и стала бить ее снова и снова, пока не превратила в расплющенный кусок металла. Потом начала вытягиваться и дотянулась до того места, где в бронзовом светильнике стоял один из зажженных Саймоном магических синеватых огней.

— Игра складывается неудачно, — заметил Саймон. — Похоже, наше положение становится серьезным.

— Если в городе остались еще вриколы, способные двигаться… — сказал Хургин. — О! Смотрите! Ваше защитное кольцо прорвано! Чудовище перевернуло светильник!

— Если там есть живые вриколы, они сейчас кинутся на нас и начнут убивать, — кивнул Саймон. — Я надеялся продержаться, пока они все не сгинут. Теперь… похоже, можно рассчитывать лишь на рыжебородого, посланного против самого Мирдина.

Вдруг один из всадников вскрикнул и вывалился из седла. За ним другой, и третий. Саймон посмотрел туда из-под руки.

— По крайней мере, один из вриколов жив, — сказал он. — О… И там человек упад. Нет, их больше одного. Хургин, похоже, мы проиграли. Какое несчастье!

21

Сквозь густеющий туман Оуэн продвигался все ближе к цели. Подземный ход расширился, и Оуэна окружал уже не бледно-сиреневый свет, а та белесая жемчужная мгла, которую он не мог забыть с прошлого посещения.

Тоннель кончился. Оуэн открыл маленькую дверь и вышел.

Крутом разливалось белое сияние, без теней, без видимого источника. Но мгла исчезла. Теперь он видел ясно весь сад и все, что в нем было.

Оказалось, что дверь, в которую он прошел, находится в гладкой стене, и теперь он стоял на возвышении, высоко над огромной пещерой. Вниз вела лестница, но сверху Оуэн видел далеко, почти до другой стены подземного сада. Река из его сна, тихая и сверкающая, пролегала по дну пещеры, и резные силуэты каменных деревьев отражались в ее неподвижных водах. А среди деревьев стояли белые дома. Но на этот раз здесь не было никаких голосов. Все будто замерло в тихом сне смерти.

Оуэн почувствовал резкий сладковатый запах, который он хорошо знал: это был запах тления, который разносится над полем битвы в последующие дни после боя. Он поморщился и повернулся, чтобы идти вниз.

Мирдин Велис стоял у схода с лестницы и снизу вверх смотрел на Оуэна.

Он был юн, хладнокровен и спокоен, как всегда. Глаза его бесстрастно скользнули по фигуре Оуэна, а губы растянулись в улыбке.

— Ну что, Оуэн из Маррдейла, — сказал он, — ты все же надумал вернуться?

Оуэн на секунду заколебался, а затем пошел прямо к волшебнику.

— Если ты не знаешь, зачем я пришел, значит, ты вовсе не такой чародей, каким тебя считают, — ответил Оуэн, приближаясь к волшебнику. Тот, все еще улыбаясь, качнулся, словно облако, и отступил назад. Оуэн двинулся дальше, не поднимая топора, а держа его в руке свободно.

— Ты умен, Оуэн, — снова сказал Мирдин. — Ты не ударил меня. Может, ты окажешься еще мудрее? Может, ты захочешь взять ту, что я могу дать тебе, и послужить мне еще немного?

— Что ты задумал? — спросил Оуэн, продолжая идти прямо. Далеко впереди он заметил дом, который искал, и направился прямо туда. Мирдин медленно плыл с ним рядом.

— Я дам тебе все, — мурлыкал колдун, — прекраснейшую из женщин Земли или столько женщин, сколько ты пожелаешь. Прекрасные дома и слуги — все, что ни попросишь. И даже больше… вечную жизнь, если захочешь.

— Те радости, что уготованы вриколам? — поморщился Оуэн. — Нет, любезный волшебник, я уже знаю кое-что об этом.

Мирдин беззвучно рассмеялся:

— Есть иные способы продления жизни. Их много… Ну, так чего же ты пожелаешь?

— Это трудный вопрос, — сказал Оуэн. — Я из тех, кто сегодня стремится к одному, завтра — к другому, а овладев чем-либо, тут же теряет к этому интерес. Так что, похоже, тут ты не можешь помочь мне, чародей.

— Подожди, Оуэн… — Мирдин подплыл ближе. — Ты получишь много, много больше, чем даже можешь себе вообразить. Неувядающую радость, ощущения постоянно новые и свежие…

— Я верю тебе, колдун, — ответил Оуэн, не сбавляя шага.

— Я расскажу тебе, как все это начиналось, — зашептал Мирдин. — Слушай, рыжебородый… я когда-то правил этим народом, и это были мудрейшие, счастливейшие и самые могущественные из людей. Только одного боялись они — смерти и конца их великолепно устроенной жизни… А сделавшись вриколами, они покончили и с этими страхами. Не стоит много думать об обыкновенных серых людишках, ты и сам наверняка часто так рассуждал, ведь ты — отнюдь не заурядный человек. Ты поэт и мечтатель.

— Одна-две неопределенных мечты, — хмыкнул Оуэн, — и очень мало стихов.

— Но ведь ты осознаешь, что необычен. Ты уже достаточно знаешь человечество и понимаешь, что основная масса людей ничем не отличается от скота. И что плохого в том, что человек питается существами, которые ниже, чем ему подобные? Они ведь все равно смертны… почему бы вриколам не питаться ими? Они убивают друг друга из-за гораздо более ничтожных причин: из-за клочка земли, за неосторожное слово, из-за женщины…

— Если ты пытаешься убедить меня, что большая часть человечества глупа, то зря тратишь свой пыл, ибо тут я с тобой согласен, — отвечал Оуэн. Он на мгновение остановился, глядя в конец петляющей дорожки. — Я думаю, это твой дом, а?

— Я все равно выйду победителем, — зашипел Мирдин. — Я возьму верх, и тогда… ты пожалеешь, — ты, который отказался стать живым божеством.

— Твои вриколы вымирают, чародей, — отозвался Оуэн, нюхая воздух. — Ничего себе божества. Сколько же их еще осталось у тебя на службе?

— Немного, — ответил Мирдин. — Но достаточно. А ты, глупец, рассчитываешь пережить мою смерть? Я буду отомщен…

— Об этом я и говорю тебе все время, — сказал Оуэн. — У меня нет выбора, колдун.

— Оуэн!

Это была Ринель. Она стояла на пороге дома из белого камня, который Оуэн тут же узнал. Она, улыбаясь, прислонилась к дверному косяку, и прекрасные волосы ее все так же развевались от невидимого ветра.

— Сверни с дороги, Оуэн, — лепетала она, — только на минуточку… а потом пойдешь дальше. Никого не осталось, Оуэн… все или мертвы, или улетели наверх, чтобы не умереть… я одна. Мне одиноко… Оуэн…

Он смотрел на нее, потирая бороду тыльной стороной ладони.

— Ты и вправду была очень красивой женщиной, Ринель, — наконец сказал он ровным голосом.

— Я во всех отношениях лучше тех, кого ты найдешь наверху, — с улыбкой ответила она.

— А как далеко от своего обиталища ты можешь теперь отойти, Ринель? — спросил он. — Твоя сила почти на исходе, верно?

— Оуэн… — произнесла она, и голос ее зазвучал призывно. Он покачал головой.

— Я думаю, стоит мне подойти ближе, и ты накинешься, чтобы высосать из меня жизнь, несмотря ни на какие охраняющие меня законы, — ответил он и вгляделся в нее пристальнее. — Ведь твое настоящее тело теперь лежит там, в твоем доме из белого камня, и разлагается, потому что ему не хватает того, что ты сейчас ищешь… и уже скоро начнутся твои вечные муки в объятиях смерти. Я мог бы только пожалеть тебя, Ринель, если бы ты знала, что означает это слово.

Ткани ее лица на глазах потемнели, сливаясь в маску тления, а затем стали распадаться… он поспешно отвернулся. Но голос все еще звал его.

Вскоре призывы сменил бессловесный мучительный вой, который постепенно стихал, и наконец наступила гробовая тишина. Дорога под ногами Оуэна повернула, и теперь перед ним был дом Мирдина.

Вдруг на дорожке появился Кайтай, а рядом с ним — Зельза. Оуэн встал как вкопанный, удивленно глядя на них.

— Оуэн, — начал Кайтай, тонко улыбнувшись. — Подожди.

— Ведь мы с Кайтаем тоже помогали тебе служить Мирдину Велису, — заговорила Зельза, радостно улыбаясь. — То, за чем ты сюда шел, уже никому не нужно. Все кончено.

— Волшебник уничтожил всех призраков, которых призвали против него, — продолжал Кайтай, — так что считай, нам повезло… он простил нас, потому что мы служили ему. Пойдем отсюда, нам пора в обратный путь.

Оуэн долго вглядывался в лицо Кайтая, затем взгляд его упал на лицо Зельзы и остановился на нем. Оуэн улыбнулся и кивнул.

— Боги, укрепите мне руку! — воскликнул он, замахнувшись топором. Кайтай вскинул руки с диким криком, но лезвие прошло насквозь, и кровь хлынула фонтаном.

Пока Оуэн расправлялся с Кайтаем, Зельза кинулась на него с маленьким кинжалом, но он увернулся и размахнулся снова. Топор почти перерубил ей шею, и она упала с тяжелым стуком.

Он зажал себе кулаком рот и отступил. Холодный ужас сжал его сердце, когда он вновь взглянул на тела, распростертые на дорожке.

Это была одна из ловушек Мирдина. Во всяком случае, должна была быть.

— Слушай, колдун, у меня не было выхода, — закричал он в раскрытую дверь дома. — Ловушка это или нет…

Но два поверженных тела не исчезали, и кровь, растекшаяся ручейками, уже начала всасываться в гравий дорожки. У Оуэна закружилась голова, но он пошел прямо в дверь и дальше, к сверкающей колонне из зеленого камня, на которой стоял череп Мирдина Велиса.

Он шел очень долго.

Чем ближе подходил Оуэн, тем сильнее навстречу ему дул ветер — это был ледяной вихрь, и он становился все холоднее. В лицо хлестал снег, и Оуэн начал тонуть в сугробах. Сквозь метель он увидел, как далеко-далеко, на недоступной ледяной горе, сверкнул зеленый камень колонны. Ему подумалось, что если остановиться на мгновение, то можно будет хоть немного согреться… но он не останавливался.

Теперь его жгло солнце, и идти приходилось по раскаленным, излучавшим жар камням; жара и непереносимый солнечный свет слепили его, а позади, он знал, ждал его прохладный колодец.

Пот градом катился с Оуэна, но он сделал еще шаг, который стоил ему таких же усилий, как добрая сотня шагов в обычной обстановке.

— Ну хватит, чародей, — прокричал Оуэн сквозь горячий встречный ветер. — К чему теперь эти игры?

Внезапно наступила полная темнота.

Мимо проплыло лицо, и на него неподвижно смотрели невидящие глаза… он узнал отца. Выплыли и другие лица. Послышались голоса, словно из его памяти, но как-то странно искаженные.

— Умер, пропал навсегда, навсегда… — говорил отец, — лежу под землей, мертвый, забыв все…

— Жизнь угасла, как свеча, а все хорошее ушло навеки… самое ужасное — это умереть…

Но далеко, в непроглядной тьме, снова мелькнула зеленая вспышка.

Оуэн на ощупь нашел основание колонны, и тут же вновь вспыхнул свет.

Комната была полна теней, и в ней застыла мертвая тишина. Все видения исчезли. Остался только череп, который не сводил своих мерцающих драгоценных камней-глаз с Оуэна и безмолвствовал.

Оуэн встал перед ним, примеряясь топором.

— Послушай, Оуэн из Маррдейла, я достаточно трезво оцениваю происходящее, — вдруг тихо сказал череп.

— Неужели? — помолчав, спросил Оуэн.

— Я знал, что это будет, видел в прозрении, — проговорил череп. — В призрачном виде. Мне уже приходилось бывать в подобных ситуациях, и, надо сказать, я всегда побеждал. Поэтому я решил, что есть смысл в том, чтобы сыграть в эту игру и с тобой.

— Я хорошо понимаю тебя, — ответил Оуэн. — Но тогда ты должен будешь признать, что есть смысл и в том, что делаю я.

— Я пытался подкупить тебя, — продолжал череп, — и я дал бы тебе все, что обещал. И ты об этом еще вспомнишь, когда тебе придется пожалеть о своем выборе. Сейчас же я вижу, что ты победил, и нахожу такое положение довольно забавным. Какой-то рыжий варвар уничтожает плод столь длительного труда и идею такой древности.

— Это и впрямь может показаться немного несправедливым, — согласился Оуэн. Он наклонил голову, выбирая угол удара. — Но с другой стороны, тут уж ничего не поделаешь. И я рад, что ты так хорошо это воспринимаешь.

— Ты недооценил мое упорство, — отвечал череп, — осталось последнее… тебе не быть в безмятежности. Вот с чем ты останешься. Настанут дни, когда ты состаришься, и меньше половины из задуманного тобой будет осуществлено…

— Мне не нравится этот новый поворот, — сказал Оуэн и замахнулся топором.

— …У тебя выпадут зубы и волосы, тебя перестанут радовать женщины, а твой единственный сын будет с нетерпением ждать конца, чтобы продать землю, оставленную ему тобой…

— Довольно, — крикнул Оуэн и ударил топором по зеленой колонне. Раздался гром, колонна треснула и мгновенно превратилась в груду сверкающих осколков. Череп покатился и оказался в нескольких шагах от нее.

— …Тебя будут преследовать мысли о могиле, и ты вспомнишь о том, как однажды упустил единственный в жизни случай, когда мог бы стать чем-то большим, чем ты есть. В старости люди меньше заботятся о чести и клятвах: они думают, как бы прожить чуть дольше… И тогда — ты будешь умолять, будешь готов отдать все… за один день юности… А ведь ты мог бы жить вечно молодым…

— Говорящие кости, — крикнул Оуэн, и тут ему показалось, что пол под ним накренился. Он поднял топор, вложив в этот последний, круговой замах всю силу. Сверкнуло лезвие — и череп разлетелся на множество кусков, а топор глубоко ушел в пол. И под ним, пригвожденное к полу, лежало что-то маленькое, серое и противное… оно истекало кровью и отвратительно пищало… и наконец умерло. — Говорящие, — как пьяный, повторил Оуэн. Он как-то странно чувствовал себя. Он попытался освободить топор, но лезвие сломалось, и часть его осталась под полом. Оуэн посмотрел на ставшую бесполезной ручку и бросил ее на пол. — Хороший был топор, — пробормотал он, — хорошие топоры, хорошие друзья… все потерял. Боги, что это со мной?

Шатаясь, он добрался до двери и вышел в сад. Тела уже не лежали на дорожке, и Оуэн мысленно возблагодарил небо за это облегчение.

— Ах! — Он пошел было к лестнице, по которой спустился в пещеру, но обнаружил, что ему трудно дышать: казалось, воздух стал таким густым, что не шел в легкие. Оуэн понял, что отравлен ядовитыми испарениями дьявольского сада, а может быть, это Мирдин околдовал его. Он напряг всю свою волю и из последних сил, медленно и слабо, двинулся вперед.

Ему стало чуть легче от брызнувшей откуда-то холодной воды.

Холодная вода?

Ноги его были мокры. Затуманенным взором Оуэн посмотрел вверх, на лестницу, которая должна была вывести его на свободу. Там, на месте двери, он увидел сплошной поток зеленой воды, которая уже разливалась по дну пещеры. Брызги ее и попали ему на лицо… он облизал губы. Соль!

На пещеру наступало море. Видно, морской народ решил разом уничтожить всех своих врагов. Оуэн вспомнил шлюзовую камеру в подземном переходе и мрачно усмехнулся.

— Да, это место нужно хорошо очистить, — сказал он вслух, наблюдая, как вода поднимается ему до лодыжек. — И кровь, что на мне… может, это отмоет и ее.

Смертоносная рука неожиданно исчезла. Она превратилась в слизистую лужицу, которая вскоре ушла в землю. Но смерть продолжала снимать свою жатву по рядам осаждающих: ее вызывали и повреждения, нанесенные слепой силой бездушной черной массы, и невидимые вриколы. Неизвестно, сколько их было, но люди падали ежеминутно.

Когда рука растаяла, над городом, сразу в нескольких местах, поднялся дым, который быстро слился в одно большое черное облако. Земля вздрогнула, будто огромный барабан, в который ударила какая-то страшная сила. И тут же послышались горестные вскрики — это кричали вриколы, которые уже поняли, что случилось.

На горизонте появился всадник, бешено мчавшийся со стороны моря. Это был житель гор. Задыхаясь от скачки, он скатился с седла прямо под ноги Саймону и горному старцу.

— Морские всадники! — захлебываясь, крикнул он. — Позвали нас… сказали… дьявол, там, внизу… мертв. Они… пустили туда море! Море… затопит. Сказали, ты знаешь… почему.

Саймон кивнул:

— Мы победили.

Хургин посмотрел на Саймона:

— А тот — чужеземец, рыжебородый. Он утонет?

— Разумеется, — бесстрастно ответил Саймон. — Впрочем, возможно, у него достанет смекалки найти выход через храм. Но даже если и так, он, скорей всего, уже мертв. Там очень многое могло убить его. Мирдин наверняка оставил не одну ловушку, способную действовать и после его смерти.

— Но послушай, ведь он… он сделал это один! — взорвался Хургин. — Неужели же мы ничем ему не поможем?

— Дорогой собрат, благодарность, как правило, не уживается с трезвым взглядом на вещи, — ответил Саймон. — Этот человек меня уже не интересует. И вообще, меня здесь больше ничего не интересует. Пусть твои одетые в шкуры люди грабят этот мертвый город как хотят. Я ухожу, меня ждут другие дела. — Он повернулся так быстро, что полы его плаща взвились вверх, и начал удаляться, быстро, вниз и вниз… следуя какому-то извилистому узору, который вел непонятно куда. Он стал меньше и пропал.

Хургин, щурясь и моргая, смотрел на место, откуда он исчез. Старец слыхал о колдовстве подобного рода, но не любил его и никогда им не пользовался. Он покачал головой и кликнул своих помощников.

— Город открыт, — сказал он. — Но скажите всем… пусть будут осторожны. Там могут быть ловушки, или вырвутся дьявольские военные машины… А мы должны добраться до храма. Надо попробовать спасти рыжебородого. Пускай люди ищут себе в городе добычу, но несколько всадников должны пойти с нами. Надо спешить.

Но первой у храма оказалась Зельза. Она прискакала одна, на маленькой черной лошадке, которую поймала по дороге. Она пришпорила зверя, заставив его стремительно промчаться по ступеням, ворвалась под мрачные своды и соскочила с седла у самой каменной платформы. Весь храм как-то странно содрогался, будто под ним дышало огромное животное.

Зельза увидела, что тяжелая металлическая крышка над колодцем закрыта, но по рассказу Оуэна она знала, что находится внутри… Выход был перекрыт, а снизу наступало море.

Она била по этой толстой железной крышке ручкой своего маленького меча, сдавленно шепча цыганские проклятия, — это было совершенно бесполезно. Крышка была литая, из одного крепкого куска металла. Вдруг прямо над колодцем она заметила идущую с потолка цепь и огромное колесо. Зельза прыгнула к ней и принялась тянуть.

Медленно-медленно крышка начала приподниматься: сначала на палец, потом на два пальца… все выше и выше… и наконец отвалилась. Под ней, совсем близко, пузырилась черная морская вода…

…Оуэн сидел на последней ступеньке лестницы, по пояс в воде: увидев льющийся сверху свет, он поднял голову и неуверенно улыбнулся.

— Я думал, сколько же времени тебе потребуется, чтобы увидеть цепь, — сказал он и полез наверх.

Обнимая Зельзу, он покачал головой:

— А ведь я убил тебя.

— Я чувствую себя вполне живой.

— И его тоже. — Оуэн посмотрел через ее плечо на Кайтая, который, запыхавшись, вбегал в двери храма.

— А он-то наверняка это заслужил, — сказала она.

— Боги! — Оуэн отступил назад и оглядел ее с расстояния вытянутой руки. Он засмеялся, дико и раскатисто, так что у них над головой под куполом храма грохнуло эхо.

— Мы купим повозку! — крикнул он, вновь притягивая к себе Зельзу. — Какого она будет цвета, а, цыганочка?

Лин Картер
БАШНЯ МЕДУЗЫ

1. КАРЛИКИ СМЕРТИ

Это случилось на Жа, планете джунглей, где зловещего вида маленькие желтые человечки в конце концов нагнали землянина по имени Кирин.

Он наткнулся на них в переулке, на задворках постоялого двора — того самого, в котором звездные бродяги обычно отдыхают между перелетами. Была ветреная ночь сезона дождей. В черных небесах непрерывно сверкали молнии, и девять лун планеты Жа тускло маячили, затянутые густыми испарениями. Тугие струи дождя хлестали по красным джунглям, обступившим расчищенную от леса площадку с выстроенным на ней небольшим торговым космопортом. Потоки воды громыхали по пластиковым крышам домов, складов с товарами, служебных строений и, стекая на землю, превращали узкие, петлявшие между домами улочки в мерцающие реки скользкой грязи.

Ослепительные вспышки молний голубоватым светом играли на гладкой, плавно изогнутой поверхности космических кораблей, высившихся на взлетной площадке в стороне от поселка. Заостренными вершинами они, подобно снарядам, врезались в разбушевавшееся небо. На выжженном реактивными двигателями поле завывал резкий ветер, под напором которого сотрясались стенки диспетчерской. Возведенная на гигантских стальных подпорках-ходулях, она как бы парила над землей среди мрака, дождя и ветра.

Кирин был высокого роста и скорее худощавым и жилистым, чем крепко сбитым с выпирающей мускулатурой. На хмуром, непроницаемом лице с вечной насмешливой улыбочкой выделялись черные глаза — умные и хитрые. Его волосы были необычного темно-рыжего цвета — кельтская кровь, унаследованная от отца; от матери же — женщины иберийского народа — ему достался смуглый оттенок кожи.

Словом, это был сильный человек, гибкий, быстрый, точный в движениях, каким обычно бывает атлет. Женщины находили его дьявольски привлекательным, и летели к нему как пчелы на мед. Возможно, под маской иронии и насмешки они своим непостижимым чутьем угадывали холод и горечь одиночки, составлявшие суть его жизни. Противостоять такому вызову было выше их сил: они не были бы женщинами, если бы не жаждали растопить эту застывшую глыбу льда, Но пока что ни одна не преуспела в этом деле. Кирин знал много женщин, однако он так и не испытал чувства любви. Что, к слову сказать, было и к лучшему, принимая во внимание рискованное занятие, которое он для себя избрал.

Кирин был вором.

Таких, как он, было множество в то смутное, тревожное время затянувшегося междуцарствия, когда старая империя уже рухнула, а новая еще не поднялась и не окрепла. За первые тысячи лет после прорыва в космос человек перепробовал не одну модель устройства общества. Самой жизнеспособной оказалась мощная Каринская империя. Она просуществовала целых шесть тысячелетий и включала в себя большинство звезд этой части галактики. В конечном счете она прогнила изнутри и не устояла против яростных атак варваров с Периферийного кольца. С оглушительным грохотом, вся объятая пламенем междоусобных войн, империя рухнула, и вместе с ней завершился величайший опыт человечества по созданию жестких властных структур. С ее падением из жизни людей ушло почти все, что входило в емкое понятие «цивилизация». Торговля и общение между планетами пришли в упадок, былые связи прервались. Миры оказались разобщенными. Совершенные машины — плод мысли десятков поколений — разрушились, а сами науки превратились в бессвязный набор полузабытых формул. Одно за другим созвездия погружались во мрак варварства. Возродилась магия, были воссозданы копии таинственных инструментов далеких, легендарных предтеч, чьи аппараты, недоступные разуму смертного, созданные для жизни длиною в вечность, подчинялись лишь мысленному приказу человека.

Вместе с магией появились колдовство, различного вида суеверия, воскресли давно забытые мрачные культы поклонения богам зла. Разочарованным жизнью циникам вроде Кирина казалось, что цивилизация окончательно погублена: власть повсюду попала в руки людей, неразборчивых в средствах, с холодным и жестоким сердцем — тех, у кого хватило решимости, силы и коварства схватить эту власть и удержать. В пограничных мирах промышляло множество подобных ему искателей приключений, охотников за сокровищами и изгоев общества, движимых одной дерзкой мечтой — добыть то, ради чего они забрались в такую глухомань.

Поговаривали, что в последнее время положение стало меняться к лучшему. К этому году миновало уже два века с тех пор, как Каластор разбил остатки армии варваров с Периферийного кольца и заложил основы новой империи на Валдамаре. Два столетия упорно трудились сыновья Каластора. И сейчас уже не меньше дюжины звезд объединились под знаменем империи в борьбе за построение новой цивилизации. Из разрозненных атомов, с помощью кое-как запущенных старинных вычислительных машин удалось восстановить утраченные знания. Впервые за последнюю тысячу лет человек построил космический корабль. Между мирами с устоявшейся, миролюбивой властью наладились прочные связи, завязалась и стала бурно развиваться торговля. Людям хотелось верить, что изнуряющий упадок остался позади и что рассвет уже не за горами. Очень хотелось.

Однако Кирин не придавал значения мечтам. Для него имели значение лишь вполне реальные вещи, которые можно было бы увидеть и потрогать руками. Например, драгоценные камни.

Именно из-за камушков он и застрял на Жа. Сейчас он охотился за сказочными «Звездными Слезами» из Кандахара. Таких было известно только семь, и шесть из них украшали корону императора на Валдамаре. Седьмой, вставленный в алебастровую бровь мрачного идола, находился на Шутабе в созвездии Дракона. Кирин уже вплотную подобрался к нему, благополучно миновав невидимый сигнальный луч, но вынужден был спешно уносить ноги с оравой орущих воинов, наступающих на пятки, набранных из полдюжины миров. Как на грех, к охоте за вором подключились звездные легионы империи, что, кстати, можно было ожидать: хотя Шутаб и не числился среди вступивших в империю, он тем не менее всегда выступал на стороне Валдамара. Поэтому, чтобы отвязаться от погони, удирать пришлось далеко и быстро — можно сказать, он так и не присел ни разу, пока не домчался до этой забытой богами и людьми планетки.

Здесь он и отсиживался последние три месяца, выжидая, пока не выдохнется погоня и не утихнет шум, поднятый вокруг его имени в межзвездном пространстве. Тогда он попробует еще раз.

Последние деньги ушли на покупку какой-то развалюхи для жилья и на аренду площадки на стартовом поле, куда он посадил свой аккуратный скоростной кораблик. Первый месяц не показался ему слишком утомительным. Он ходил на охоту с местным дикарем: крался по следу за драконовой кошкой или гонял львов и прочих экзотических зверей — обитателей этого бескрайнего мира джунглей. Кроме него в поселке проживало еще десятка два пилотов, но они не задавали вопросов и потому не причиняли хлопот. Это был привычный ко всему народ, и их мало волновало появление очередной загадочной личности с темным прошлым.

Однако с некоторых пор это бесхитростное существование стало действовать ему на нервы. Кирин обладал слишком пытливым умом, слишком беспокойным и независимым характером, чтобы подолгу выдерживать гладкую, размеренную жизнь без частых встрясок. За три месяца ему вконец осточертела и планета, и все, что было с нею связано: ему осточертело унылое скопление штампованных хижин, беспорядочно утыкавших отвоеванную у джунглей землю; осточертели джунгли, но больше всего его раздражали одни и те же угрюмые лица летчиков и их бесконечные разговоры ни о чем. Даже аборигены перестали его интересовать — эти широкоплечие, бронзовокожие воины-варвары с тяжелым взглядом, сверкавшим из-под роскошных грив темно-красного цвета с металлическим отливом. Время от времени они приносили бесценные шкуры драконов, глыбы горного хрусталя и великолепные ятаганы из ионированной стали — творение местных мастеров, чтобы обменять все это на силовые ружья, инструменты и горячительные напитки летчиков.

А тут еще в довершение всех бед наступил сезон дождей. Изнурительные дожди, длящиеся по несколько недель кряду, заперли его в грязном поселке в обществе нескольких мрачной наружности торговцев. Не оставалось ничего, кроме как пить, дуться в карты и дрыхнуть сутки напролет. Словом, он был на пределе.

Но здесь он, по крайней мере, в безопасности. На этой планете его не достанет ни одна погоня. Жа находится далеко за рубежами новой империи — где-то посреди малоизученных дикарских миров пограничья. В этих закоулках галактики законники с Валдамара не имеют власти, а фанатичные жрецы братства Шутаба — приверженцев. Здесь можно затаиться до тех пор, пока его не забудут. Всего-то и требуется, что сохранять хладнокровие, не поддаваться настроению и стойко переносить мелкие неудобства в виде вонючей грязи, бесконечных дождей, мерзкого пойла и компании тупых торговцев. Осталось потерпеть не больше месяца… Если это вообще в человеческих силах.

Они поджидали его у задней стены единственного в порту бара — жалкого сарая, носившего гордое название «Привал звездолетчиков». Тварей было четверо, и все, не издав ни звука, устремились к нему; сквозь клубы тумана их глаза мерцали, точно змеиные.

Они едва не схватили его на месте: этот вечер Кирин скоротал за угловым столиком наедине с бутылочкой обжигающего нутро пурпурного бренди, который гонят на Эофиме из винных яблок Валтома, а потому соображал туговато и не сразу вникнул в обстановку. Дойдя до кондиции, он заплатил по счету, натянул на широкие плечи дождевик с капюшоном, затем включил слабое силовое поле — защиту от дождя — и, слегка поеживаясь под холодными струями, ступил на скользкую от грязи улицу. Его мозг, одурманенный алкоголем, пребывал в расслабленном состоянии, и последняя гадость, которую Кирин в ту минуту ожидал от Вселенной, заключалась именно в том, что он вдруг превратится в объект нападения.

Но Кирин-вор не зажился бы в жестких условиях миров пограничья, не будь у него мгновенной реакции на любую неожиданность. Едва четыре призрачные тени метнулись к нему сквозь туман, как он с глухим рычанием отпрыгнул назад, одновременно откинув складки плаща, чтобы добраться до оружия. Словно из ниоткуда, появился лучевой пистолет — так быстро он его выхватил. Однако это не произвело впечатления.

Видок у человечков был — страшнее не придумаешь: сразу ясно, что не слуги Валдамара; еще меньше они походили на чешуйчатых рептилий, населяющих Шутаб. Приземистые, едва ли больше четырех футов тела на кривых ножках покрывала желтая кожа; на маленьких уродливых лицах правильным треугольником были посажены три черных глаза. С глухим урчанием они стали подступать к человеку.

Он выстрелил. Ослепительный луч вонзился в грудь твари. Нелепо кружась и размахивая руками, враг отлетел назад и, глухо ударившись о стену, сполз в грязь — обуглившиеся лохмотья издавали вонь пережаренного мяса. Через секунду смертоносный луч отыскал новую жертву, и голова карлика-убийцы исчезла в пламени со звуком, как если бы великан вдруг громко хлопнул в ладоши.

Но остальные двое были уже рядом, рыча точно наседающие на тигра свирепые псы. У них не было ни мечей, ни лучевого оружия — лишь какие-то маленькие жезлы из материала, напоминавшего эбеновое дерево, гладкие, черные и блестящие, длиной примерно восемнадцать дюймов, с набалдашниками на обоих концах.

И они прекрасно обходились этим странным оружием.

Один из них коснулся жезлом запястья Кирина — легко и быстро, как будто нанесла удар змея. Кожа не получила и царапины, но от сильнейшего шока его рука онемела от запястья до плеча. Лучевой пистолет выскользнул из внезапно ослабевших пальцев и со стуком ударился о булыжник. Он остался без оружия.

Но оставалась его воля. Высокий, жилистый и гибкий, он обладал к тому же мускулистыми руками, крепкими, в шрамах кулаками и прекрасно знал, как ими пользоваться. За время своего восхождения к вершинам профессионального мастерства ему не раз случалось драться не на жизнь, а на смерть, и потому он был знаком с любым подвохом, на которые так изобретателен человек, особенно если у него подлая душа. Коленом он заехал в брюхо одного карлика, второго сильным ударом ребром ладони по горлу отбросил в сторону. Шея врага хрустнула, как трескается под ногой сухая ветка, и, тихо завывая, тот опустился в склизкую грязь.

Итак, двое мертвы, двое повержены наземь. Кирин стоял под хлеставшими струями, тяжело дыша, чувствуя, как легкое покалывание охватывает парализованную руку. Она висела плетью, будто чужая; на миг ему даже почудилось, что рука сломана. Он нагнулся, чтобы поднять лучевой пистолет, — и очень кстати: брошенный кем-то шишковатый жезл едва не вышиб из его головы мозги! Ему все же досталось по виску, да так крепко, что от удара острая боль пронзила голову и перед глазами поплыли разноцветные круги. Он запнулся, но сумел удержать равновесие и, с трудом оторвав от земли взгляд, повел вокруг мутными глазами.

По улице шло подкрепление. На этот раз — девять тварей!

Он побежал, и в этом заключалась его первая ошибка. Ему бы нырнуть обратно в бар, но на раздумья оставалось слишком мало времени. Он позволил инстинкту взять верх, именно поэтому и бросился спасать жизнь самым неудачным образом. Глухо топая по камням, залитым тонким слоем грязи, хватая ртом воздух, он что было сил помчался по затянутой туманом улице к ближайшему перекрестку. Там он остановился и бросил вокруг быстрый, цепкий взгляд. Его худшие опасения оправдались. Твари подступали с трех направлений, и число их перевалило за две дюжины. Призрачные фигурки в клубах дыма приближались молча и неумолимо, как сама Смерть, сжимая в кулаках посверкивающие черные жезлы.

Он повернулся и побежал дальше по улице. Это был захудалый сортировочный порт, поэтому сам поселок был невелик — обычная мешанина сборных хижин, не более. И, как всегда в такие месяцы, почти пуст: несколько человек храпели у себя в лачугах, но большинство пьянствовало в «Привале звездолетчиков». Он мог бы кричать до хрипоты и посинения — его никто бы не услышал: капли холодного дождя выбивали по крышам частую дробь, то и дело прерываемую оглушительными громовыми раскатами.

Он был совершенно один и, как обнаружил уже через минуту, — в западне.

Оставалось одно — драться. Из укрытой брезентом кучи, сваленной у ангара, Кирин выхватил длинный обрезок трубы. Затем уперся широкой спиной в заднюю стену большого склада и приготовился дорого продать свою жизнь. Тяжелая труба придавала уверенность. Ее тусклая сталь влажно поблескивала в сумерках. Это было страшное оружие. Каждым ударом он убивал или калечил. Казалось, не прошло и минуты, а на земле уже скорчились семь или восемь жалких трупов; из рваных ран, разбитых черепов в грязь вытекала кровь.

Наконец карлики подались назад, подальше от ужасной трубы, уже наполовину окрашенной алым. Тогда Кирин опустил оружие и, привалившись к стене, стал дожидаться, когда с глаз спадет красная пелена, попутно вспоминая, как дышат люди, когда им не приходится ни удирать, ни драться. Но тут шишковатый жезл ударил его в солнечное сплетение, и, пронзенные острой болью, его легкие едва не разорвались от дикой жажды воздуха.

Он знал, что рано или поздно убийцы добьются своего. Дома с людьми остались слишком далеко. На эти улицы выходили одни запертые склады, а дальше за ними лежало взлетное поле космопорта. Отсюда он мог разглядеть корпуса кораблей, высившихся на фоне сумрачного неба. Там же стоял и его крейсерок. Если бы только добраться до него, тогда, можно сказать, он заперся бы в неприступной крепости — этим летающим палкам с шишками на концах ни за что не пробить обшивку из тринадцатидюймовых пластинок ионированной стали. Если бы только…

Внезапно из тумана вылетел жезл. Кирин резко отдернул голову, но все-таки опоздал — с неожиданной силой шишка ударила его в челюсть. От удара его голова откинулась назад, из глаз посыпались искры. Кирин упал, и стальная труба покатилась по булыжникам.

Тогда они снова пошли вперед — бесшумно и неумолимо, как пантеры. Ближайшего он со всей силы пнул в брюхо. Давясь и отплевываясь, маленькое чудовище повалилось спиной в грязь. Трое других прыгнули вперед, подбираясь к горлу. Одного он ударил сверху вниз в основание черепа, этому удару — сжатыми пальцами в нервный узел — его обучил на Шимаре шадорийский наемный убийца, когда несколько лет назад Кирин забрел в пределы созвездия Дракона по известным делам.

Но сквозь дымку подступали другие. Он отбивался, как мог. Никогда еще ему не приходилось так туго, даже в тот черный день, когда свирепые жрецы Зодаха поймали его с поличным на краже тиары, принадлежащей их распутной королеве. Однако эти маленькие бестии с тремя глазами оказались самыми беспощадными врагами из всех, с кем он до сих пор сталкивался лицом к лицу. Они дрались в полном молчании, без суеты, экономя силы и со знанием дела, что поражало больше всего.

И тут он узнал их — убийцы-профессионалы! Приверженцы зловещего культа убийц с Пелизона, затерянного по ту сторону звездного скопления.

Карлики Смерти!

Затем каким-то чудом ему удалось прорваться сквозь их цепкое кольцо. Перед ним вновь лежала улица. Разбрызгивая грязь, поскальзываясь на мокрых булыжниках, он бежал к взлетному полю под защиту своего корабля.

Оставалось совсем немного…

Шишковатый жезл с такой силой ударил его в затылок, что Кирин, будто споткнувшись, со всего маху рухнул лицом в грязь. Он понимал, что на этот раз уже не сможет вовремя подняться, не сможет дать врагам отпор. Это конец. Однако, как ни странно, его не столько страшила близкая смерть, сколько мучил вопрос — за что? За что его преследуют человечки с Пелизона? Коли на то пошло, так он в жизни ни разу даже близко не подлетал к их планете. Что же касается фанатиков с Шутаба, жаждущих его крови, то те ни за какую плату не смогли бы купить карликов смерти. Те служили только своим мрачным богам. И убивали только тех, кого считали врагами своих богов. Но тогда почему они хотят убить его?!

Они подошли почти вплотную, как вдруг в сумрачном тумане обозначилась неясная фигура. Желтая, похожая на клешню рука уже нащупывала горло, когда незнакомец шагнул вперед. Вот карлик нагнулся над поверженным человеком: черные глазки твари мерцали злобным торжеством, страшный жезл нацелился для последнего удара. Но в тот же миг на свет явился желтоватый прут, и тонкий лучик, сверкнув в струях дождя, легко коснулся тонкого запястья карлика.

Удар был слабым, — мелькнув, луч растворился в ледяных струях. Но этого оказалось достаточно. Карлик со свистом втянул в себя воздух и, резко отдернув руку, начал заваливаться на бок. В глазах твари Кирин прочел смертельную муку. Казалось, руку карлика вдруг по запястье окунули в тигель с расплавленным свинцом.

Прочие отступили, напутанные пляской смертоносного прута. Какое-то время страх удерживал убийц на расстоянии — пока, нагнувшись и пыхтя от напряжения, незнакомец пытался поставить на ноги измотанного, еще не отошедшего от шока землянина.

— Туда! К кораблю! — выдохнул Кирин. Непослушные ноги то и дело запинались, прогибаясь под тяжестью тела. Обхватив землянина свободной рукой, незнакомец тащил навалившегося на него Кирина к звездолету.

Рванувшись вперед, с десяток карликов замкнули зловещее кольцо — вокруг людей и звездолета.

Кирин прохрипел условный код, и перед ним распахнулся люк тамбура.

— Вперед! — выпалил он.

Из тумана на них обрушился настоящий град черных жезлов. Их глухие удары о тело причиняли нестерпимую боль. Незнакомец, вдруг взмахнув руками, распростерся на скользкой грязи взлетного поля: над его левым глазом расплывался ужасный кровоподтек.

Впоследствии, как он ни пытался, Кирин не мог вспомнить, каким образом ему удалось затащить в корабль своего нежданного спасителя и захлопнуть люк. На какое-то время у него наступило словно бы помрачение рассудка. Затем тьма завладела им целиком.

Он попросту выключился.

2. ДОКТОР ТЕМУДЖИН

Кирин пришел в себя от яркого света и еле ощутимой вибрации. Он вместе с другим человеком по-прежнему находился в тамбуре, но люк был герметично закрыт, и, значит, они были в безопасности. Совершенно разбитый, он лежал не в силах шевельнуться и только прислушивался, стараясь уловить глухой звук ударов по наружной обшивке, но в воздухе слышалось лишь монотонное гудение двигателей.

— Черт побери, — сказал он отчетливо. — Может быть, скажешь, что ты там сотворил?

Из стены напротив послышался механический голос:

— Поскольку было очевидно, что вы подверглись нападению и не в состоянии отдавать распоряжения лично, в действие вступила верховная директива «Альфа — 1». — Голос из динамика звучал ровно и приятно. — Цитирую: «В случае возникновения критических ситуаций корабль наделяется правом принимать самостоятельные решения, направленные на защиту…»

— Я это и без тебя знаю! — оборвал голос Кирин, с трудом вставая на ноги и пошатываясь из стороны в сторону. — Говори толком: что ты сделал?

— Я загерметизировался и поднялся на постоянную орбиту в двух милях над поверхностью планеты, — донеслось из динамика. — Смею заметить, что вы и ваш товарищ нуждаетесь в медицинской помощи. Корабельный врач встроен в шкаф, который находится справа от…

— Сам знаю, — бросил Кирин, ковыляя по стеночке. — Приготовь коктейль. На свое усмотрение.

Пока корабль занимался этим тонким делом, Кирин включил медицинского робота и, вытащив своего таинственного спасителя из тамбура, уложил его поудобнее на полу, недалеко от аппарата. Выдвижные металлические манипуляторы тут же принялись зондировать раны, осушать и дезинфицировать порезы, прикладывать к синякам лед, а Кирин тем временем как следует рассмотрел незнакомца. Однако, к своему большому удивлению, он так его и не узнал.

Это был толстячок-коротышка, с головой гладкой, как яйцо, с кустистыми бровями и парой невероятно длинных, бандитского вида усов, которые даже сейчас, когда он находился в состоянии покоя, придавали его красному, мордатому лицу выражение свирепого пирата. Кирин затруднялся определить его года, в любом случае, их хватило бы, вздумай тот назвать себя его отцом… если, конечно, он и в самом деле не его отец.

Шкаф прыснул на спасителя чем-то возбуждающим, тот очнулся, и Кирин увидел его глаза — голубые и добрые, с веселыми искорками в уголках. А когда тот открыл рот, тут же поморщившись от боли, от чего пришли в движение разнокалиберные синяки и ссадины, украшавшие его физиономию, то Кирин с удовольствием обнаружил, что незнакомец к тому же обладает незаурядным даром речи.

Матовая панель в стене напротив бесшумно ушла вверх, открыв два высоких стакана с янтарной жидкостью. Ледяные кубики в их содержимом соблазнительно звякнули, когда выдвижной столик вынес стаканы поближе к людям.

Из динамика послышалось:

— Ввиду отсутствия конкретных указаний и сообразуясь с вашим вкусом относительно алкогольных напитков, я взял на себя смелость смешать…

— Засохни! — огрызнулся Кирин и, перехватив изумленный взгляд незнакомца, ухмыльнулся:

— К вам это не относится, это я говорящему бортовому роботу. Вот, хлебните-ка для согрева. — Он протянул стакан и стал молча наблюдать, как исчезает янтарная жидкость.

— Уф-ф! — выдохнул толстяк над пустым стаканом. — Хотя я и нарушил принятый обет, но сделал это исключительно в медицинских целях и не прогадал! — Выражение его мясистого, красного лица несколько смягчилось, голубые глаза весело заблестели. — Если ваш механический эскулап кончил стараться над моим бренным телом, то позвольте заметить, что вон то пневмокресло у вас за спиной выглядит куда привлекательнее жесткого пола… — добавил он, многозначительно поведя глазами.

Кирин помог толстяку подняться и, поддерживая, проводил к одному из двух пневматических кресел, стоявших в рубке, перед слегка изогнутой панелью управления, на которой перемигивались разноцветные огоньки. Со вздохом облегчения опустившись в кресло, коротышка стащил с себя дождевик. Глядя на него, Кирин вспомнил, что свой он так и не снял. Силовое поле по-прежнему исправно несло службу, отталкивая несуществующую атмосферную влагу. Он выключил поле и отшвырнул дождевик — корабль подберет.

— Чудесно, чудесно! — кивая, пропыхтел незнакомец. Кирин так и не понял, относилось ли это замечание к корабельному роботу или к питью. Затем собеседник разрешил его сомнения, обронив:

— Для вора, друг Кирин, вы путешествуете просто шикарно. Это уж точно!

По спине Кирина пробежал морозец, он напружинил мускулы. Но если улыбающийся толстячок и почувствовал холодок в воздухе, он не показал вида.

— Похоже, вы знаете обо мне больше, чем я о вас, сэр, — раздельно проговорил Кирин. Он откинулся в своем кресле, рука его задержалась на волосок от рукоятки пистолета, спрятанного под панелью пульта.

— Ну конечно! Как глупо с моей стороны так долго держать вас в неведении! Темуджин, доктор Темуджин, — хрипло дыша, представился толстяк и чуть наклонил голову, что для человека, сидящего в кресле, выглядело довольно-таки нелепо. — А могу я попросить вашего гостеприимного кельнера, э-э-э?.. — И, выразительно вскинув косматые брови, он с явным намеком похлопал по пустому стакану кончиками пальцев.

— Конечно. Корабль! Того же — еще два. Проницательные, лучистые глазки доктора остановились на летчике.

— Вам, наверное, любопытно, откуда я вас знаю, не так ли, сэр?

— Признаться, нечто подобное приходило мне в голову, — ответил Кирин. — Вместе с парой-другой вопросов.

Темуджин с готовностью кивнул и отхлебнул глоток от новой порции.

— Те маленькие, мерзкие чудовища, — с усилием пропыхтел он, — карлики с Пелизона, слуги Смерти. — Сказав это, доктор напрочь присосался к стакану и оторвался перевести дух, лишь когда жидкости осталось на самом дне. Отдышавшись, он продолжал:

— Они прилетели на Жа, чтобы убить вас; я — для того, чтобы спасти вашу жизнь. Увы, я чуть было не опоздал с поручением, и кончилось тем, что вы спасли мою.

Холодные глаза Кирина задумчиво сузились.

— Поскольку до сих пор мне не представился случай посетить Пелизон, я никак не возьму в толк, чем я прогневал слуг Смерти, — медленно произнес он. — И уж если на то пошло, я, признаться, несколько удивлен, откуда вы узнали об опасности и почему проявляете к моей персоне такое живое участие.

Его собеседник допил остатки и, удовлетворенно хмыкнув, отставил стакан в сторону. Затем, удобно откинувшись в кресле, сложил руки на обширном животе и воззрился на Кирина голубыми, загадочно посверкивающими из-под густых бровей глазами.

— Дело в том, — мягко начал он, — что в Звездной Грозди вы являетесь самым известным и, бесспорно, самым талантливым специалистом по части кражи драгоценных камней. — Слова прозвучали как констатация факта, отнюдь не вопросом. — Ведь не кто иной, как Кирин, выкрал на Фарвисе пять бриллиантов из крепости у Огненного моря, охраняемой драконом. Именно вы унесли тиару распутной королевы Зодаха — некий пустячок из одиннадцати тысяч отборных, пылающих красным пламенем рубинов, на которые можно было бы купить любого короля. Это было нелегким делом. В память о себе вы оставили одиннадцать трупов, сами же остались невредимы. А однажды на Мноме в Сумрачном мире вы, смеясь, хвастали, будто смогли бы стащить с небес обе двойняшки-луны Урнадона, если бы вдруг нашелся такой, кто захотел бы дать за них достойную цену… Или я не прав?

— Нет, отчего же, — ответил Кирин. Напряжение первых минут прошло, однако подозрительность осталась. Вдруг толстячок улыбнулся, отчего заходили ходуном его пухлые щеки.

— О нет, я не сыщик, если вас именно это волнует! Клянусь Космосом, нет! Собственно говоря, в мою бытность мирянином, еще до того, как я вступил в Орден, я и сам, живя на Ональдусе и Наре, хгхм-м, некоторым образом грешил воровством. — Доктор ностальгически вздохнул. — Да, друг мой, то были славные деньки и…

— Не отвлекайтесь, — напомнил Кирин собеседнику.

— Хм! Да, так о деле. Я прибыл на Жа не только для того, чтобы не позволить маленьким чудовищам свернуть вам шею, но главное — сделать вам выгодное предложение. Я хочу, чтобы вы кое-что для меня выкрали. Одну вещицу — камешек. Охраняется он серьезно, с выдумкой, поэтому здесь требуется человек вашего уровня и вашей подготовки. Камень находится на планете Пелизон под охраной карликов Смерти, которые почитают его за святыню. Каким-то образом хитрые бестии узнали о наших… гм, о моих планах и, чтобы расстроить их и предотвратить кражу, решили вас убить. Мне пришлось срочно вылететь на Жа, но, к несчастью, пришлось лететь грузовым кораблем. Я добирался с торговцем с Бафомера. У него настоящий тихоход, и я едва не опоздал…

Кирин молча переваривал услышанное. На первый взгляд все выходило гладко. Однако при ближайшем рассмотрении возникала масса неясностей.

— Слушайте, Темуджин… доктор Темуджин, я верю вам. А кстати, вы в какой области доктор? И вообще, нельзя ли поточнее, откуда вы?

Доктор поджал губы, лицо его приняло несчастное выражение.

— Я так надеялся, что можно будет избежать расспросов, — с сожалением вздохнул он, — но я имею соответствующие полномочия и могу вам ответить. Я доктор младшей ветви чародеев Тревелона.

Тревелон? Час от часу не легче! Кирин слышал об этом далеком загадочном мире. «Планета философов»— так называли ее в этой части галактики. Но Кирин также знал, что седобородые мудрецы Тревелона гораздо больше славились как чародеи, чем как философы. Они были непревзойденными мастерами магии средней руки и жили замкнуто, предпочитая не вмешиваться в события, происходящие в соседних пределах. Они не поощряли визиты к себе и сами никогда не посещали иные миры. Тем более странно было видеть перед собой тревелонца, прекрасно осведомленного о воровских делах, сокровищах, убийствах…

— Так, значит, говорите — младшей ветви чародеев, — проворчал Кирин. — Получается, вы тоже маг?

Темуджин пригладил свои пиратские усы и кивнул.

— Да, но только низшей, начальной степени, — признался он. — Так, несколько задатков, не более.

Кирин выдержал паузу.

— Но если вы так хорошо знаете мой послужной список, то вам наверняка известно, что я волк-одиночка. Я работаю только на себя и никогда — на других.

Темуджин скорбно кивнул головой.

— То же самое я говорил и Высшему Совету братства, — пропыхтел он. — Но те сделали ставку на то, что к настоящему времени вы должны быть сильно ограничены в средствах и что после трех месяцев сидения посреди джунглей Жа вашей живой натуре просто необходимо хоть какое-то действие. — С этими словами маг отстегнул с пояса тугой кошелек и перебросил его Кирину. Тот поймал его, потянул за шнурок, и в подставленную ладонь заструился живой огонь. У Кирина перехватило дыхание. Пиролиты! Сказочные пиролиты с Чандалы, редкостные, почти бесценные огненные самоцветы… в этом мешочке их столько, что хватит купить целое княжество! — Вот, ознакомьтесь. — Темуджин протянул толстую пачку многократно сложенных листов пергамента.

В Кирине проснулось любопытство. Один за другим он разворачивал жесткие, потрескивавшие в его пальцах листы, с интересом всматриваясь в значки и рисунки.

— Камень, который нам нужен, называется «Медуза». — Темуджин вновь откинулся на спинку кресла. — Он спрятан в некоем сооружении под названием Железная Башня, которое стоит посреди бесплодных нагорных пустынь и охраняется густой сетью коварных ловушек и капканов. За многие столетия путем упорного, подчас опасного труда нам удалось составить очень точную и полную копию плана Башни. Как видно из этих рисунков, существует только один безопасный путь: он обозначен четкой красной линией. Так что, нет никакой опасности. То есть совсем никакой…

Кирин вынужден был признать, что все выглядит вроде бы как надо. И если план не врет, то для него будет детской забавой проникнуть сквозь магическую защиту и выкрасть из Железной Башни эту «Медузу» для философов с Тревелона. Плата была необычайно щедрой, и предложение звучало очень заманчиво. Но оставалось несколько вопросов, которые не давали ему покоя.

Ну, например: если дело и впрямь такое простое, то зачем верховным магам понадобилось нанимать за баснословную сумму постороннего, вместо того чтобы поручить кражу кому-нибудь из своих? И вообще: что это за «Медуза» и что за нужда в ней у этих магов?

Его размышления прервал мягкий голос.

— Последние двенадцать и три десятых секунды я подвергаюсь атаке извне, — с ноткой безразличия заметил корабль.

Кирин так и подпрыгнул на месте, опрокинул стакан и, исторгнув проклятие, рявкнул:

— Вид атаки!

— Лучевое оружие, — проворковал корабль. — На нашей орбите находятся еще два звездолета. До настоящего момента мои дефлекторные экраны отклоняли пучки гамма-лучей, но согласно логической схеме в ближайшие несколько секунд ожидается применение всепроникающего жесткого излучения.

— Смени орбиту, маневрируй, — прорычал Кирин. Затем ошарашенному Темуджину:

— Должно быть, те же проклятые карлики! — Чуть повысив голос, добавил:

— Корабль! Пока занят маневром, заодно рассчитай курс на Пелизон и — вперед!

Итак, как говорили в докосмические времена, жребий брошен, мосты сожжены, Рубикон перейден. Кирин вступил на путь, в конце которого в Железной Башне на Пелизоне его ждал загадочный камень «Медуза».

Разумеется, он не имел ни малейшего понятия о том, что судьба тысячи звезд зависит от его решения.

3. КОСМИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА

Жа и Пелизон лежат на противоположных концах звездного скопления, которое охватывает несколько сотен светил и известно под названием Звездная Гроздь. Пелизон был маленьким одиноким мирком на краю галактики, расположенным еще дальше, чем созвездие Дракона. Отдав приказ проложить курс на Пелизон, Кирин с головой ушел в изучение плана Башни. Контроль был излишним: корабль знал свое дело.

Его звездолет представлял собой великолепный образец достижений, на которые была способна инженерная мысль старой империи. Спору нет, новая империя тоже начала строить корабли, повсеместно развивались новые технологии, примером чему служил дождевик с водоотталкивающим полем, который он носил на Жа, или тот же лучевой пистолет. Но даже технари с Валдамара не могли создать корабль, хотя бы отдаленно напоминающий корабль Кирина.

Едва ли в сотню ярдов от носа до кончиков стабилизаторов, изящной, обтекаемой формы, невероятно быстроходный, это был лучший звездолет из всех, когда-либо бороздивших ледяной мрак межзвездного вакуума. Корабль был буквально нашпигован всяческим вооружением — как для атаки, так и для отражения агрессии — и для маленького крейсера имел снаряжение выше всяких похвал. Словом, не звездолет, а маленькая крепость — маневренный, стремительный, почти неуязвимый. По команде хозяина он поднялся над запутанными орбитами девяти лун Жа, полыхнул двигателями — и пропал. Пропал, будто его и не било.

Этот корабль отличался не только скоростью и совершеннейшим вооружением, но и тем, что в полете обнаружить его было необычайно трудно, скорее — невозможно. В любой момент вокруг корпуса можно было создать плотное магнитное поле, настолько мощное, что оно отклоняло даже световые лучи, которые как бы обтекали его со всех сторон, в результате чего корабль оставался невидим и для глаз, и для локаторов.

Правда, чтобы обнаружить в космосе корабль, можно было прибегнуть и к иным способам. При одном из них использовалось нейтринное излучение звезд. И снова древние сработали с умом и старанием. Корабль Кирина был оснащен особыми экранами, которые снижали интенсивность излучения тяжелых частиц до ничтожного уровня. Фактически, единственное, что этот корабль не мог утаить от приборов, была его масса. По счастью, лишь боевые звездолеты класса «Омега» были оснащены детекторами массы. Но эти приборы были тяжелы, громоздки и требовали деликатного обращения, к тому же на всю Звездную Гроздь приходилось лишь несколько крейсеров класса «Омега».

Поэтому можно с полным правом сказать, что, когда корабль покинул систему планеты Жа, он как бы растаял в воздухе… точнее — в космосе.

Это придавало особую остроту тому обстоятельству, что он был тем не менее обнаружен и атакован.

Все началось с той минуты, когда забарахлил бортовой мозг. Мозг потерял контроль над кораблем — сам по себе факт не только удивительный, но и тревожный. Такого попросту не могло быть.

Мозг, сверхминиатюрный бортовой робот с набором манипуляторов, обладал неограниченными возможностями и один заменял Кирину экипаж профессионалов. Он не только управлял системой жизнеобеспечения и комплексом двигателей, но помимо этого выполнял функции навигационного компьютера и автопилота, понимал команды с голоса, а при отсутствии таковых действовал по собственной инициативе в соответствии со встроенной программой верховных директив.

После того как стартовали от Жа, прошло несколько часов. Оба мужчины отдыхали, занятые поздним ужином, попутно налаживая более близкие отношения. Пока Кирин наслаждался чашечкой горячего каффа, Темуджин, попыхивая гладкой черной трубочкой, передавал вору кое-какую информацию о жизни таинственного вождя карликов Смерти.

— Честно говоря, парень, мы знаем о нем очень немногое, — говорил Темуджин. — Он появился неизвестно откуда, вступил в ряды приверженцев культа и на удивление быстро поднялся к вершинам власти. Одно лишь известно доподлинно: сам он не пелизонец. Росту он почти семь футов и на вид худой, как скелет.

— Что-нибудь о лице? — допытывался Кирин.

— Один Космос ведает! Постоянно прикрывает лицо маской, — должно быть, чтобы напустить вокруг себя побольше туману. Называет себя Зарлак. Убийцы зовут его Скрытный и почитают за пророка, якобы посланного богами для того, чтобы тот привел их мелкий народец к величию и власти. В общем, все очень запутанно и покрыто мраком.

— Получается, Зарлак и отдал приказ меня убить?

— Скорее всего, что так. Но мы думаем, за этим кроется нечто большее, чем желание помешать тебе украсть камень. Мы думаем, Зарлак сам за ним охотится.

— Гм-м. А что представляет из себя эта «Медуза», а, Темуджин? Что это — драгоценный камень или нечто большее?

Темуджин загадочно подмигнул и коснулся пальцем своего мясистого носа.

— Большее, парень. Гораздо большее, — прошептал он тоном заговорщика. — Это невероятной силы талисман… очень опасный, окажись он в недобрых руках. На Тревелоне знали о нем испокон веков, но, пока он находился под охраной карликов, отгороженный от мира ловушками и западнями Железной Башни, мы не особенно беспокоились. Но сейчас, с выходом на сцену Зарлака Скрытного, нас стала одолевать тревога. Мы подозреваем, что Зарлаку известна тайна «Медузы» и что он появился на Пелизоне с одной целью — завладеть талисманом. Отсюда и предложение выкрасть его. Тревелону талисман нужен единственно для того, чтобы, только получив, немедленно его уничтожить и таким образом уберечь миры от нашествия Зла. Если он попадет в руки людей, не разборчивых в средствах, он может быть очень, очень опасен, и тогда…

— Кирин.

Тихий, приятный голос корабля. Низкого тембра механический голос звучал, как всегда, ровно и спокойно, однако на этот раз в нем ощущалась какая-то звенящая напряженность.

— В чем дело?

— Я чувствую постороннее вмешательство, — невозмутимо ответил корабль. — Неопознанный внешний источник энергии пытается подчинить себе мои электронные цепи.

Новость была настолько ошеломляющей, что Кирин едва не расплескал свой кафф. Он вскочил на ноги:

— Что-о? Но это невозможно!

— Я понимаю, — последовал ответ. — Но именно это сейчас и происходит.

— Где мы?

— Выходим за пределы созвездия Дракона. Приближаемся к Пелизону. — Голос корабля звучал как будто тише и глуше.

— Откуда исходит луч? С корабля? — На ум прежде всего пришли два корабля, атаковавшие их на орбите Жа. Но как смогли карлики выследить их в межзвездном пространстве? Нет, невозможно… хотя, если подумать, не более невозможно, чем обнаружить в космосе его корабль.

— Нет, луч идет от планеты, я в этом уверен. Благодаря фоновому резонансу я чувствую магнитное поле планетарного характера… Я пытаюсь локализовать источник, но это очень трудно… Кирин, я потерял контроль над навигационным компьютером. Мы меняем курс. Направляемся в…

И мозг замолчал. Замолчал, точно умер.

С губ Кирина сорвалось проклятие; Темуджин сидел бледный и хмурый. С неуправляемой системой навигации корабль скользнет мимо планеты и его может занести довольно далеко. Вопрос — куда?

Кирин включил экраны лобового обзора и в молчании устремил взгляд на сияющее море звезд. Расположение светил было ему незнакомо. Прикованный к планете наблюдатель учится узнавать звезды по созвездиям. Но в глубоком космосе, когда смотришь на них под иным углом, созвездия меняются до неузнаваемости, и космическим бродягам зрительная память помогает ориентироваться так же мало, как и межзвездные маяки. С неработающим мозгом, с навигационным компьютером, подчиненным внешнему разуму, Кирин не мог точно сказать ни где он находится, ни куда направляется, и лишь сеть действующих маяков да спектральный анализ некоторых звезд могли бы внести некоторую ясность. Дело в том, что, в то время как большинство звезд имеют во многом схожие характеристики, среди них изредка встречаются светила с необычным спектральным рисунком.

Кирину повезло, что спектроскоп управлялся вручную. Он взялся за ручки и повел им из стороны в сторону. Как это обычно бывает в любой части спиральной галактики, спектры большинства светил вписывались в основной звездный ряд: звезды В — 5 типа Ачернар, красные гиганты К — 5 типа Альдебаран и целая россыпь звезд С — 2 типа Солнце. Он пошарил еще и вскоре обнаружил весьма необычную тройную звезду. Самой яркой из них была звезда В — 8, дальше следовала желто-белая С — 0, а третья, совсем тусклая, была звезда типа Р — 5. Первые две звезды вращались вокруг общего центра гравитации; третья из этой группы вращалась вокруг остальных двух с периодом, равным примерно, как Кирин грубо определил с помощью приборного вычислителя, двадцати одному земному месяцу.

Значит, это Алгол. В регионе Звездной Грозди не нашлось бы иной тройной звезды, хотя бы отдаленно напоминавшей эту. Однако нужен по крайней мере еще один ориентир.

И он без труда обнаружил даже два: Росс 614, двойная звезда, состоящая из двух красных карликов, и безошибочно узнаваемый супермаяк — 8 Дорадус в центре Большого Магелланового облака. Несмотря на то что 8 Дорадус находился, собственно говоря, за пределами галактики, он, благодаря своей необычной природе, был прекрасно виден на спектроскопе. Эта ослепительная двойная — пара голубых гигантов — была одной из самых удивительных звезд. Каждое из двух светил, входящих в ее двойную систему, по яркости в сотни тысяч раз превосходило Солнце. В сущности, один только 8 Дорадус А светил в добрых полмиллиона раз ярче, чем любая из звезд основного ряда, и, несомненно, являлся самой яркой звездой из всех, известных человеку. Итак, ошибка исключена — это 8 Дорадус.

Опираясь на эти три ориентира, для Кирина уже не составляло труда определить точку, где они находятся, и направление полета. Они по-прежнему оставались в пределах созвездия Дракона, быстро удаляясь от периферии под прямым углом от их первоначального курса. С каждой секундой их все дальше уносило от Пелизона, и если они не свернут с этого пути, то очень скоро их вынесет за пределы Звездной Грозди прямиком в непознанную Вселенную.

Но поскольку они бессильны были изменить курс корабля или восстановить контроль над системами управления, не оставалось ничего, кроме как ждать.

Потом они уснули. В маленькой каюте имелись две койки, встроенные в стены. Кирин занял ту, на которой он обычно спал, а старина Темуджин пристроил свое обширное тело на другой. Пока они спали, корабль, продолжая следовать своим загадочным курсом, все дальше углублялся в созвездие Дракона.

Несколько часов спустя они вынырнули из Бездны — так летчики прозвали полную противоречий искусственную Вселенную, в которой корабль без увеличения массы мог передвигаться со скоростью, в десятки раз превышающей скорость света. Перед ними вырисовывались очертания огромного мира, унылого и бескрайнего, с континентами в пустынях коричневато-желтого песка, с двенадцатью лунами, слепо глядящими с бархатистых небес.

Кирин мог и не знать, а между тем это был Зангримар, единственная планета звезды Сольфис, принадлежащей к созвездию Дракона. Бесплодная, пребывавшая в первобытной дикости земля: горы — нагромождения скальных обломков, в остальном — обширные пустыни, по которым завывавшие ветры носили тучи горького песка. И никакой жизни, кроме медлительных ящериц, питавшихся пурпурным лишайником.

Волна энергии, прокатившаяся по кораблю при переходе в обычное пространство, пробудила Кирина ото сна. По гулу двигателей, глухому и низкому, он догадался, что они работают в планетарном режиме. Ткнув храпящего доктора, он метнулся к экранам лобового обзора и щелкнул переключателем. Зангримар зловещим красным полумесяцем вползал на экраны. Он рос прямо на глазах. Челюсти Кирина упрямо сжались.

— Приехали, — вполголоса рыкнул он. — Вот занесло-то!

Потерявший управление, полностью во власти неведомой силы, завладевшей им в космической ловушке, корабль вошел в разряженную атмосферу этого мира пустынь. Внезапно Кирин увидел удивительный город, выстроенный целиком из металла на основании из мощного плато. Солнце играло на углах зданий, отражалось от плоскостей и зеркальных поверхностей.

«Интересно, — подумалось Кирину, — неужели к охоте на  „Медузу“ подключилась еще и третья сторона?..»

Корабль приземлился мягко, как на пружинах. Смолкли двигатели. Кирин взглянул на экран атмосферного анализатора в стене, сбоку от входного люка: воздух разряженный, холодный, но дышать можно.

Тогда он решительно шагнул наружу, решив не откладывая изведать местного гостеприимства. Во всяком случае, другого выхода не было… пока.

Долго ждать не пришлось. Но первым их заметил Темуджин. Пыхтя от напряжения, краснолицый маг-коротышка с трудом выбрался из люка и встал рядом с Кирином на блестящей металлической поверхности взлетного поля. Моргая по-совиному, он удивленно разглядывал необычные сооружения вокруг. Созданные из ослепительной стали, самых фантастических форм, они напоминали то пагоды, то поднимавшиеся уступами пирамиды, то парившие в воздухе стратостаты. Огромные стальные маски смотрели на них сверху вниз с вершин величественных башен, с куполов, со сводчатых арок галерей. Глаза на искаженных злобой металлических лицах пылали красным огнем.

Откуда-то донеслось мерное звяканье металла о металл. По взлетному полю по направлению к ним шла группа неясных рослых фигур. Темуджин вгляделся.

— Роботы! — взвизгнул он.

По спине Кирина пробежал неприятный холодок. Он бросил взгляд на металлических гигантов, размеренным шагом идущих по полю. Их головы, имевшие форму бочонков, напоминали шлемы древних воинов. Длинные, суставчатые руки заканчивались кривыми стальными когтями. Не менее девяти футов в высоту, чудища были похожи на облаченных в кольчуги воинов, сошедших в реальность из ночного кошмара.

Через взлетное поле четким строем они неумолимо приближались к людям. И Кирин с отчаянием понял, что нет ни малейшей надежды хоть как-то защитить себя. Отныне они пленники этого неведомого мира…

4. КОРОЛЕВА ВЕДЬМ

В металлических великанах не было ничего живого — один ужас. Кирин уже что-то слышал о них. Механические рабы верно служили правителям Карины, выполняя большую часть повседневной работы в империи. А еще говорили, что кое в кого из стальных автоматов заложили чрезвычайно развитый интеллект, так что они могли говорить и думать совсем как люди. Но металлическая сущность робота давала о себе знать, и их, приближенный к человеческому, интеллект, однако, оставался холодным, лишенным жалости, тепла и прочих, так понятных людям чувств.

Судя по внешнему виду, стальным гигантам было далеко за тысячу. И поражало то, что эти стальные люди выжили, не потеряли способности работать и мыслить, хотя империя, породившая их, вот уже сотни лет как обратилась в пыль. Но дело обстояло именно так. Вне всякого сомнения, современная наука была не способна создать этих металлических демонов. Оставалось признать, что перед ними — выходцы из давно минувших эпох…

— Что будем делать, парень? — Голос Темуджина вздрагивал, он предпринимал мужественные попытки совладать с руками. — Драться?

Искушение было велико, но сопротивляться не имело смысла. Тех было слишком много. Его лучевой пистолет и загадочный хлыст доктора, может быть, и свалят нескольких, но несколько — это еще далеко не все. Кроме того, если бы они даже и отстояли свободу, что толку? Корабль их по-прежнему находится во власти интеллекта, правившего этим нагромождением сверкающей стали, неважно — живой он или металлический. Поэтому сейчас самое разумное — подчиниться силе и заодно попытаться выведать, с какой целью их посадили на эту неведомую планету, кто их враг и каковы его дальнейшие намерения, а уж потом рваться на свободу. Кирин покачал головой:

— Нет, док. Сдаемся без шума.

Его голос звучал тихо, но твердо. Темуджин что-то буркнул и приподнял было поблескивающую, цвета слоновой кости трубку — единственное свое оружие, но, чуть подумав, уступил, и дело ограничилось глухим ворчанием. Кирин подавил смешок. Старик быстро выдыхался, но духом оставался крепок. Понятно, его напугала шеренга приближающихся металлических солдат, но инстинкт подсказал — сражайся! Однако надо было сдержаться, и, ощетинившись бандитскими усами, сверкая глазами, точно боевой конь при звуках битвы, маг-коротышка всхрапнул в последний раз и замолк. Кирин прекрасно понимал его: он и сам не любил сдаваться без боя. Но за плечами вора было немало испытаний, часто болезненных. Он давно усвоил, что одна лишь грубая сила да боевое мастерство далеко не всегда приводят к победе. Конечно, без них тоже не обойтись, но хитрость, острый ум и наблюдательность зачастую оказывались, в конечном счете, куда весомее.

Пробежав обрывки воспоминаний из античной докосмической литературы, курс которой он где-то как-то проходил, Кирин припомнил троянские события. Тогда мощные стены легендарной Трои пали не под напором героя Ахилла, а благодаря утонченному коварству хитроумного Одиссея.

И Кирин безропотно позволил им взять себя в плен.

Далеко-далеко в металлическом городе, в комнате с высоким потолком, увешанной бархатными гардинами мистического зеленого цвета и освещенной небольшой рубиновой лампой, женщина сверхъестественной красоты с интересом следила за процедурой пленения Темуджина и Кирина.

По мере того как ее взгляд медленно скользил сверху вниз по рослому, гибкому телу землянина, миндалевидные глаза за бахромой темных ресниц все больше суживались. Кирин и Темуджин, как в зеркале, отражались в шарообразном полированном кристалле, стоявшем перед ней на колонне из серого камня. Изображение походило на картинку видеопроектора, но данную в трех измерениях, и, хотя было значительно уменьшено, повторяло реальность вплоть до мельчайших подробностей.

Мягкий дневной свет, исходивший от кристалла, падал на ее лицо с выражением богини, наблюдавшей с заоблачных высот за повседневными хлопотами жалких людишек. Ее черты напоминали застывшую маску, непостижимая в своем совершенстве красота придавала ей облик скорее творения искусства, чем живого человека. Ничто не трогало точеных черт — неподвижная, холодная, она неотрывно смотрела на кристалл, и только темный огонь в чуть раскосых глазах указывал на присутствие в этом теле жизни и разума.

Она была высокого роста, стройная, с восхитительными округлыми формами; все ее тело — как поэма теплой, нежной плоти, и смелый вырез на груди являл тому полное подтверждение. Темная, блестящая ткань, облегая тело, подчеркивала каждый изгиб, каждую выпуклость. Платье — без рукавов, с глубоким декольте — открывало соблазнительную плоть зеленоватого оттенка. Тяжелые локоны черных, цвета самого космоса, волос свободно сбегали на плечи, в них холодными звездами сверкали бриллианты. Полные губы, влажные и манящие, — того же цвета изумруда, что и кожа, но темнее. Вот женщина надолго задержала взгляд на рослом землянине, и губы ее тронула легкая улыбка.

Небрежным тоном она обратилась к стоявшему рядом:

— Судя по серой одежде, маленький толстяк с Тревелона; я уже видела таких. Но этот рослый, смуглый, с мрачным орлиным взором — он откуда?

— Кирин с Теллуса, — почтительным голосом ответил человек. — Это третья планета звезды Солнце из Центрального Ориона. Некоторые утверждают, что именно с нее десять тысяч лет назад человечество шагнуло в космос, другие говорят, что родина где-то в Центавре, есть и такие, что стоят за Тау Сети. В сущности, разница невелика; здесь можно лишь порассуждать о…

Сверкающие глаза метнули на него ядовитый взгляд, полный холодной издевки.

— Ты прав, Пангой: в чем вы непревзойденные мастера, так это в умении порассуждать. Вы, нексийцы, вечно наводите тоску. Вы слишком бесстрастны и умны. — Голос, надменный и презрительный, бичом взметнулся в воздухе. Человек вздрогнул, сжался, как от удара, но женщина снова обратила взор к кристаллу, и вновь раздался ее голос — но уже томный и ласковый:

— Что, если бы рядом со мной был человек, как этот, подумать только, чего бы мы смогли добиться на пару с ним… со временем!

Ни один мускул не дрогнул на лице у человека. Он молча продолжал смотреть на женщину, не отрывавшую взгляда от кристалла. Высокого роста, худощавый, с кожей цвета шафрана и темными глазами, в которых, казалось, навсегда застыло выражение почтительности, он носил свободные одежды пурпурного бархата. Над сердцем алыми нитями было вышито изображение дракона. Бритый череп блестел. Судя по едва заметной сеточке морщинок, испещривших лицо, ему было не меньше нескольких сотен лет. Его бессмертие поддерживалось благодаря ежегодным впрыскиваниям слизистого секрета, получаемого от младенцев человека. Это был один из великих колдунов Некса, прибывший на Зангримар двадцать лет назад с целью уничтожить женщину, которая сейчас, стоя рядом с ним, жадно смотрела на кристалл. Вместо этого она сама одержала над ним верх и сделала своим рабом, как поступила раньше со всеми живыми существами на планете. Но он сдался сам, и огонь неудовлетворенного желания, загоравшийся при виде ее в этих холодных змеиных глазах, ясно указывал на причину его добровольного рабства.

— Азейра, моя королева, — забормотал он. — Я вижу, вы вступаете на опасную стезю. Довольно будет и того, что мы наживем смертельных врагов в лице Зарлака и карликов Смерти, если удастся выкрасть у них «Медузу». Зачем нам ссориться еще и с магами Тревелона? Я уже начинаю сожалеть, что позволил вам использовать мощь своего разума, когда вы захотели проникнуть в Хранилище Времени…

— Так или иначе, дело сделано. Ты лучше вспомни, какие чудесные вещи мы там обнаружили. — Слова звучали ровно и холодно. Женщина махнула рукой, и изображение в кристалле пропало, а сам он начал постепенно меркнуть. Отвернувшись, она медленно взошла по ступеням к трону цвета слоновой кости с розоватым оттенком, установленному под балдахином из той переливчатой, сотканной будто из кристаллов ткани, которую могли создать лишь чувственные арахнидийцы с Алгола IV. Лениво потянувшись с кошачьей грацией, она удобно расположилась на троне, поигрывая сверкающим камнем и пристально изучая нексийца холодными, жестокими глазами, в которых сверкала нескрываемая насмешка.

— Сто лет назад, когда я прибыла на эту планету, я поняла, что передо мной один из миров древней науки, — заговорила она тихим голосом. — Здесь я обнаружила город металла и скоро сумела пробудить стальных воинов от их многовековой спячки. Вместе с ними, послушными моей воле, я покорила людей, с незапамятных времен населявших эти унылые, бесплодные равнины и не осмеливавшихся тревожить спящий ужас стального города. Я превратила их в своих рабов и сделала город древних своей столицей. Никто до меня не открывал миров древней науки. Я знала, что, когда империя рухнула, древние укрыли свои аппараты под землю и там же устроили хранилища знаний, из чего я сделала правильный вывод, что механические воины оставлены здесь с целью охранять одно из таких хранилищ. С тобою вместе мы нашли его и вскрыли. И сейчас мы стоим на пороге обладания безграничной, абсолютной властью. Силовое поле, которое захватило в плен корабль землянина, — всего лишь одно из многих невероятных чудес науки, которое было похоронено древними в хранилище под этим городом. Когда мы научимся управлять остальными аппаратами, которые там нашли, — о! вот тогда я стану подлинной императрицей всего межзвездного пространства… Ее собеседник осторожно заметил:

— Я говорил раньше, моя королева, и готов повторить: обладая сокровищами из хранилища древних, мы более не нуждаемся в «Медузе». А пытаясь во что бы то ни стало ее заполучить, мы встаем на неизведанный, опасный путь.

Ее глаза блеснули холодным огнем.

— Прекрасно, Пангой! Значит, ты хочешь, чтобы я выступила в поход без «Медузы»? Хочешь, чтобы легионы роботов улетели на завоевание миров, понимая при этом, что мудрецы с Тревелона наверняка выступят против меня, как они обычно выступают против любого завоевателя? Понимая, что Тревелон может использовать «Медузу» в борьбе со мной? И главное — прекрасно зная, что это за сокровище — «Медуза»?

Он покачал головой:

— Вы не правы, моя королева! Вы исказили смысл моих слов. Я знаю, какая страшная сила заключена в «Медузе». Я знаю, что вечность тому назад, еще до того, как бог Валкир заключил его в Железную Башню, с помощью этого камня едва не завоевали Вселенную. Но осмелюсь дать совет: сначала пошлите армаду роботов на Тревелон. Сокрушите его, прежде чем бросить силы против остальных миров. Тогда уже никто не сможет использовать «Медузу» против вас, поскольку злобные карлики Смерти не знают, как проникнуть в Железную Башню, чего, кажется, уже нельзя сказать об этом самозванце Зарлаке.

Она недовольно передернула плечами:

— Сейчас я не готова бросить вызов магам Тревелона.

Он тонко улыбнулся:

— Совершенно верно. Вы не готовы к завоеваниям даже миров нашего звездного скопления. Тогда зачем надо было хватать этого толстенького мага и землянина, тем самым вызывая ненужный интерес к себе со стороны Зарлака и Тревелона? До сегодняшнего дня оба они старались не замечать нашего существования. Они знают, что вы безраздельно правите Зангримаром, могут догадываться о вашем могуществе, но до сих пор вы не демонстрировали открыто своей враждебности по отношению к звездным мирам. Мудрецы с Тревелона не могут знать, что вы проникли в Хранилище Времени и завладели научными сокровищами старой империи. Они не могут знать, что вы оживили Космическое Зеркало, тем самым получив возможность наблюдать за их советами и узнавать их планы. Так вы узнали о «Медузе» и об их намерении украсть ее, прежде чем это сделает Зарлак, чтобы затем надежно спрятать или уничтожить. Но, перейдя к открытым действиям, вы начали большую игру. Отныне мы уже не сможем действовать втайне.

В его мягком полушепоте присутствовала железная логика. Азейра нетерпеливо поежилась при справедливом упреке.

— Да, да, Пангой, я все понимаю. Но сейчас слишком поздно приводить разумные доводы. Если я не вмешаюсь и не заставлю Кирина украсть камень для меня, его украдет тревелонец или Зарлак, и тогда они смогут воспользоваться им для отражения атаки моих легионов. Именно они, хотя и не сознавая того, вынудили меня перейти к активным действиям. Так или иначе, дело сделано. Время словесных споров кончилось. А сейчас оставь меня!

Пангой вздохнул. И вот так каждый раз. Еще не было случая, чтобы они пришли к единому мнению. Поклонившись, он мягкой поступью вышел из зеленого зала, оставив Королеву Ведьм сидящей в небрежной позе на троне наедине со своими мыслями.

Стальные стражи вели Кирина и Темуджина по извилистым улицам сверкающего города. Повсюду они замечали признаки высокоразвитой технологии. Приглушенно гудели фабрики-автоматы, без устали выдавая из своих цехов лучевое оружие, боевые самолеты и космические корабли. Мимо, неизвестно куда и откуда, проходили колонны металлических воинов. В небе над городом, словно стальные насекомые, кружили, взмывали вверх и обрывались вниз флаеры. Фантастических размеров башни ослепительно сверкали.

Попадались и люди, но очень немного. Похоже было, что гигантские роботы по численности давно превзошли прежнее население планеты. Те из людей, кого им удалось увидеть за время, пока конвой вел их по улицам, выглядели бледными и изнуренными, в глазах аборигенов читался страх, поникшие плечи часто вздрагивали. Все говорило о том, что делами в городе заправляли металлические воины.

Через некоторое время пленников привели на площадку, где их ожидал флаер — летательный аппарат в виде овальной платформы из блестящего металла длиной футов десять с бортиком по периметру кабины. Один из роботов встал у кресла пилота перед невысоким пьедесталом из слабо светящегося кристалла, внутри которого поблескивали разноцветные огоньки. Над поверхностью пьедестала робот проделал несколько своеобразных движений, не ускользнувших от внимательного взгляда Кирина, старательно делавшего вид, что вопросы обращения с аппаратом его совершенно не волнуют. Ему вдруг пришло в голову, что если потом им придется удирать из этой металлической столицы, то умение управлять таким вот жучком может оказаться весьма кстати. Пока что он не нашел ничего сложного.

Овальная платформа легко оторвалась от земли и устремилась в небо. Невидимое излучение, испускаемое нижней поверхностью, подняло флаер и плавно, понесло вперед. Кирин не упускал ни одного движения стальных пальцев, бегавших по пульту управления. Он обучался искусству вождения воздушным кораблем.

Вот они пронеслись между двумя башнями из стали и стекла, каждая высотой в милю. Затем какое-то время парили над путаницей дорог и переброшенных над ними ажурных мостиков. Корабль держал направление к сердцу древнего города. В конце концов Кирин решил, что это, должно быть, один из городов империи, брошенный несколько веков назад, но каким-то чудом сохранивший за тысячу лет после падения Карины свою систему управления. Но кто правил на планете все столетия со времени крушения империи — люди или воины-роботы? Судя по бледным, изможденным и испуганным лицам тех немногих людей, что встретились им на пути, в начальниках здесь ходили железные гиганты.

Они подлетали к центру города. Впереди появились очертания огромной крепости. Судя по местоположению и размерам, это было средоточие власти. Корабль мчался прямо вперед, и по мере того, как они подлетали к крепости, зоркие глаза Кирина все отчетливее различали колонны металлических воинов, со всех сторон марширующих к центральной цитадели. Бледные лучи короткими вспышками отрывались от крыши, купола и мощных стен — надежная защита от случайного гостя или внезапного вторжения. Кирин сдвинул брови. Все-таки лучше бы они сразились за свободу. Похоже, крепость совершенно неприступна. Так просто им отсюда не удрать…

Но тут же он утешился, вспомнив, что как-никак, а он Кирин с Теллуса, самый талантливый из всех воров, каких знает Звездная Гроздь. За многолетнюю практику ему довелось побывать в местах и не с такой охраной. Он часто хвастал, что с набором воровских миниатюрных инструментов, с которым он никогда не расставался, с доскональным знанием всех видов дверей и запоров для него не существовало крепости, в которую он не смог бы проникнуть.

Хотя, с другой стороны, ему едва ли не впервые придется ломать голову над тем, как половчее выбраться наружу, а не забраться внутрь крепости…

Флаер скользнул над дворцом и мягко опустился на выступ в стене крепости. Вокруг Кирина и доктора сомкнулся стальной отряд, и их повели в мрачный бастион за массивными воротами.

Стальные створы за ними закрылись, и в лязге металла обоим почудилась мрачноватая нотка безысходности.

5. ЗАЛ СО СФИНКСАМИ

Камера, куда металлические воины водворили Кирина и доктора Темуджина, была обставлена скорее роскошно, чем с обычным удобством. Глаз всюду натыкался на стены, обшитые панелями из бесценного винного дерева, растущего только на планетах-садах. Пол был выложен в шахматном порядке квадратами зеленого и желтого мрамора, мерцающие ковры ручной работы почти сплошь устилали его. Обшитые шелком диваны располагали к отдыху, а на низких подставках из редких пород деревьев стояли вазы с букетами ярких цветов. С бронзового треножника спиралями поднимался бледно-зеленый дымок, наполняя воздух тонким ароматом. Кирин принюхался и удовлетворенно хмыкнул. Это было изысканное сочетание жженой корицы с маслом белого нарда с Долмента.

— Ничего себе, тюряга! — ухмыльнулся он. Темуджин угрюмо огляделся.

— Знаешь, парень, — совсем не весело пропыхтел он, — здесь может быть полно удобств, но это все-таки — увы! — тюрьма. — Он устало опустился на один из мягких диванов и спрятал в ладонях свое полное красное лицо. — Я не упоминал об этом раньше, но дело в том, что у себя на Тревелоне я не в особом почете у старших братьев Ордена, — нехотя заговорил он. — Собственно, ради искупления грехов мне и доверили эту важную миссию; и если бы я выполнил ее удачно, то получил бы прощение. Увы, все обернулось хуже не придумаешь, задание я провалил, все кончено! О, горе мне, горе!..

Но Кирин только рассмеялся и похлопал толстяка по поникшему плечу:

— Выше голову, док! Наши дела не так уж плохи, а со временем, быть может, переменятся к лучшему. Кто бы здесь ни правил, он запросто мог запихнуть нас в холодное, мрачное подземелье. Из их любезного обращения я заключаю, что он — или они — пекутся о нашем здоровье, иначе зачем эти нежности? Так что, старина, мы еще повоюем!

Маг оторвал ладони от лица, в его глазах мелькнули живые огоньки.

— С чего ты взял, что наши дела могут измениться к лучшему? — недоверчиво спросил он. — У тебя что, есть какой-нибудь план?

— Все может быть, — загадочно усмехнулся Кирин.

— И ты всерьез полагаешь, что сможешь нас отсюда вытащить? Но как? У тебя же забрали лучевой пистолет, а у меня — силовой хлыст! Мы безоружны и в окружении врагов…

Он оборвал себя, увидев жест Кирина, призывавший к молчанию. Дверь медленно открывалась. Кирин насторожился, ожидая увидеть очередное металлическое чудище, но вместо этого его глазам предстала молоденькая девушка с подносом в руках, уставленным едой. Одобрительным взглядом он прошелся по ее соблазнительной фигурке. У нее было на что посмотреть. Стройная блондинка, с волосами, точно сотканными из золотых нитей, и живыми, цвета изумруда глазами. Округлая линия бедер притягивала глаз, полные губы были созданы для поцелуя. Короткая рубашка, серебряные пластинки на груди, посеребренные туфли и шелковая набедренная повязка не могли скрыть ее очарования. На вид ей можно было дать лет восемнадцать.

— Выходит, не все они здесь железные? — усмехнулся Кирин. Устанавливая поднос на низкий столик, девушка метнула на него из-под ресниц пытливый взгляд. На подносе дымились блюда с ароматным мясом, лежали пирожные, стояла ваза с фруктами. Венчал поднос графин с вином.

— Когда мы вошли в город, то видели на улицах нескольких человек, — сказал Кирин, — и все они выглядели какими-то бледными заморышами. Ты смотришься совершенно иначе. Как тебя зовут, детка?

— Каола, — тихо ответила она. — Каола с Нар. Я рабыня при дворце, и потому ко мне относятся лучше, чем к городским жителям. Но я не должна была заговаривать с вами: что, если она сейчас нас слушает?

— Кто — «она»? Правительница города? — быстро спросил Кирин.

Но девушка уже направилась к двери, знаками давая понять, что она боится.

— Если все горничные в этом отеле похожи на нее, — садясь за еду и как бы размышляя вслух, заметил он, — то я, пожалуй, не прочь задержаться здесь на некоторое время.

В ответ Темуджин только застонал и обхватил голову руками.

— Взбодритесь, док, выпейте вина, — подал совет вор. Пожилой чародей скорбно покачал головой.

— Не говори мне о нем! — вздохнул он. — Именно из-за моего пагубного пристрастия к этому зелью Орден и возложил на меня столь тяжкое поручение… хотя… может быть, одну лишь капельку… — неуверенно пропыхтел он. Кирин налил ему полный бокал. — Исключительно в медицинских целях, знаешь ли, — попытался он оправдаться, заметив насмешливую улыбочку Кирина.

Прошло несколько часов, прежде чем за ними явились стальные стражи. Кирин счел за благо предупредить товарища против поспешных действий и необдуманных слов.

— Смотрите и слушайте — больше от вас ничего не требуется, — отрывисто бросил он. — Разговоры предоставьте мне. Но держите ухо востро. Для нас сейчас важна любая мелочь. Никогда не знаешь, что потом может пригодиться.

Чародей что-то недовольно пробурчал под своими бандитскими усами, однако покорно зашагал из комнаты вслед за вором под охраной роботов. Они проходили коридорами и покоями, раз от разу красивее и роскошнее. Тысячи видов тщательно подобранных камней составляли мозаику контрастов. Зеленый, как липа, мрамор с Вегана, желтый гранит с Аргонида и молочный, светящийся бархатный камень с призрачной Луны. Лоснящийся голубой камень из карьеров Ириана и этот неповторимый кроваво-красный алебастр, который добывает в копях пустынных холмов на Бартоске тигровый народ, рыча от ярости под плетями крылатых людей — своих хозяев. Столь редкое и необычное сочетание красок производило неповторимый эффект изящества и утонченности.

Наконец они вступили в огромный зал, чей величественный крестовый свод терялся в сумрачной тени высоко над их головами. Мощные сфинксы из гладкого черного камня стояли вдоль стен этого зала, их зеленые, из крупных драгоценных камней глаза загадочно горели на сумрачных лицах. В зале со сфинксами шел пир, отовсюду слышались приглушенные голоса, которые стихли при их появлении. Взгляд Кирина лишь скользнул по разодетым в шелк лордам и скрытым под вуалями дамам и остановился на статной, томного вида женщине, в небрежной позе восседавшей на троне. Она была восхитительна, безупречную красоту ее обнаженных рук и плеч цвета зеленого жадеита не скрывало закрытое платье из переливающейся серебром ткани. В шелковых локонах темнее самой полуночи сверкала бесценная тиара, усеянная бледно-красными бриллиантами. Встретив ее жгучий взгляд, Кирин уже не мог оторваться от этих темных, похожих на две черные звезды глаз.

Он вдруг почувствовал, как вздрогнул стоявший рядом с ним толстенький чародей.

— Боги Вселенной! — едва слышно выдохнул Темуджин. — Я слышал об этой женщине! Другой такой в нашей галактике быть не может. Это Азейра, Королева Ведьм!

— Значит, мы на Зангримаре, единственной планете звезды Сольфис, — задумчиво произнес Кирин. Но глаза всех присутствующих были устремлены на них, и времени для разговоров не оставалось. Королева величественно кивнула головой, и стража провела пленников к особому месту на возвышении, рядом с троном.

— Прошу вас, досточтимые гости, присоединиться к нашему празднеству, — обратилась она к ним; ее голос, низкий, гортанный, завораживал. Кирин вознамерился было отпустить шуточку, сравнив любезность ее слов с тем фактом, что они очутились здесь не по своей воле и содержатся под стражей, но внезапно обычное остроумие изменило ему, и слова так и не слетели с языка. Азейра разглядывала его с нескрываемым выражением любопытства и холодного одобрения. Ему показалось даже, что в глазах королевы промелькнуло восхищение. У Темуджина от их немого диалога противно засосало под ложечкой, он делал всяческие попытки остеречь своего молодого друга от коварства этой женщины, но тот вел себя будто во сне и, похоже, уже мало что соображал.

В конце концов маг бросил свои нашептывания и без остатка предался роскошному обеду. Судя по тому, что он слышал об изумрудной даме с Зангримара, Кирину была уготована участь многих — пасть жертвой ослепительного очарования ее непревзойденной красоты.

Между тем пир, к которому Темуджин присоединился с видимой неохотой, был воистину великолепен. Процессии юных рабынь, одетых в той же манере, что и девушка Каола, обносили гостей множеством разнообразных блюд, из которых те поспешно выбирали себе по вкусу. На огромных блюдах чеканного золота, электрума, серебра, искрящегося чейя нескончаемой чередой проплывали то запеченный целиком лунный бык, то жаренный в гвоздичном масле шинке с Беги, то бифштекс из редкого фарвизийского снежного тигра, то дымящиеся в подливе из ароматных трав клецки, то самый фантастический по утонченности вкуса десерт с пирожными, консервированными фруктами и желе.

Темуджин с завидным аппетитом навалился на еду, постоянно прикладываясь к различным напиткам. Там были и зеленые вина с Шазара и Беллерофона, и густой эль с Нетарны и Хорвера, и огненная пурпурная жидкость с Валтома, и покрытые инеем кубки искристого неола, и чего там только не было. Самые разные вина и ликеры на любой вкус с полусотни миров.

Пережевывая кусочек нежнейшего мяса чадорийского оленя, приготовленного в густом остром соусе, Темуджин решил примириться с положением пленника, здраво рассудив, что если бы во всех тюрьмах заключенным подавали подобные царские обеды, то лишь немногим из них пришло бы в голову домогаться свободы!

Азейра пригласила Кирина к разговору. В обычных условиях вор проявлял в общении с женщинами и остроумие, и галантность. Но это загадочное, излучающее свет существо внушало ему благоговейный страх. Он никак не мог отвести от нее глаз, без остатка отдавшись нежной музыке мягкого и ровного, словно мурлыканье кошки, голоса. Она распространяла вокруг себя едва ли не физически ощутимую ауру пьянящего сексуального влечения, противиться которому было и невозможно, и бессмысленно. Жадным взглядом он выхватывал то безупречной формы обнаженные руки королевы, то плавный изгиб тяжелых бедер, то зрелые округлости груди. За все это пиршество он едва ли прикоснулся к стоявшим перед ним яствам и изысканным напиткам.

Несмотря на действие чар, землянин пытался сохранить здравый смысл. Не вызывало сомнений, что Королева Ведьм прибегла к манящей силе своих соблазнительных форм, очарованию голоса и черной магии глаз, чтобы в очередной раз завоевать поклонника, а потому, собрав волю в кулак, он боролся против женского колдовства с яростью мужчины. Он с удивлением отметил, насколько милы девушки, прислуживавшие на пиру, — воистину, только женщина, беспредельно уверенная в неотразимости своей красоты, решилась бы окружить себя столь прелестными юными созданиями. Развивая мысль, он пришел к выводу, что подобная самоуверенность имеет в основе неслыханное самолюбие. Это давало ему в руки ключик к Азейре, что, в свою очередь, могло помочь нащупать брешь в ее обороне. Если бы только он мог противиться ее чарам, пренебречь ее прелестями…

— Позвольте просить вас, госпожа, ответить прямо на прямой вопрос, — начал он быстро — что угодно, лишь бы кончить эту никчемную словесную пикировку. — Признаться, нам с другом интересно, почему вы силой посадили наш корабль на своей планете.

Ее миндальные глаза блеснули бриллиантовым огнем.

— Ну что ж, — мягко сказала она. — Вот мой прямой ответ. Слушайте: я тоже хочу нанять вас для того, чтобы украсть «Медузу».

Он вздрогнул, но сумел сдержать себя, надеясь, что лицо не выдало его удивления. Прежде чем он нашелся, что ответить, она заговорила снова.

— Отбросим недомолвки, — сказала Азейра. — Вы мне нужны для того же, для чего понадобились Тревелону. Только вору такого класса могу я доверить столь важную миссию. Человек менее значительный в попытках проникнуть за магическую оборону Железной Башни может споткнуться и потерпеть неудачу. А для моих планов неудача может оказаться губительной, потому что она поднимет на ноги карликов Смерти и наблюдателей с Тревелона. Можно лишь раз сделать попытку завладеть «Медузой», и я не должна проиграть.

— Да что такого в этом камне, что им хотят завладеть столько важных людей? — небрежно спросил он. Она ухватилась за вопрос, как кошка запускает когти в маленькую мышь, легкомысленно высунувшуюся из норки.

— Ага, так, значит, мудрецы с Тревелона не решились посвятить тебя в эту тайну? — засмеялась королева, приглашая перейти на «ты», и глаза ее заблестели ведьминской насмешкой. — Ты удивил меня: доверился седым философам, в то время как они, что очевидно, тебе не доверяют. Ну что ж, Кирин с Теллуса, у меня от тебя нет секретов. Слушай. Ничто во Вселенной не сравнится с «Медузой». Это ключ к безграничной власти. С ее помощью можно, протянув руку, собрать звезды, как бриллианты, чтобы украсить ими корону империи.

Она встала, и в зале воцарилась тишина. Статная и невообразимо прекрасная в переливающемся живым серебром платье, она стояла, подобно изваянию, отлитому из драгоценных металлов рукой непревзойденного мастера.

— Пойдем со мной, Кирин с Теллуса, и я вложу тебе в руки тайну Вселенной. Пойдем… если в тебе достанет мужества!

Ее голос прокатился по огромному залу со сфинксами, как боевой рог, призывающий легионы на победный бой. Колдовской голос сирены проник ему в самую душу и пробудил к жизни чувства, которых он меньше всего ожидал от себя: неукротимое стремление к подвигу, жажда поклонения и славы. От звенящей музыки ее голоса он весь затрепетал и медленно поднялся с места. Маг-коротышка вцепился ему в руку, пытаясь образумить своего друга, но Кирин нетерпеливо стряхнул его слабые пальцы, оставив без внимания отчаянный, чуть слышимый протест. Все потеряло прежнее значение: слава звала его к свершению высоких подвигов во имя доблести и чести! И он ответит на ее призыв.

— Веди меня, госпожа, — сказал он хрипло. — Я пойду за тобой…

Вдвоем они покинули зал.

А с другого конца длинного низкого стола, блестя голым черепом, Пангой, великий колдун Некса, провожал их мрачным, но в то же время насмешливым взглядом; на губах его поигрывала грустная улыбка, приоткрывающая горькую муку сердца. Итак, женщина нашла для забавы новую игрушку, чтобы использовать ее в своих целях, какое-то время поласкать, а после, разбив ее, выбросить за ненадобностью в пыль…

Глаза его сузились. Нет, не зря изучала Королева Ведьм двойное искусство владения речью и голосом. Она превратила голос в инструмент, в изощренное, необычайной силы оружие… И этот землянин последовал общей дорогой рабов…

6. СЕРДЦЕ КОМ ЯЗОТА

Они стояли перед огромной сферой футов сорок в высоту. Серебряная сетка образовывала основу колоссального шара, плавающего над полом в скрещении лучей посреди комнаты, выложенной черным мрамором.

Проволока была настолько тонка, а плетение выполнено с таким изяществом, что шар был почти невидим, и лишь плотная вязь ячеек позволяла судить о его форме. Впечатление было такое, что в воздухе плавало шарообразное облако седого тумана, призрачное, нематериальное, внушающее смутный страх.

— Я называю его Космическим Зеркалом. Не знаю, как называли его древние, но меня устраивает и этот термин. Первое из моих сокровищ, что я извлекла из-под свода времени, куда правители древних спрятали их тысячу лет назад. Это одно из величайших достижений науки и магии, которым пользовались когда-то императоры Карины. Благодаря силе Зеркала можно стать очевидцем событий в любой части Вселенной, независимо от расстояния. Ни одна стена не может воспрепятствовать всепроникающему оку Космического Зеркала. Ни один совет не является для меня тайным, ибо с помощью этой сферы я всегда могу подслушать, о чем на нем говорят. Вот, смотри!

Она прижала кольцо с драгоценным камнем к молочного цвета кристаллу, поднимавшемуся от эбенового пола. Сверкнула молния, и серебряное плетение стало наливаться таинственным светом. Вот неясное облако превратилось в переливчатое море мельчайших искорок, излучавших звездный пульсирующий свет; с каждым биением он становился все ярче и ярче, пока их глазам не предстал кружащийся шар живого серебристого огня. Внезапно шар вспыхнул тысячью цветов и оттенков: алым и розовым, золотом персика и небесной лазурью, бархатной тьмой, в которой, как кошачьи глаза, горели зеленые огоньки, и мерцающим розовато-лиловым туманом, пронизанным нитями насыщенного кроваво-красного пламени. Постепенно цвета сплетались в рисунок, линии которого то расплывались, то вновь обретали четкость, пока не скристаллизовались в образ настолько совершенный, вплоть до самых ничтожных деталей, что Кирин даже отпрянул на шаг. Ему вдруг почудилось, что он стоит у разверстой пасти проема, что один неверный шаг — и его швырнет прямо в открывшийся пред ним круговорот миров.

Кирин увидел панораму угрюмого величия и леденящего ужаса. От шара не доносилось ни звука, но землянину казалось, что он слышит, как неприкаянным духом завывает холодный ветер, несущийся среди острых каменных шпилей, подобно когтям, вонзившимся в серое матовое небо. Перед ним расстилалась безжизненная плоская равнина, бескрайняя пустыня тусклых, серых кристаллов, протянувшаяся с одного конца мира до другого. И над всем этим — покров призрачного вечного тумана, разорванного в клочья порывами ветра на тысячи злобно-кривившихся лиц и мутных, зловещих теней. Обрывки тумана волнистыми узкими лентами струились над титаническим сооружением из мертвого черного камня, взметнувшегося на фоне неверных фантомов, подобно колоссальной цитадели демонов.

Черный замок поражал воображение: он был невообразимо огромен и бесконечно стар. Настоящий лес сбегавших вниз башенок, причудливой формы куполов, хаос колонн и арок, провалы ворот в квадратных башнях, словно пасти жаждущих жертв безвестных каменных чудовищ. Пронизывающий холод, жуткий вой ветра, запах гниения и плесени, витающий в воздухе, вся атмосфера вековечного отчаяния и запустения наполнили душу Кирина смутным страхом.

— Черный замок — крепость Джормандарка, — послышался рядом с ним шепот Азейры. Но Кирин не нуждался в пояснениях, ибо ни один человек не мог ошибиться при виде этой мрачной цитадели. Джормандарк являл собой одну из величайших загадок Вселенной; сама планета, над которой взметнулись в небо зубчатые стены и острые башни обветшавшего замка, была больше известна как Планета Тайн, хотя настоящее имя этого сумрачного, окутанного множеством легенд уголка галактики было Ксалтум — планета людей в капюшонах.

Непостижимым образом Космическое Зеркало пронзило слой плотного тумана, толщиной в тысячи миль, и глазам Кирина предстало лицо вечно скрытого загадочного мира. Ни один радар, ни один акустический или рентгеновский щуп, изобретенный нарождавшейся наукой новой эпохи, не смогли бы добраться до поверхности Ксалтума. Пораженный, охваченный благоговейным трепетом, он во все глаза смотрел на фантастическую картину, только сейчас начиная постигать, какую силу держала в своих изящных руках Королева Ведьм.

Картина подернулась пеленой, и ее сменили радужные пятна — такие яркие, что было больно глазам.

И вот он уже стоит на мостике межзвездного крейсера и смотрит вниз на новый дикий и пустынный мир. Всюду взгляд натыкался на бескрайний ледник, который словно мерцающий континент сковал планету от полюса до полюса. Внезапно Зеркало ярко засветилось. Планета медленно повернулась, ночная тьма стала уходить за горизонт, уступая место ослепительному великолепию дня. Глубоко внизу поверхность планеты прочертил гигантский огненный язык. Бесконечные полосы насыщенного племени, точно реки сверкающей алмазной пыли, опоясали небо над застывшим миром. Сияние, равное по силе миллиарду рассветов, заливало огнем блестящую гладь ледяного мира, пока он не засверкал на фоне мрачного бархата космоса, как один огромный, миллионогранный бриллиант.

И вновь ему не потребовалось пояснений, чтобы узнать то место, что расстилалось перед ним, хотя он и видел его впервые в жизни. Это могла быть лишь Арломма, Планета Льда, которая, подобно кулону на груди красавицы, сверкала на фоне обширного, слабо светящегося газового облака, известного как Кракенова туманность. Арломма находилась от Зангримара по ту сторону скопления, далеко за внутренними мирами, и даже дальше Ональдуса. И несмотря на это, магическая сила Зеркала в долю секунды покрыла дюжину световых лиг!

Очарование спало. Сияние померкло. Магическое Зеркало вновь превратилось в матовую, напоминавшую небесное облако сферу, сотканную из призрачных ячеек.

Она подвела его к жадеитовой скамье и жестом пригласила сесть рядом. Ладонь королевы легла на его руку. Сквозь одежду он чувствовал тепло ее прижатого бедра, мускусный аромат духов сладостным туманом оплетал разум. Зачарованный красотой, он жадно впитывал нежную музыку ее вкрадчивого, мурлыкающего голоса.

— С помощью Космического Зеркала я исследовала миры, неведомые людям, и узнала много секретов древних, — говорила она. — Я поведала тебе один из них. Это правдивая история, но, если хочешь, считай ее легендой. Во времена всеобщего начала в нашу галактику из глубин Вселенной прилетели Дети Огненного Тумана. Кто они были, о том в легенде почти не сказано, но они оставались здесь многие миллиарды лет и исчезли задолго до появления человека. Но тогда на новых мирах, вращавшихся вокруг молодых светил, еще не зародилась жизнь. Они не были богами, хотя и обладали беспредельной силой. Боги — а боги существуют, и это правда — и все то удивительное и пугающее, что открывают и во что отваживаются верить жрецы звездных миров, имеют мало общего с Вселенной, что была создана ими во времена далекого Рассвета…

Казалось, колдовская музыка нашептывает ему о тайнах, о чудесах, скрывающихся за гранью постижимого. Как в полусне, он слушал ее низкий, вкрадчивый голос.

— А потом в этот трехмерный мир пришло Оно. Что это было и откуда появилось — о том умалчивает даже легенда. И даже Дети Огненного Тумана со всем своим безграничным могуществом над силами природы, которым было подвластно само время, — даже они перед пришельцем оказались беспомощны, как младенцы. Ком Язот — так они называли его, что на языке богов означает «Покоритель Душ», и всякий раз с его приближением они спасались бегством. Потому что чудовище было невообразимо старым, могущественным, и сила его заключалась в прежде неведомом колдовстве: оно лишало воли и без остатка подчиняло себе любое разумное существо, стоило тому хотя бы мельком на него взглянуть.

Дети Огненного Тумана растерялись, они страшились пришедшего из запредельного космоса и времени чудовища-демона, потому что оказались совершенно беспомощны перед его могуществом. Непостижимыми путями и с целями, которые нам даже трудно представить, они вызвали на некоторых молодых планетах зарождение жизни; со временем там сформировался и начал развиваться разум. Но Ком Язот все больше забирал власть над новыми мирами, пока не стало ясно, что рано или поздно, но вся Вселенная падет под чарами демона.

Загнанные в угол, Дети Огненного Тумана решились на отчаянный шаг — они сразились с пришельцем, но Ком Язот разбил их, сокрушил их мощь, и они бежали от него в свои таинственные пределы, откуда пришли еще до всеобщего начала и где их вновь поглотил Огненный Туман, породивший свое племя посреди абсолютного мрака бесконечно далекой эпохи застывшего Времени.

Но наконец, с исчезновением Детей Огненного Тумана, забеспокоились сами боги. Обычно они дремлют у себя за пределами Вселенной, лишь в редких случаях отрываясь от бесконечных сладких грез. Но в этот раз они проснулись и, осознав силу Ком Язота, поняли, что так или иначе, но с ним пора кончать: уничтожить или же вышвырнуть из Вселенной обратно в безграничную бездну тьмы.

Итак, из блестящего собрания воинов-богов они послали сильнейшего, Валькирия Непобедимого. Бой бога-воина против существа из Тьмы был долгим и упорным; к тому же, чтобы не лишиться воли, сражаться приходилось, не глядя в открытую на демона. В том поединке решалось все. Ибо, если бы он, сам чемпион среди богов, оказался бы побежден и обращен в рабство, что защитило бы прочих богов от Ненасытного, явись тот в их пределы?

Могущественны были средства, к которым прибег бог в борьбе против космического демона. Он срывал со своих мест светила и швырял их в ужасного Ком Язота; в битве длиною в вечность туманности вспыхивали живым пламенем, взрывались и разлетались на миры галактики. Все силы были брошены против демона; колоссальные сгустки энергии, высвобожденной в ходе этой величайшей из всех битв, расщепляли даже элементарные частицы, основу основ космической материи.

И вот наконец битва завершилась — когда Валькирий Великий убил демона, разбил его чары, уничтожил саму субстанцию, из которой тот был сотворен, так что от Ком Язота не осталось ничего…

Кроме его сердца.

Ибо сердце демона так просто не умирает, а у таких, как Ком Язот, фанатиков Хаоса, лордов и принцев всекосмического Зла, сердца безжалостны, холодны и тверже алмаза. Таким было и сердце Ком Язота — словно огромный застывший кристалл. И в нем до наших дней хранится часть той ужасной силы, которая подавляла разум, волю и саму душу взглянувшего на демона.

Тот, кто завладеет сердцем Ком Язота, сможет по своему желанию подчинить себе любого из живущих. Безмерной и ужасной силой этого камня можно держать в рабстве целые галактики. Сам Валькирий-герой, чемпион среди богов, прошел через искушение властью, когда держал в ладонях этот камень.

Богу-герою очень не хотелось расставаться с сердцем демона, хотя из своей неведомой обители боги слали ему громоподобные приказы немедленно его уничтожить, так что в конце концов от их яростного рева задрожали звезды и посходили с орбит многие планеты. Однако Валькирий думал иначе: ему казалось, что неразумно разрушать камень, таящий в себе несметную мощь. Ведь, кто знает, вдруг когда-нибудь в бескрайнем океане будущего из черного хаоса бездны явится новый враг, чтобы завоевать Вселенную, а вместе с ней и запредельные владения богов? Тогда можно было бы прибегнуть к могуществу сердца и спасти многие миры, которые в противном случае были бы уничтожены в катаклизме битвы.

Итак, по повелению Валькирия на дикой пустынной планете, затерянной в космических дебрях, была воздвигнута Железная Башня. И в ней он навсегда заключил сердце Ком Язота. Тысячу ловушек, призванных с помощью магии околдовать, увлечь на гибель любого дерзкого, оставил он стеречь это сердце. Тайну же Башни он не раскрыл никому, даже богам.

Невозможно словами выразить ярость, охватившую богов — повелителей Вселенной, от того, что они сочли бунтом Валькирия. Ни одно наказание, чем всецело был занят их божественный разум, не казалось им соразмерным с вызывающим непослушанием героя. Но наконец один из них, Заргон, в чьем ведении были кара и награда, заявил, что за свершенное преступление Валькирий должен потерять свое божественное начало. Поскольку боги живут из вечности в вечность и им не дано вкушать от черного холодного вина смерти, то жизненная сила их бессмертна. Но можно лишить Валькирия его божественного статуса и сослать его душу на планету, где развивается какая-нибудь молодая раса, не вскормленная Детьми Огненного Тумана. Так и сделали, и душа Валькирия отправилась в вечное заточение, чтобы прожить миллионы человеческих жизней, пока не будет решено, что он полностью искупил свою вину. Но разговор не о боге-ослушнике. Поговорим лучше о сердце.

Ибо сердце Ком Язота — не что иное, как «Медуза». Бесценный камень, покоящийся в Железной Башне с первого мгновения времени, является застывшим сердцем-кристаллом Ненасытного. Могущество его не ослабело и до наших дней. Владеющий «Медузой» может захватить власть над всеми звездными мирами. Самые мощные империи не смогут устоять против одного-единственного человека, владеющего «Медузой». Перед ее ужасной силой падут закованные в серебро неуязвимые легионы Валдамара. Воистину в ней заключены огромные возможности, невероятные и беспредельные, недаром за обладание ею соперничают сразу три мира. Не скажешь ли теперь, Кирин с Теллуса, который из них будет праздновать победу? Пелизон, Зангримар или Тревелон? Только ты знаешь ответ, потому что украсть сердце Ком Язота — задача, посильная только тебе.

Ее голос окреп — сводящий с ума, пьянящий, полный неги и чарующего колдовства. От услышанных слов учащенно забилось его сердце.

— Если ты, Кирин с Теллуса, порвешь с седыми магами Тревелона и пойдешь со мной, я сделаю тебя повелителем тысячи солнц! Ни одна империя, существовавшая за все прошлые эпохи во Вселенной, не смогла бы сравниться по мощи с твоей. Под моими знаменами ты поведешь на завоевание миров армады воинов, каких еще не видела Вселенная, ты поведешь космический флот и, вооруженный непобедимой силой сердца демона, сметешь сопротивление любого мира! Клянусь, ты будешь стоять рядом со мной, у моего звездного трона; мы будем вместе править Вселенной и вместе бросим вызов вечным богам! Итак, что скажет мне Кирин — лорд Кирин, Господин Тысячи Солнц!

Внезапно в нем проснулось и стало крепнуть страшное чувство — прежде не знакомая ему страсть. Напористо заявляя о себе, она восставала против самой его основы — здравого смысла. Но вот его воля дрогнула, затрепетало сердце, и в душе взметнулась жажда славы, которая найдет его, прими он дерзкий вызов Королевы Ведьм…

За свою темную карьеру он многое украл, на многое замахивался, случалось ему вырывать камни из короны и даже из бровей идола варваров, но никогда, даже в самых ужасных и мрачных снах, он и думать не смел о краже подобного сокровища!

Выкрасть сердце демона! Соблазн такой силы был непреодолим. Великое искушение овладело им, сбило с ног, растворило в себе.

И как мог он, простой смертный, противиться ему, если даже вечные боги становились его жертвами?

Вдруг что-то в нем изменилось. Как будто спавший доселе уголок разума пробудился к жизни. Никогда он не мечтал ни о коронах, ни о королевствах; до этой минуты он жил ради волнующих кровь приключений, опасности спутницы тайны, острого чувства пьянящего восторга, когда стоишь на краю черного провала в покои Смерти и, смеясь, с издевкой бросаешь вызов этому мрачному порталу.

Он не ответил. Но он знал, что должен делать.

7. КАОЛА

Темуджин был не на шутку встревожен и вместе с тем разочарован, когда Кирин не вернулся к концу пира в зал со сфинксами. Воины-роботы провели его обратно в роскошно убранную камеру, которую он разделял с вором, и, заперев дверь, оставили в одиночестве.

Погруженный в невеселые думы, он понуро мерил тяжелыми шагами мраморный пол. Он знатно поел (а также выпил), но никак не мог успокоиться, не то что уснуть; и хотя тело его одолела усталость, голова гудела от назойливых мыслей. Он был наслышан о колдовском очаровании Королевы Ведьм и прекрасно видел, как потянулся к ней Кирин. Правда, пока было неясно, охотится ли за «Медузой» также и королева Зангримара. За это говорило многое, хотя прямых доказательств не было. Но от одной мысли об этом череп толстяка покрылся испариной. «Ведь если эта зеленоликая тварь опутает парня паутиной лести, — в волнении думал он, — то все надежды Тревелона моментально растают! А вслед за ними — и надежды оправдаться в глазах верховных магов. В общем, как ни крути, а чем больше думаешь обо всем этом, тем жутче себя чувствуешь».

Вот когда он по-настоящему пожалел, что его пристрастие к горячительному дошло до ушей бессердечной верховной братии. Веди он себя хотя бы на толику поскромней, проявляй он чуть больше сдержанности в общении с бутылочкой, как знать, может быть, в этот час сидел бы он, развалившись среди пухлых подушек дивана, в своей уютной келейке в монастыре, смаковал бы по глоточку сливовый бренди из пузатого кувшинчика да, вытянув ноги к весело полыхающему камину, рассеянно слушал бы завывания ледяного ветра, беснующегося за толстыми, надежными стенами…

А вместо этого его, безоружного, запихнули черт знает куда, заперли, оставив на страже каких-то мрачного вида железок, и все это на неизвестной планете за множество световых лет от места, где ему следует сейчас находиться. Нечего сказать, положеньице! Стечение обстоятельств, черт бы его побрал! И это называется честная игра?

Внезапно легко скрипнула дверь, маг обернулся в надежде увидеть Кирина, живого и здорового, но вместо друга в комнату с подносом в руках входила Каола, девушка-рабыня.

— Унеси это, девочка, все равно я не смогу съесть и кусочка! — с трудом пропыхтел он тоном убитого горем, безуспешно пытаясь оторвать глаза от украшения подноса — приземистой, округлой бутылки, вид которой заставлял его страдать танталовыми муками. Ничего не ответив, девушка установила поднос на низкий черный столик. Затем, выпрямившись, она украдкой огляделась вокруг.

— А где высокий, ваш товарищ? — спросила она. Шумно вздохнув, маг пожал плечами:

— Не знаю! Ваша зеленоликая околдовала его и куда-то увела, и до конца пира он так и не вернулся.

Быстро скользнув через комнату, девушка опустилась на краешек кушетки подле мага.

— Послушайте, — горячо зашептала она. — Я знаю, зачем ей понадобился ваш друг, тот — высокий…

— Кирин?

— Да, Кирин. Знаю, почему она хочет завоевать его сердце. — Ее страстный голос вывел Темуджина из состояния апатии. — Но она не должна победить, слышите?!

— Ты за кого это, девочка? — Маг сощурил на нее глаза.

— Ни за кого! — яростно ответила она. — Но я против нее и против ее злодейских планов. Я не могла говорить раньше, потому что боялась, что она подслушивает — у этих стен есть глаза и уши, но если она сейчас зачаровывает вашего высокого, Кирина, то, значит, пока ей не до нас. Я нарочно пришла с подносом. Просто понадобился предлог, чтобы опять проникнуть к вам.

— Я так и думал, — усмехнулся маг. — Когда хозяева гостеприимны настолько, что не успеешь прийти с роскошного пира, как тебе тут же суют поднос с закусками, это уже явный перебор.

Девушка улыбнулась, и на ее порозовевших щеках обозначились две игривые ямочки.

— Да, пожалуй. Но роботы, охраняющие дверь, ничего не знают о привычках людей в еде и, в лучшем случае, имеют лишь зачатки интеллекта; они видели, что один раз я уже приходила с подносом, поэтому я полагала, что пропустят и во второй.

— Но к чему это все? Твоя-то какая здесь забота? Она зябко передернула плечами:

— Зангримар — чужой для меня мир. Моя родина — Нар, планета амазонок. Мой корабль угодил в ту же ловушку, что и ваш. Королева намерена вторгнуться в пределы Звездной Грозди и разгромить молодую империю вокруг Валдамара, а для таких планов требуется много рекрутов. Мне нет никакого дела до Валдамара, но я из племени воительниц, а у нас, как ты, возможно, слышал, своя гордость. Я поклялась, что отомщу за свое рабство и сделаю все, чтобы сорвать ее планы.

— Вот славная девушка! — одобрительно кивнул маг.

— Я пробыла во дворце совсем немного, а уже в полной мере узнала о королевской низости. Вы знаете…

И в общих чертах Каола с Нара передала Темуджину историю «Медузы», которая в основном повторяла рассказ, услышанный Кирином от Азейры. Она ничего не упустила: ни появление во Вселенной транскосмического существа, ни войну богов против Ком Язота, ни победу Валькирия над демоном, после чего бог уничтожил всю его физическую субстанцию, — всю, кроме той, что составляла сердце. Она рассказала даже, как была построена Железная Башня и каким образом Королева Ведьм собиралась использовать в звездных войнах магическую силу «Медузы». Темуджин был поражен, ибо до этой минуты ему не доводилось слышать полностью историю сокровища, хранимого в Железной Башне на Пелизоне. Хотя — со всяческим подмигиванием и многозначительным киванием — он, пусть не столь многословно, намекал Кирину, что посвящен в великую тайну, тем не менее картина вырисовывалась неприглядная: получалось, что его подозрительное тревелонское начальство сообщило ему лишь основные факты, без которых невозможно было обойтись при выполнении задачи, но не более того.

Он весь похолодел, вдруг осознав, миссию какого масштаба на него возложили, и тут же ужаснулся при мысли о том, как безнадежно обстоят дела, — практически он провалил порученное дело.

— Сначала я хотела вредить королеве из чистого упрямства, — с легкой усмешкой призналась Каола. — Но позже, когда поняла ее тайные замыслы, мне стало уже не до личных обид. Она — создание порока и зла. Нельзя допустить, чтобы она завоевала власть над ни в чем не повинными народами. Старик, во что бы то ни стало, но мы — вы, я и… Кирин — должны расстроить ее планы.

Доктор согласно кивнул.

— Согласен, девочка, — пропыхтел он. — Вопрос — как? С чего начать? Ты можешь вытащить меня отсюда? Или найти мой силовой хлыст — такой прут цвета слоновой кости, его отобрали роботы, когда брали нас в плен.

Девушка кивнула и вытащила из-под принесенного подноса прут.

— Он здесь, — сказала она, У Темуджина вырвался сдавленный вопль; вцепившись в прут, он быстро осмотрел его.

— Похоже, работает, — буркнул он, — хотя с этими штуками древних никогда нельзя быть уверенным. Ну а сейчас, как бы отсюда выбраться?

Она покачала головой:

— Не так быстро. Думаю, сначала надо выяснить, что случилось с вашим другом Кирином.

— И как ты это сделаешь?

— Еще не знаю, но я попытаюсь. Я дворцовая рабыня и потому могу передвигаться внутри здания с относительной свободой. Стальные стражи знают всех рабов и не замечают меня. А люди… — при этом ее ярко-алые губы скривились в презрительной гримасе, — те, что приняли сторону королевы и теперь лебезят перед ней в надежде, что, когда дойдет дело до дележа чинов в будущей империи, им удастся отхватить кусочек пожирней, они также смотрят сквозь меня — ведь заботы каких-то рабов не достойны внимания их высоких господ. Увидев меня в коридоре, они думают, будто я направляюсь по какому-нибудь поручению и тут же обо мне забывают. — У нее вырвался горький смешок. — Именно так, крутясь в тех местах, где мне не положено быть, и постоянно держа глаза и уши открытыми, я и узнала легенду о Ком Язоте и, едва ли не из первых уст, все замыслы Королевы Ведьм. Не беспокойтесь, где бы землянин ни находился, я скоро отыщу его.

И с милой улыбкой, помахав на прощанье рукой, девушка удалилась, а маг снова остался один. Но он уже не чувствовал себя одиноко. Отныне у него есть союзник. Припомнив сильный, дрожащий от напряжения голос и упрямые огоньки в глазах девушки, Темуджин позволил себе немного расслабиться. Похоже, еще не все потеряно. Кто знает, может быть, есть еще надежда.

Выйдя из комнаты, служащей камерой для доктора с Тревелона и землянина, Каола вернулась в помещения, отведенные для рабов. Смешавшись с прочими невольниками, переходя от одного к другому, она, как бы невзначай, пыталась выяснить, видел ли кто из ее товарищей землянина или, быть может, знает, где он сейчас может находиться. Но никто из рабов ничего не слышал и не видел его с той минуты, когда несколько часов назад его увела с пира Азейра.

Оставалось одно — искать самой. Чем она и занялась.

Даже самой себе она не призналась бы, что ее повышенный интерес к рослому землянину носит, помимо делового, также и личный оттенок. Но сразу, в первый же миг той памятной встречи, она почувствовала, как влечет ее к этому мужчине. И если она грубо не обманулась — а женщины чрезвычайно редко ошибаются в таких вопросах, — то, как ей показалось, это влечение было взаимным. Девушка припомнила, какими откровенно восхищенными глазами окидывал он ее полуобнаженное тело, и вдруг, зардевшись, ощутила прилив радостного возбуждения.

Каола принадлежала к роду воительниц с Нара. Амазонки с ее планеты были женщинами-воинами. Они любили, но за свою насыщенную войнами жизнь влюблялись лишь однажды и навсегда. И если уж дарили свою любовь, то лишь мужчине исключительных достоинств — верному, крепкого сложения, тому, у кого хватит мужества их завоевать. Каола была еще слишком молода и никогда прежде не участвовала в «воинских играх»— так, в смягченной манере, на ее родине называли борьбу за будущую семью. Но до самой своей последней клеточки она оставалась женщиной и потому, глубоко в душе, жаждала, чтобы ее завоевали.

Мужчины, которых она встречала здесь, на Зангримаре, являли собой большей частью жалкое или недостойное зрелище. В ее понятии мужчина мог реализовать себя лишь под началом женщины, и зангримарцы в этом отношении не были исключением из правил. Но вместе с тем их отличала холодность, вероломство, жадность и непомерные амбиции. Другие, в противоположность первым, были или томными щеголями, или безвольными лакеями с гибкими спинами, или имели натуру палачей. Она их ненавидела и презирала — всех!

Кирин не был похож ни на кого из них. Высокого роста, сильный, смелый. Она догадывалась, что его ирония, неприступный насмешливый вид — не более чем маска. Она страстно желала узнать его в деле, испытать его мужество, плечом к плечу сражаться против общего врага.

И так, блуждая по бесчисленным переходам огромной крепости, пытаясь обостренными чувствами уловить хоть какие-то знаки его присутствия, она ловила себя на том, как, чисто по-женски, от одной мысли о близости с ним убыстряется ее пульс…

Очень скоро она побывала везде, где, на ее взгляд, мог бы находиться Кирин. И прежде всего девушка направилась в роскошные апартаменты, занимаемые Королевой Ведьм. Больше всего Каола страшилась найти его там, в обитом шелком будуаре, быть может, в объятиях королевы. Но рабыни, отдыхавшие в комнате перед личными покоями властительницы, сказали ей, что королевы нет и что с самого пира ее здесь не видели.

Торопливое обследование комнат дознания, пыточных и тюремных камер также окончились ничем. Облегченно вздохнув, Каола покинула эту мрачную часть дворца.

Неясное подозрение привело ее в покои Пангоя, доверенного лица и главного советника королевы. Направляясь сюда, она сделала все, чтобы остаться незамеченной, так как хотя из всех обитателей дворца больше всего она боялась Королевы Ведьм, чьи садистские наклонности ей довелось испытать на себе, но едва ли не меньший ужас внушал ей и Пангой с его холодным сердцем и пронизывающим взглядом.

Чтобы проникнуть в его апартаменты, ей пришлось вспомнить кое-какие знания из области строительства древних. Дело в том, что несколько месяцев назад она случайно обнаружила извилистый потайной ход, проложенный внутри толстых стен старой крепости. Ход вел мимо множества личных покоев и имел в стенах сотни глазков, в которые можно было наблюдать за жизнью дворца и при этом, оставаясь незамеченным, ничем не рисковать.

Прокравшись по темному коридору, она стала одну за другой осматривать комнаты Пангоя. Спальня была пуста, лаборатория, гостиная — тоже.

Но во внутренней комнате без окон кто-то был.

У Каолы прервалось дыхание. Укрытое белым полотном, на металлическом столе лежало тело человека. Лица его не было видно.

В этой комнате, как ей было известно, Пангой проводил эксперименты над человеческим мозгом. Великий колдун обладал какой-то необычной силой, многократно возраставшей благодаря усилителю телепатических токов — творению величайших умов Некса, его загадочной и страшной родины.

Здесь он испытывал силу своего искусства над беззащитными пленниками. Здесь он нащупывал пути, как овладеть разумом других, поколебать и сокрушить волю бывших врагов, как превращать людей в послушных рабов — своих и своей госпожи, Королевы Ведьм.

Со своего места Каола не могла разглядеть лежащего на столе. С потолка на стол падал слепящий белый свет. Тело потерявшего сознание — или мертвеца? — было привязано к столу гибкими металлическими ремнями.

Наконец она решилась выяснить, кто стал последней жертвой Пангоя. Быстрые пальцы начали ощупывать поверхность стеньг и скоро наткнулись на задвижку. Замаскированная дверь без единого звука распахнулась, и с замирающим сердцем девушка шагнула в комнату.

Она неслышно скользнула к операционному столу и уже протянула руку к краю скрывавшей тело ткани… но не успела прикоснуться, как за ее спиной раздался невозмутимый голос:

— Что ты делаешь в этой комнате?

Она круто обернулась и в страхе вскрикнула: на нее в упор смотрели холодные, с затаенной угрозой глаза Пангоя.

8. МОЗГОВОЙ ЗОНД

Прежде чем Кирин нашел слова, чтобы ответить на предложение Азейры, случилось непредвиденное.

— Опасайтесь землянина, моя королева! Он вас обманет.

Бесстрастный, резкий голос нарушил тишину сводчатой комнаты, в которой над посверкивающим полом, словно реальное воплощение чуда, висел огромный шар — Космическое Зеркало.

Повернувшись, Кирин увидел человека, незаметно от обоих вошедшего в комнату. Высокого роста, неестественно худой, с наголо обритой головой. Шафрановая кожа обтягивала резко выдававшиеся скулы, нижнюю челюсть и была испещрена тысячью мелких, едва видимых морщинок. Глаза, холодные и мрачные, смотрели учтиво и вместе с тем оценивающе. В их пристальном взгляде Кирин увидел живой интерес пополам с насмешкой.

Он вспомнил, что уже видел этого человека на пиру, но они сидели далеко друг от друга и за все время не обменялись ни словом. Кто он, этот странный человек в пурпурной мантии, и как — мозг вдруг пронзила неожиданная догадка — как мог он проследить его, Кирина, скрытый ход мыслей?

Азейра повернулась лицом к нежданному гостю:

— Зачем ты здесь, Пангой? Как смеешь ты шпионить за своей королевой? — В ее голосе звучал неподдельный гнев.

В темных глазах человека блеснуло презрение; он покачал головой:

— Не за вами, госпожа, о нет, — за землянином. Я пришел к выводу, что надо незаметно понаблюдать за ним, пока вы будете беседовать. Вы знаете о моих способностях, поэтому можете мне верить, когда я говорю, что землянину доверять нельзя. Вам кажется, он уступает, но вы ошибаетесь. Он соглашается с вами, но думает о своем. На самом деле он хочет украсть «Медузу», чтобы потом использовать камень в личных целях.

В душе Кирина прокатилась волна тревоги, однако, усилием воли овладев собой, внешне он остался спокоен. «Вы знаете о моих способностях!»— прошелестел этот худой с ледяным взглядом. Кирин напряг память. Кажется, много лет назад он встречал человека, во многом схожего с этим. Та же шафрановая кожа, бритый череп и холодные, безжалостные глаза.

Внезапно ощущение опасности усилилось: Он вспомнил, кого напоминает этот дерзкий, — нексийца! В свое время Кирин достаточно наслушался всяких историй о зловещей и таинственной власти, которой обладают люди с Некса. Великие колдуны, мысленно поправился он. Человек перед ним — природный телепат!

Пронзительные глаза встретили взгляд землянина, и губы Пангоя раздвинулись в холодной улыбке скрытого злобного торжества.

— Ты правильно рассуждаешь, собака с Теллуса, — заговорил он. — Я действительно могу следить за ходом твоих мыслей.

Кирин посмотрел на королеву — та разглядывала его в напряженном молчании, ее миндалевидные глаза светились зловещим любопытством. Словно очнувшись, он порывисто воскликнул:

— Он лжет, госпожа! Говорю тебе, он лжет! Не знаю, что тому причиной: хочет ли он обмануть тебя намеренно или просто неверно прочел мои мысли, но, готов поклясться чем угодно, — лжет!

Его слова повисли в воздухе, лишь эхо ответило на них. Некоторое время все молчали. Пангой, надменный, исполненный достоинства, стоял у дальней стены комнаты: в глазах холодная насмешка, блеклые губы — в иронической улыбочке, руки спрятаны в просторных рукавах пурпурной мантии. Азейра, с природной грацией привыкшей повелевать женщины, стояла между ними, ее руки и плечи цвета жадеита словно увенчивали живое серебро ее платья.

— Возможно, — наконец тихо сказала она. — Возможно, он и лжет.

На лбу Пангоя выступила бисеринка пота. Улыбка на его лице дрогнула, сникла и пропала. Еще немного — и блестящие капельки густо усеяли шафрановую кожу.

— Моя госпожа, клянусь вам всеми богами космоса, я говорю правду!

— Не верь ему, Азейра, — спокойно произнес Кирин. — Он хочет обмануть тебя, а сам вынашивает свои планы.

В глазах королевы заплясали насмешливые огоньки. Она перевела взгляд с Кирина на Пангоя, затем вновь на смуглое лицо рослого землянина.

— Я не принадлежу к великим колдунам и не обладаю даром читать мысли, — сказала она. — Следовательно, я не могу с уверенностью сказать, кто из вас говорит правду, а кто — низкую ложь. Но из вас двоих я дольше знаю Пангоя, и до этой минуты я доверяла ему во всем. Однако я знаю, что он жаждет добиться любви и потому исходит черной завистью к тебе, землянин. А ревность от неудовлетворенной страсти часто становится верным союзником коварного предательства.

Ярость исказила высохшие черты Пангоя.

— Никогда, ни словом, ни делом, я не предавал вас, моя королева! — воскликнул он дрогнувшим голосом. — Чем заслужил я подобные подозрения?

Изящным жестом руки она заставила его замолчать.

— Позволь, я закончу. Я и сама хотела подвергнуть землянина испытанию. — Она сверкнула на Кирина глазами, в которых читалась издевка с затаенной злобой. — Говорит ли он правду, лжет ли Пангой, мы скоро с легкостью узнаем. Воспользуемся мозговым зондом!

Словно ниоткуда возникли два металлических гиганта. На мрачных, лишенных всякого выражения стальных лицах полыхнули красным пламенем зрачки, цепкие пальцы впились в запястья вора, и воины повели его к выходу, Пангой и Азейра шли следом.

Кирин старался ничем не выдать тревоги, но в сердце его закралось отчаяние. Он слышал о великих колдунах Некса и знал, как, пользуясь своим ужасным зондом, они умели обнажать самые затаенные уголки разума. Он все поставил на женское тщеславие, надеясь представить страсть Пангоя как единственный мотив обвинения и тем возбудить в ней подозрение к советнику, а еще потому, что такая прекрасная женщина, какой была Азейра, изначально готова поверить любому обвинению, замешанному на лести ее красоте.

Он не питал иллюзий. Под беспощадным лучом зонда ему не скрыть обман. Перед внушающим ужас искусством колдунов с Некса его мрачная решимость хранить молчание — слишком ненадежная защита.

Без единого слова он покинул комнату с Космическим Зеркалом и, ведомый стальными стражами, зашагал под тусклыми огнями по длинному коридору.

В тайной лаборатории колдуна Пангой и Королева Ведьм, стоя перед операционным столом, смотрели на привязанное к нему ремнями обнаженное тело. Землянин был жив, но дышал с трудом. Его смуглая кожа блестела от пота, крупные холодные капли усеяли некогда правильные черты, сейчас искаженные маской безмолвной муки.

Пангою доставляло садистское наслаждение сдирать покровы с разума дерзкого молодого вора, который вознамерился украсть его законное право находиться рядом с Азейрой. Голову колдуна увенчивал необычного вида шлем, сделанный из металлических пластинок с вкраплениями зеленоватых кристаллов. Между миниатюрными устройствами на шлеме перебегали странные голубоватые огоньки. Этот таинственный аппарат и был тем усилителем, который позволял Пангою многократно увеличивать силу своего тренированного мозга. Сейчас он сфокусирует свои биотоки в тончайший, как стальная игла, луч и, проникнув им в самые отдаленные уголки разума Кирина, прочтет его мысли с легкостью, с какой картограф читает карту.

Пангой не ожидал никаких трудностей в таком заурядном деле, как разоблачение тайных мыслей какого-то человека. Только с рождения одаренный телепат, обладающий огромным запасом внутренней энергии и прошедший всестороннюю подготовку, мог бы противостоять безграничной мощи его блестящего интеллекта. По сути, для него это не более чем детская забава — найти в психологической защите землянина крохотную щелочку и затем ввести в нее усик из сфокусированных биотоков. Дальше совсем просто: Пангой изнутри найдет слабое место в обороне Кирина и будет усиливать давление, пока бастионы землянина не дадут трещину и окончательно не рухнут. Вот тогда колдун получит возможность, не торопясь, покопаться в обломках чужого разума и извлечь на свет самое сокровенное, что таит в себе мозг его врага.

И вдруг что-то застопорилось.

Колдун успешно миновал подготовительный этап и сломал психологическую защиту. Но в то время, когда Кирин стонал и извивался от нестерпимой боли, вызванной грубым вторжением в его внутренний мир, его не сломленный, отчаянно борющийся разум задействовал прежде неведомый источник интеллектуальной силы. Пангой знал о случаях, когда работавший на пределе мозг вдруг находил свежие, мощные силы. Но те, что проявились у землянина, поставили в тупик даже такого многоопытного колдуна, каким был Пангой.

То, что случилось, случилось быстро и совершенно неожиданно. Мгновение назад голый землянин на столе тяжело дышал и отчаянно боролся с всепроникающим зондом, как вдруг совершенно неожиданно он погрузился в глубочайший, почти летаргический сон. В подобном, похожем на транс, состоянии его мозг пребывал в полном покое, он точно умер, замкнулся на себе. Казалось, из ячеек памяти разом схлынула вся энергия. Телепатическим зрением Пангой видел, как вокруг и между нервных центров, ответственных за условные рефлексы, протянулись извилистые слабосветящиеся дорожки. Он прекрасно различал яркие точки — цепочки из ячеек памяти. И вдруг поток энергии иссяк. Яркие точки угасли, их место заняла сонная тьма. В этой ровной черноте, заполнившей мозг Кирина, все усилия Пангоя нащупать мысли землянина оказались тщетными.

С непривычным чувством раздражения от постигшей его неудачи Пангой один за другим удалил из безжизненной крепости усики-щупы. Огоньки на его шлеме померкли и погасли. Усталый, он снял с головы аппарат и поставил его на срезанную колонну — его обычное место.

Колдун впервые столкнулся с таким необычным способом защиты. До тех пор, пока землянин не очнется от своего мертвецкого сна или транса, Пангой бессилен что-либо сделать. А пока надо найти какое-то объяснение для Королевы Ведьм.

— Я хотел настолько обнажить его разум, чтобы вы могли сами расспросить его, госпожа, — сказал он. — В подобном состоянии мозг не подвластен контролю и ячейки памяти немедленно выдают любую запрошенную информацию. С введенным зондом человек не может солгать; и вы смогли бы убедиться, насколько прав ваш верный слуга и чего стоят лживые контробвинения землянина.

Она подняла руку, призывая к молчанию.

— Довольно, Пангой! Должна сказать, что я не вижу достаточных оснований для твоих утверждений. И предупреждаю: если ты это сделал с целью укрепить свое положение и под предлогом подготовить землянина к допросу убил его или искалечил его разум, мое возмездие будет скорым и ужасным.

Он покорно нагнул голову, словно не в силах снести ее ледяной, оскорбительный тон.

— Клянусь вам, он жив и ему ничто не угрожает! Это состояние транса вне моего понимания, но со временем к нему возвратится его нормальное сознание. Тогда мы продолжим, и вы увидите, говорю я правду или лгу.

— Очень хорошо. Мы продолжим, когда придет время, — холодно сказала она, и оба вышли из лаборатории.

Кирин находился в полном сознании и слышал разговор Пангоя с Азейрой, обсуждавших его состояние. Хотя он различал каждое слово, глаза его были закрыты, и он не имел представления, где находится. Более того — он не мог приподнять веки, чтобы оглядеться. Им будто овладел мгновенный и внезапный паралич. Но несмотря на отчаянные попытки освободиться от чар, цепями сковавших его тело, он не мог пошевелить и пальцем.

Легкие сохраняли подвижность. Грудная клетка вздымалась и опадала. Сердце гнало по телу алую кровь. Все жизненно важные системы продолжали функционировать обычным порядком. Но органы чувств, за исключением слуха, вдруг потеряли работоспособность. Состояние было жуткое: будто разум заключили в камеру — в его же черепную коробку.

Между тем в его голове происходили странные вещи. Там шли какие-то перемены, но ощущения были смутными и нечеткими. Словно бы давно запертые двери начали раскрываться одна за другой. Из бездонных глубин поднялись и обрели чудовищные формы какие-то ни на что не похожие образы. Медленно пробуждались к жизни целые пласты подсознания, этого огромного хранилища генетической памяти, куда нет доступа интеллекту.

Мозг захлестнули тревожные видения. Казалось, из свинцовых волн вырастают колоссальные подводные корпуса айсбергов. Огромные объемы памяти прорывались к свету сознания и находили свое место в общей системе ячеек. Мысленным зрением он видел незнакомые миры, уродливые и прекрасные лица, загадочные символы. Вспыхивали неведомые простым смертным краски. Сменяя друг друга, перед ним проходили панорамы фантастической красоты, загадочности, леденящего кровь кошмара.

Он видел громадные горы сверкающих кристаллов, укрывшие неизвестную планету. Ураганные ветры из огненных струй обрушивались на цепи кристаллов, низвергая по сверкающим склонам водопады звенящих облаков.

Иные, прежде подавляемые секторы памяти, поднимаясь из небытия и занимая черные провалы, создавали совершенно невероятные картины. Все это походило на составление в уме мозаичной картинки.

Он видел огромных крылатых существ, испускающих нестерпимый свет, — сквозь клубы золотистого тумана они мчались высоко над землей к своей загадочной цели. Затем волны тумана заволокли горизонт, а когда расступились, у его ног плескались пурпурные воды безымянного моря. Здесь, в коралловых городах, украшенных гигантскими жемчужинами, обитало чешуйчатое, с роскошными плавниками население. Их сверкающие серебром тела рассекали густую, с винным запахом пену. Он видел жуткого вида глубинных чудовищ, которых они приручили и использовали для езды и в качестве мощного оружия в жестокой войне с пернатыми, населявшими заоблачные высоты. Кирину подумалось, что война моря и воздуха длится веками и что в этом вяло текущем времени ей не будет конца. Наконец изображение подернулось дымкой, и туман скрыл его очертания.

Теперь он чувствовал, что стремительно летит сквозь пространства непроглядной тьмы и леденящего холода. Но вот чернота отступила, и он зашагал по величественному, в золоте залу, в дальнем конце которого в буйстве ослепительного света на тронах восседали высокие, безликие создания. Пройдя через зал, он остановился. С ним заговорили, цепочки непонятных слов всплывали в голове. Он смутно понимал, что ему поручается дело огромной важности, нечто такое, что выходит за рамки его природных возможностей.

Он удалился оттуда с полученными наставлениями, вооруженный, с вновь обретенной ужасающей силой. Он спустился сквозь океаны звезд к крохотной световой спиральке, подобно драгоценной игрушке сверкавшей во мраке бездны. Кирин испытал определенный шок, когда той частью разума, перед которой проходили все эти воспоминания, вдруг осознал, что эта блестящая спиралька и есть галактика, в которой он родился.

Там, среди звезд, что-то двигалось. Оно не имело четкой формы, на вид — косматый клубок теней, еще более черный на фоне общей темноты. И он должен сразиться с этим ползущим во тьме сгустком. В эту битву титанов были брошены самые страшные разрушительные силы. Сорванные со своих траекторий звезды летели в свитый жгутом мрак, оставляя за собой рассыпавшийся искрами огненный след. Колоссальные потоки энергии были направлены против того, кто обращал в ничто любое материальное создание богов и которому ничто не могло противостоять в его шествии по космическому пространству.

Наконец ему удалось приблизиться к чудовищу, и между ними завязалось нечто вроде рукопашной. Кольца шелковистых теней опутывали его, из спутанного центра черного сгустка несло леденящим холодом. Ему угрожали тепловые взрывы и всеиссушающее световое излучение. И вдруг…

Но перегруженный мозг Кирина уже не мог справиться с потоком воспоминаний, хлынувших из темных заливов подсознания. Он погрузился в тревожное полузабытье. И лишь одно имя, одно странное, непривычное на слух имя эхом отдавалось под сводами его памяти.

Где-то он уже слышал его, но этот набор звуков ничего не значил для его усталого мозга.

Валькирий… Валькирий… Это я — Валькирий!

И он провалился во тьму.

А пока он спал, скрытый в нем второй разум, все годы деливший с ним тело, очнулся ото сна и начал поднимать голову. Щупы-усики, введенные колдуном в мозг землянина, привели в действие защитные реакции. Под угрозой вторжения в разум пробудился к жизни пребывавший до этой минуты в абсолютном покое интеллект. И пока Кирин находился во власти сна, его скрытый интеллект, быстро реорганизовавшись, соединил прежде разрозненные секторы памяти в цельные, божественной силы образы и не спеша принялся изучать записанные в поверхностной памяти недавние события. За миллионы лет бог-изгой пережил бесчисленное множество перевоплощений. Когда умирал один смертный, оставшийся без пристанища разум покидал труп и вселялся в другого, чтобы начать в нем новую жизнь. И вот он возродился в теле Кирина с Теллуса. Ничего не подозревавший землянин мирно спал, как вдруг его буквально выдернул из сна пронзительный вопль — крик женщины, крик страшной, невыносимой боли!

9. ПОЕДИНОК УМОВ

— Я повторяю вопрос: что делала ты здесь, в моих покоях?

Холодный и резкий, с откровенной угрозой голос Пангоя заставлял вздрагивать, как приставленный к груди острый кинжал.

Каола горько пожалела, что не захватила с собой никакого оружия. Сердце сдавил страх. Во дворце не переставали шептаться об ужасах, творимых отвратительным нексийцем; к тому же ей было хорошо известно, что жизнь какой-то рабыни на Зангримаре, где правила тиран — Королева Ведьм, не значила ровным счетом ничего.

— Господин, я… я… — запиналась она, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

— Что — ты? Ты пришла, чтобы шпионить за мной, не так ли?

— Нет, господин! Я только…

С неожиданной легкостью прыгнув вперед, он схватил девушку за запястье и резким движением вывернул руку ей за спину.

— Говори же, глупышка, не то я сломаю тебе руку, — яростно прошипел Пангой, слегка заворачивая запястье кверху. — Кто тебя подослал? Кинарион, Лойгар, Йозофус или… может быть, сама королева? Говори ты, тварь!

Всхлипывая от боли, Каола извивалась всем телом, безуспешно пытаясь освободиться от железной хватки нексийца. Рука наливалась огнем, словно раскаленные иглы впивались в плоть.

— Умоляю вас, господин Пангой! Я не шпионила! Я здесь случайно — не туда свернула в коридоре…

Он недобро улыбнулся:

— Лжешь, девочка. Мои комнаты закрываются наглухо. Надо, быть слепой, чтобы попасть сюда по ошибке. А кроме того, на двери особый запор: она открывается только от прикосновения кольца с печаткой, которое всегда при мне. Так что лучше говори правду, иначе…

Он сильнее вывернул руку, и тут, не выдержав, Каола закричала.

Этот крик и вывел Кирина из забытья. Он с усилием разлепил веки и затуманенными глазами увидел девушку, бьющуюся в тисках Пангоя. Малейшее движение причиняло боль, но он резко дернулся несколько раз, пытаясь освободиться от ремней.

— Каола? Отпусти ее, ты, изверг!

Пангой бросил изумленный взгляд на того, кто, как он считал, очнется по крайней мере через несколько часов. Затем усмехнулся и одним сильным движением отбросил рыдающую девушку к стене.

— Так, значит, мы уже очнулись от нашего обморока? — захихикал он, медленно приближаясь к столу, на котором в тщетных попытках освободиться извивался Кирин.

— Тронешь ее хотя бы раз, свинья, я тебе обе руки сломаю! — прорычал Кирин.

Пангой вновь усмехнулся:

— Ах вот как! Завел себе во дворце подружку, а? Значит, девчонка попала ко мне не случайно, а высматривала тебя… Все ясно — заговор! Сколько вас еще? Говори, дрянь!

Отвернувшись от связанного землянина, он впился взглядом в девушку, с трудом поднимавшуюся на ноги. Рука колдуна скользнула к поясу, где поблескивал свернутый кольцами металлический жгут — нейронный бич.

Каола прерывисто всхлипнула. Она уже видела мучения рабов под нейронным бичом и знала, какие страдания вызывает прикосновение электрической плети. Жгут был под током, настроенным на колебания нервной системы человека. От одного касания все тело мгновенно пронзала резкая, нестерпимая боль, отдававшаяся в каждой нервной клеточке. Девушка застонала и в немой мольбе вытянула руки. Пангой вытащил бич.

Кирин тоже узнал страшное орудие пытки. Он смутно помнил эту девушку: там, в камере, несколько часов — или же дней? — назад она была добра и с ним, и с доктором Темуджином. И хотя мозг захлестывали красные волны боли, хотя, казалось, по всему телу, по каждому квадратному дюйму, колотили дубинами, он с нарастающей яростью боролся против опутавших его металлических ремней. И он победил!

Ужасный скрежет раздираемого металла пронесся по комнате. Пангой круто повернулся и, бледный, застыл в изумлении: обнаженный землянин спускался со стола на пол. Эти ремни сдержали бы и неистовый порыв быка, но разлетелись на атомы под напором мускулов землянина!

Кирин, пошатываясь, шагнул к нексийцу. Тот поднял бич. Силовой генератор в рукоятке бича заискрился, и в этот момент колдун коснулся большим пальцем кнопки разряда. По всей длине жгута замерцали прерывистые голубые огоньки. Воздух наполнил характерный запах озона.

Пангой взмахнул бичом, и от жгута с треском разлетелись искры.

— Кирин, берегись! — крикнула Каола.

Но Кирин, как зачарованный, брел вперед, к колдуну. Какая-то неведомая сила, завладев мозгом, определяла его действия. Он словно угодил в безвестного хозяина с жестокой хваткой и ступал нетвердо, точно марионетка на веревочках, ведомая невидимой рукой.

Пангой хрипло засмеялся и ударил.

Внезапно выпрямившись, Кирин перехватил жало. Пламя с легким треском обвило его руку, но невидимое силовое поле отклонило разряд, и насыщенный электричеством огонь не опалил плоти. В следующий миг силовое поле, изменив структуру, выгнулось, и поток энергии устремился назад — к источнику.

Со страшным грохотом взорвалась рукоять бича, которую сжимали пальцы колдуна, — это сдетонировал силовой генератор. Вспышка белого пламени — и великий колдун Некса с диким воплем повалился на пол, прижимая к груди обожженную, черную руку. Мельчайшие капельки кипящего металла, шипя, погружались в живую плоть.

Не веря глазам, Каола смотрела, как медленно, шаг за шагом, приближался Кирин к скорченной на полу фигурке колдуна. Почувствовав нависшую над ним опасность, тот увернулся и, поднявшись, превозмогая боль, заковылял к лабораторному столу. Там он схватил усилитель биотоков и поспешно надел себе на голову. Лицо колдуна, бледное от боли, перекосила ярость.

Он не ухватывал причину происшедшего, отчего ярость его только усиливалась. Никогда еще за семь столетий своей искусственно продлеваемой жизни не обращались с ним, Пангоем с Некса, так грубо и жестоко. Он жаждал мести. Сейчас, когда в его распоряжении есть всемогущий шлем, он сможет сдержать и сотню воинов.

Между сверкающими витками металла и стекла, покрывшими весь шлем, замелькали крохотные вспышки. И в этот миг, повернувшись к обнаженному землянину, колдун нанес ему мысленный удар.

Такой удар, нанесенный разумом, был нематериален, но он оказал то же воздействие, как если бы Кирина поразил в живот кузнечный молот. От нестерпимой боли у того зашлось дыхание. Ловя ртом воздух, он покачнулся и рухнул на колени. Удар был нацелен на нервные центры мозга, регистрирующие болевые ощущения. Посланный ими импульс через нервные связи достиг солнечного сплетения землянина. Эффект был как от настоящего удара страшной силы: поскольку все болевые сигналы замыкались на нервных центрах мозга, не было никакой возможности отличить физический удар от того, что воздействовал непосредственно на мозг.

Но только он опустился на пол, как его согнутую спину обожгла струя жидкого огня. Он резко выпрямился, и тут же удар бича в висок бросил его на пол. В голове помутилось. Он из последних сил цеплялся за ускользающее сознание, а безжалостная плеть, казалось, рвала в клочья его кожу. Разум стало заволакивать красным туманом. Еще миг — и он провалится в небытие.

И вдруг по всему телу прокатилась мощная волна энергии. Словно в самый последний момент на крайнем рубеже выносливости забил ранее скрытый источник внутренней силы. Медленно, скованно, еще не придя в себя, он поднялся на ноги, не замечая шквала обрушившихся на него ударов.

Пораженный, Пангой остановился раскрыв рот. Но не надолго. Сдвинув брови, он с удвоенной яростью ринулся в атаку.

Однако Кирин ничего не чувствовал. Невидимая энергия бурлила в его теле. Нервные центры были жестко блокированы, и мысленные импульсы колдуна, отраженные и рассеянные, не причиняли вреда. Непобедимый, полный сил, Кирин твердо стоял на ногах, и великий колдун против него был бессилен.

И вот чаша весов качнулась в другую сторону. Откуда-то пришло сознание неукротимой мощи. Землянин рванулся вперед и наконец, пошатываясь, отступил под градом молниеносных ударов. Это было радостное и вместе с тем жуткое ощущение: Кирин воспринимал свой мозг так, будто у него появилась новая, никогда прежде не задействованная рука. Внезапно он со всей ясностью вспомнил, как одной силой своего мозга можно нанести удар по врагу. Его захлестнула волна энергии. Шквал мысленных ударов отбросил Пангоя к стене. Голова его мотнулась, шлем слетел и взорвался в воздухе.

Одной силой мысли Кирин приподнял полубесчувственного колдуна и швырнул обмякшее тело через рабочий стол. На пол посыпались колбы, реторты, из разбившихся склянок пролилась жидкость. Химикаты смешались, и над телом Пангоя в воздух взметнулся язык пламени. Беззвучно вспыхнули разорванные одежды. Секунда — и нексийца поглотил ослепительно белый огонь.

Какое-то время Кирин стоял, покачиваясь точно пьяный, среди разгромленной лаборатории, но вдруг оцепенение прошло. Он пришел в себя, стал прежним Кирином, и его мысленная сила пропала так же неожиданно, как появилась. Нервные центры разблокировались, вернулась чувствительность, и каждый нерв взвился от страшной боли. Вновь нахлынула немота, а с ней — усталость и разбитость. Колени подломились, и он начал заваливаться в сторону быстро растекавшейся огненной лужи; вовремя подоспевшая Каола удержала его за руку. Сощурившись от густого, едкого дыма, он заглянул в ее заплаканное лицо.

— Что здесь было? — Слова давались с трудом.

— Не… не знаю, — тихо ответила она. — Ты дрался с Пангоем и… ты победил его!

— Где он?

Она потянула его за руку.

— Он мертв. Скорее! Надо уходить. Огонь заметят, поднимется тревога, и сюда придет стража. Вот твоя одежда, одевайся!

С помощью воительницы Кирин торопливо влез в свой серый комбинезон, застегнулся и не мешкая последовал за девушкой в черный проем — вход в потайной коридор, проложенный в стенах крепости.

Дверь захлопнулась, отрезав их от пылавшей лаборатории, посреди которой, с бессмысленным взглядом мертвых глазниц и навсегда угасшим разумом, лежал обугленный труп Пангоя, великого колдуна Некса.

10. СТАЛЬ ПРОТИВ СТАЛИ

Извилистым тайным ходом Каола вела землянина сквозь беспросветную тьму. Внезапный прилив необузданной энергии, благодаря которому Кирин одолел непобедимого Пангоя, сейчас иссяк, и он едва передвигал ноги. Череп раскалывался от пульсирующей боли, отдававшейся в мозгу, точно удары молота по наковальне. Руки и ноги не слушались. Иногда, споткнувшись, он готов был упасть, но шедшая рядом проворная девушка всякий раз успевала поддержать его сильной рукой. Отдыхать было некогда. Приходилось идти.

Боковые стены хода были довольно тонкими. До них доносились резкие звуки трубы — сигнал тревоги — и густой лязг стальных воинов, спешивших на борьбу с огнем, который уже успел превратить разгромленную лабораторию в пылающий ад. Было ясно, что коридор по ту сторону стены битком набит врагами. И не было никакой возможности выйти из потайного хода. Каола остановилась в растерянности.

Она исследовала значительную часть сети тайных ходов, опутавших древнюю крепость сверху донизу, но знала далеко не все. Боясь заблудиться в путанице потайного лабиринта, она не решалась отдаляться от привычных путей. Оставалось одно — сидеть здесь, в кромешной тьме, и ждать, пока воины не очистят залы; тогда они смогут выйти через одну из секретных дверей. Но в этом случае они упускают свое единственное преимущество — время.

Почти теряя сознание, ловя ртом воздух, Кирин привалился к девушке; обеими руками он сжимал готовую расколоться от страшной боли голову. Он невообразимо страдал под пыткой мозговым зондом, в поединке с нексийцем его тело безжалостно исполосовал нейронный бич. И сейчас он не мог ни думать, ни сражаться. Покидать укрытие в таком состоянии было бы чистым безумием.

— Почему… стоим? — прохрипел он.

В нескольких словах девушка объяснила сложность их положения. Кирин потер виски, пытаясь собраться с мыслями.

— Этот ход… доведет он до камеры, где… держали нас с доктором?

— Не знаю, — ответила девушка в замешательстве. — Меня это как-то не интересовало. Я больше пользовалась переходами центральной части дворца, когда шпионила за Королевой Ведьм или подслушивала заседания ее Советов.

— Ну что ж, учиться никогда не поздно. — Он попытался улыбнуться. — Давай посмотрим.

Они продолжили свое путешествие в кромешной тьме коридора, и Каоле оставалось только надеяться, что чутье ее не обманывало и что они взяли верное направление. Было опасно заглядывать сквозь глазки в комнаты, полные людей, а коридоры выглядели все как один. Но выбора не было, и потому они продолжали идти…

Весь в муках неизвестности, доктор Темуджин нетерпеливо ждал, когда же наконец вернется Каола и прольет свет и на судьбу Кирина, и на то, что вокруг них происходит. Минуты тянулись бесконечно долго. Проверять время было нечем, и он не мог доподлинно сказать, как долго он томится в одиночестве, — ему казалось, что счет идет, по крайней мере, на часы.

Вдруг он насторожился. Что там еще? Резкие звуки трубы, лязг металла, тяжелая поступь стальных ног по каменным плитам, крики людей… Напряжение достигло предела. Он запустил в рот кончик, уса — верный признак величайшего расстройства, он заламывал пухлые руки, из груди вырывались громкие стоны. Что, если Каолу схватили и ее замысел провалился?.. Что, если это Кирин там, в коридоре за дверью, отчаянно сражается против своры закованных в сталь воинов, стерегущих этот рассадник колдовства?..

Нет, ждать больше нельзя — он просто обязан выяснить, что там такое стряслось. К счастью, девушка принесла силовой хлыст. Он любовно погладил гладкий желтоватый стержень. Ведь это не только оружие, но и хитрое приспособление на все случаи жизни.

Неясно бормоча в усы какую-то мелодию, он подкрутил на рукоятке несколько регуляторов. Затем повернул стержень острием к себе и нажал на спрятанную в рукоятке кнопку.

Поток энергии объял его с головы до ног. Он осторожно поворачивал свое громоздкое тело, чтобы каждая часть его обширных форм искупалась в невидимых лучах, исходивших от силового хлыста.

Если бы кто-нибудь в ту минуту оказался в той же роскошной камере, он поразился бы чудесной перемене, происходившей с неуклюжим, толстеньким чародеем. Его округлые формы постепенно становились полупрозрачными, как у призрака. Сквозь туловище и конечности можно было увидеть неясные очертания стен и мебели. Прошло еще некоторое время, и его тело приобрело прозрачность воздуха — Темуджин превратился в невидимку.

Однако в таком необычном, хотя и временном состоянии было свое неудобство — он ослеп. Он словно очутился посреди сплошного непроглядного мрака, где не за что было зацепиться глазу. Это был вполне естественный побочный эффект сказочного превращения, вызванного мощным излучением энергетического хлыста. Лучи перестроили молекулярную структуру веществ, входивших в состав чародея, и магнитные полюса атомов стали однонаправленными. Световые частицы — фотоны, не встречая сопротивления в виде магнитных полей прежней структуры атомов, уже не отражались от поверхности его тела, и падавший на Темуджина свет проходил сквозь него, не встречая никакого сопротивления — как если бы кто-то коснулся шнура жалюзи на окне: краткий миг, и пластинки, встав параллельно световому потоку, уже не мешают солнцу заливать своим светом комнату. И лишь относительно тонкий срез пластинок ловит и отражает лучи. Так было и с Темуджином: после переориентации магнитных полюсов его плоть стала невидимой на 99, 99.

Мелкими шагами он торопливо засеменил к двери, ткнулся в нее, нащупал пухлыми пальцами запор. Затем опять повернул стержень и послал на замок острый, чрезвычайно мощный луч. Металл раскалился добела, начал плавиться и узким ручейком пролился по поверхности двери. Осторожно приоткрыв ее, он выскользнул наружу. Камера выходила в коридор, и, насколько он помнил, портал должны были охранять двое стальных громил; одна беда — сам будучи слепым, он их не видел. Несомненно, в таком превращении в невидимку имелся существенный недостаток — то, что под воздействием излучения сетчатка его глаз также стала для света проницаемой. Свет проникал сквозь глаза, и нервные клетки сетчатки — палочки и колбочки — на него не реагировали. Увы, с этим приходилось мириться. Он замер, прислушиваясь.

Чародей не зря напрягал слух: он уловил высокое, едва различимое жужжание электронного зуммера. Один из роботов сообщал товарищу, что дверь, которую они охраняли, приоткрыта. Толстяк дождался ответного жужжания, после чего мысленно прикинул свое местонахождение относительно двух автоматов. Тогда, ступая по возможности легко, он обогнул обоих роботов и на цыпочках зашагал по коридору на шум и выкрики.

Приходилось красться по стеночке — ведь если бы у него хватило ума в его теперешнем состоянии, когда он слеп и невидим, топать посередине, то он запросто мог бы столкнуться с каким-нибудь прохожим, для которого невесть откуда взявшееся препятствие явилось бы не меньшей неожиданностью, чем для самого чародея. И в то же время среди людей отыщется не много таких, кто вместо просторной центральной части прохода предпочел бы пробираться незаметно и бочком. Вот почему, хотя мимо сновали люди и пролязгали несколько воинов, никто из них не зацепил предусмотрительного тревелонца.

Он вышел к месту, где встречались два коридора. Где-то здесь, насколько он помнил, находилась винтовая лестница, ведущая на нижний уровень. Опасность резко возросла, но он осторожно двинулся вперед, стараясь нащупать путь кончиками пальцев.

В ноздри ударил тошнотворный запах горелого дерева и одежды. Впереди слышались крики и кашель. Было ясно, что люди борются с огнем, значит, кто-то устроил во дворце пожар. Похоже, без его друзей здесь не обошлось, а может быть, огонь понадобился, чтобы отвлечь внимание врага?

И вдруг он увидел тусклый, слабопульсирующий свет.

Темуджин застыл, в затылке противно защипало. Он знал, что действие лучей строго ограничено во времени. Из учебного курса он смутно помнил, что обычно оно длится не меньше получаса, прежде чем начинает слабеть. Неужели он так долго провозился в коридоре? Или неверно запомнил время? Он выругался про себя: вот надо ж было так неумеренно пропускать уроки на курсах младших чародеев!

Последние сомнения отпали: он постепенно становился видимым. Вокруг проступали очертания огромной ротонды. Он метнулся через перекресток: надо было уйти как можно дальше, пока он не проявился окончательно.

Резкий металлический голос заставил его сердце сжаться от страха. Многократно усиленный, отраженный от сводов, тот рычал по всему дворцу:

«Маг Темуджин больше не находится в камере; землянин Кирин освободился и, пытаясь бежать, убил лорда Пангоя! Всем, знатным и рабам: приказано разыскать преступников. Землянина не трогать — только схватить; маг Темуджин не представляет ценности, он может быть вооружен и потому опасен. Толстяка убить на месте. Такова воля королевы!»

Темуджин обратился с жаркой мольбой сразу к нескольким богам и, переваливаясь, побежал к задрапированной стене, предполагая укрыться за гобеленами. «Убить на месте!» Страшный смысл этих слов еще не дошел до его сознания, как вдруг вокруг него точно прояснилось; он глянул вниз на свои полные руки, — четкие линии, ни намека на прозрачность. Он перестал быть невидимкой…

На мраморных ступенях винтовой лестницы послышался тяжелый топот стальных ног. Он знал, что не успеет добежать до стены, и все-таки бежал…

Но, поскользнувшись, растянулся на плитах, и в этот миг над полом показалась голова первого робота.

Каола и Кирин почти дошли до роскошной камеры, куда его с доктором Темуджином заключили несколько часов — а может, дней? — назад, как вдруг услышали зловещее объявление, донесенное динамиками до самых отдаленных уголков гигантской крепости. Кирин упрямо сжал челюсти.

— Ты не знаешь, как доктор мог оттуда выбраться? — после краткого раздумья спросил он. — Или ты предупредила его о системе тайных переходов, и он нашел выход из камеры…

Девушка помотала Толовой, отчего буйная грива ее темно-желтых волос разметалась по плечам.

— Не помню, чтобы я о них упоминала, — ответила она и вдруг, схватив его за руку, вскрикнула:

— Что это?!

Хриплый вопль ужаса донесся до них из-за тонких камуфляжных стенок.

— Не знаю, — напряженно сказал Кирин. — Но похоже на голос доктора…

Невзирая на риск, он бросил быстрый взгляд сквозь ближайшее отверстие. Всегда существовала опасность, что кто-нибудь, проходивший мимо, случайно посмотрев на стену, заметит линзу глазка, видимую только тогда, когда к ней прикладываются глазом.

Он выглянул и увидел огромную ротонду, в которую сходились четыре коридора. В центре ее зиял колодец винтовой лестницы, а между ним и собой он увидел Темуджина — распростертого на плитах, на виду у строя стальных воинов, только что поднявшихся с нижнего этажа. Он различил едва слышный высокочастотный писк переговорного устройства и догадался, что это робот-предводитель сообщает остальным, кто этот толстенький человечек, беспомощно лежащий перед ними на полу. Кирин не успел отойти от глазка, как вдруг Темуджин, крепче сжав желтоватый стержень, наставил его вверх, на предводителя роботов. В следующий миг от кончика силового хлыста с шипением оторвалась молния! Ярко блеснуло голубое пламя. Похожая на железный шлем голова скрылась под водопадом искр. Послышался глухой взрыв, и черный маслянистый дым выполз из-под доспехов королевского имущества. Полыхавшие красным линзы-глаза потухли. Стальной гигант сделал неуверенный шаг вперед и с жутким лязгом грудой бесполезного металла рухнул на мраморный пол.

— Так их, приятель — завопил Кирин. Он нащупал затвор, потайная панель в стене открылась, и он выскочил в образовавшийся проем на помощь толстенькому чародею.

Шеренга роботов со звяканьем приближалась к Темуджину. Пыхтя и отдуваясь, маг поднялся на ноги. Стержень вновь выплеснул электрическую молнию, вонзившуюся в сочленение на плече ближайшего автомата. Металлическая обшивка треснула, и рука отлетела в сторону. Изувеченный воин, пошатываясь, отступил и врезался в товарища сзади. Тот покачнулся, взмахнул руками, но не удержал равновесие и налетел на балюстраду. Тонкий резной мрамор не сдержал мощного напора, раскололся, и воин вылетел за ограждение. Со страшным скрежетом раздираемой стали он рухнул на плиты нижнего этажа.

Хотя у него болел каждый нерв, ныл каждый мускул, Кирин, не задумываясь, бросился на выручку чародею. Силовой хлыст действовал сравнительно медленно и не смог бы надолго сдержать массированную атаку шеренги закованных в сталь военных машин. К тому же по дворцу быстро распространился сигнал тревоги — несомненно, один из роботов связался по радио с командным пунктом дворцовой охраны. И снова раздался усиленный динамиками голос:

«Сбежавшие заключенные обнаружены на девятом уровне, в Белой ротонде на пересечении коридоров 9 — дельта и 11 — бета. При них силовое оружие, их атакует отряд номер 104. Всем подразделениям выдвинуться к ротонде с целью блокировать ведущие к ней коридоры».

— Рад видеть тебя целиком, парень, а не кусками, — выдохнул Темуджин, блеснув на Кирина голубым глазом. — Прошу прощения за переполох.

— Порядок! Эх, жаль, я без оружия. Один управитесь? Каола удерживает панель — там, за стеной, потайной ход…

— Так вот откуда тебя вынесло! А я-то голову ломаю! — Темуджин прервался, чтобы мощным ударом разнести на части робота из середины стальной шеренги. — Увы, я сильно сомневаюсь, что смогу удержать эти железки. Заряд в наших хлыстах тоже, знаешь ли, не безграничен.

— Скорей! — позвала их из темного провала девушка. — Азейра сейчас будет здесь!

— Отходим, док, — отрывисто бросил Кирин. — Держите их своей пушкой, не то…

— Остановись, землянин!

Холодный серебристый голос остановил его на полпути. Он повернулся, и глазам его предстало жуткое зрелище. В центре ротонды прямо из прозрачного воздуха возникал силуэт Азейры. Какое бы научное чудо древних не объясняло ее материализацию буквально из ничего, в любом случае это не было наваждением. Вот она, здесь, совсем рядом, во плоти и вне себя от гнева.

Неземную красоту ее, казалось, навсегда застывших зеленоватых черт сменила отвратительная гримаса дикой ярости. Глаза ее пылали ненавистью. Черные как смоль волосы, выбившись из-под маленькой изящной короны и разметавшись в стороны, образовали вокруг головы нечто вроде ореола черного пламени. Шелковое облегающее платье не скрывало мягких изгибов совершенного тела, на живом серебре ткани особо выделялись соблазнительные линии груди, бедер и талии.

Былого очарования, прежней влекущей к себе сирены — как не бывало. Перед ними была подлинная Азейра — королева-тиран Зангримара, в гневе — ужаснее обезумевшей богини, владеющая несокрушимой мощью. Кирин взглянул, и от жуткого вида разъяренной мегеры разом сник и пал духом.

Азейра вновь полонила его, лишив мужества силой своего колдовства. Внезапно сквозь пелену чар он различил мерное звяканье — это из коридоров выходили свежие легионы стальных воинов. Они оказались в ловушке, зажатые с трех сторон, в полной власти Королевы Ведьм. А у него нет лучевого пистолета! Разве может смертная плоть победить в битве с твердейшей сталью?

И вдруг в этом безвыходном положении, когда он был на грани полного отчаяния, в нем снова проснулось его таинственное второе «я». Волна потусторонней силы прошлась по его усталому, разбитому телу и страдающему от острой боли мозгу. Поток свежей энергии затопил каждую клеточку, каждый нерв и орган, вызывая в теле легкое, приятное покалывание. Мозг стал кристально чистым, мысли — четкими. Из темных глубин подсознания поднялась и завладела мозгом та же неведомая сила, которая раньше, несмотря на пляску нейронного бича, сумела сокрушить нексийца Пангоя. Беспредельная уверенность наполнила его до краев… «Может ли плоть победить в битве со сталью?»

И тут же вслух ответил себе:

— Нет, не может. Но можно сталь натравить на сталь!

Темуджин и Каола одновременно посмотрели на него удивленными, почти испуганными глазами. Кирин выпрямился, плечи его расправились. Немеркнущая слава богов, точно силовое поле, окружила его пылающим ореолом.

Ладонями вперед он протянул руки к подступающей орде стальных гигантов. Затем нанес удар.

11. ПОЕДИНОК В ВОЗДУХЕ

В первый миг, казалось, ничего не произошло. Но вдруг ряд воинов, подступавших со стороны противоположного коридора, дрогнул и остановился, будто в замешательстве. Над лязгающей сутолокой воздух наполнился тонким свистом десятков переговорных зуммеров.

Внезапно один из роботов повернулся и опустил сцепленные кулаки на голову стоящего сзади.

Электронные цепи замкнулись, и над головой воина взметнулся сноп искр. Мертвый колосс растянулся на полу, а его металлический убийца шагнул к следующей жертве. Каола, Темуджин и Королева Ведьм, потерявшие дар речи, во все глаза следили за неожиданным поворотом событий.

Отряд роботов на лестнице, который первым подоспел к Темуджину и на который также напал странный паралич, пришел в движение. Стальные руки поднимались и падали вниз, с невообразимым лязгом воины методично выполняли свою работу. Металлические гладиаторы в беспощадной борьбе пробивали телами балюстраду, под их массивными торсами трескались и разлетались в куски каменные плиты нижнего этажа.

Через считанные секунды стальная орда была ввергнута в яростную, разрушительную бойню. Ослепленные ненавистью, не замечая людей, воины нападали на своих недавних товарищей. Шум битвы был ужасен: стальные пальцы впивались в конечности и отрывали их; те, кто был вооружен булавами, обрушивали их на головы, пробивали закованные в сталь грудные клетки.

Обнаженные провода трещали, охваченные голубым огнем. Энергетические блоки оглушительно взрывались, разрывая тела на части. Маслянистый дым клубился над поверженными воинами.

Азейра застыла, пораженная. Никогда еще за долгие годы ее правления металлические легионы не выходили из-под ее контроля. Похоже, стальная гвардия вдруг разом сошла с ума!

— Остановитесь, идиоты! — крикнула она. — Я, ваша королева, приказываю вам — хватит!

Лязгающая орда обернулась на голос. Накал битвы начал быстро спадать, и скоро воины вновь двинулись вперед. Кирин, который один понимал суть происходящего, схватил разинувшего рот доктора и, дернув к себе, освободил дорогу цепочке марширующих воинов. Те протопали через ротонду мимо людей туда, где, взбешенная, стояла Азейра. За ее спиной, из устья коридора, выходил похожий отряд, по лестнице поднимался третий.

Азейра пронзительно закричала — она поняла, что сейчас будет; ужас вспыхнул в ее восхитительных глазах. Она судорожно схватилась за кристаллический скипетр, который, подобно изящной, в драгоценных каменьях игрушке, пристегнутый к поясу, висел у ее бедра. От его кончика оторвался поток зеленого с переливами пламени. Изумрудные жгутики хлестнули по приближающимся стальным колоссам, обвились вокруг конечностей, торсов. Несколько воинов упали, сраженные силой ее магического оружия, но основная масса продолжала неумолимо приближаться.

Рука робота швырнула королеву на пол, и десятки подбитых сталью ног растоптали, превратили в кровавое месиво прекрасное тело цвета жадеита. Зрелище было не из приятных. Темуджин содрогнулся, Каола смертельно побледнела и отворотила лицо. Даже Кирин не выдержал и отвернулся; он помрачнел, губы его были плотно сжаты. Больше он не смотрел на бесформенный алый сгусток, слабо шевелящийся под безжалостной поступью марширующих автоматов…

Он не знал, как именно ему удалось сделать это, но он послал в скопище роботов мощный энергетический пучок. Блоки, регулирующие поведение механизмов, не справившись с перегрузкой, перегорели. Лишенные разума, они стали подчиняться только последней полученной команде — убивать! И в своей слепой ярости воины сбили с ног и до смерти затоптали Азейру, Королеву Ведьм, правительницу Зангримара. Она мечтала с помощью стальных легионов безраздельно повелевать мирами Звездной Грозди. Что ж, теперь мирам некого опасаться…

Грохот от столкновения, когда одновременно сошлись три отряда роботов, многократным эхом отразился от сводчатого потолка ротонды. От жуткого лязга закладывало уши. И тот же шум доносился отовсюду. Похоже, пучок энергии, направленный против механических врагов, распространился по всей крепости. Все роботы, сколько их было во дворце, сошли с ума и сейчас нападали на все, что двигалось или проявляло иные признаки жизни.

Настало самое подходящее время покинуть арену бойни. Грохот стоял такой, что бесполезно было надрывать голос; поэтому Кирин просто указал рукой на дальний конец ротонды, где за мраморным портиком виднелся выход на балкон.

Обогнув сражающихся роботов, они добрались до балкона. Прямо под ними, где из крепостной стены выступало взлетное поле, Кирин увидел пустой флаер. В считанные секунды он помог Темуджину и Каоле перелезть через балюстраду и спустился на поле. Затем, спустившись сам, бросился к флаеру. К машине была приставлена охрана, но оба робота, забыв о долге, усердно превращали друг друга в груду металлического лома.

— Быстро! Надо выбираться отсюда, — бросил он, подсаживая девушку в кабину. Отдуваясь, маг-коротышка взобрался на низкую овальную плоскость летательного аппарата.

— Онолк, Марьяш и Таксис — повелитель копий! Парень, скажешь ты наконец, что такое ты сотворил там, в ротонде?

— Клянусь, и сам не знаю… накатило что-то, — удивленно ответил Кирин.

Внезапно выступ под машиной дрогнул, и все трое, не удержавшись на ногах, упали. Сетка трещин пробежала по мраморной поверхности взлетного поля. Над краем крепости у них над головами показались клубы дыма. Вся видимая часть дворца погрузилась во тьму.

— Похоже, вышла из строя центральная силовая установка, — буркнул он. — Живей! Сейчас не до разговоров!

Приказав Каоле и магу занять кресла в ряду по периметру кабины, Кирин прошел вперед, к месту пилота. Он уселся перед сверкающим пьедесталом из какого-то кристалла — точной копии того, какой они уже видели, когда их везли сюда с космодрома. Он очень надеялся, что за бурными событиями не растерял знаний по управлению кораблем, подсмотренных в свое время у робота-пилота. Быстрыми пальцами он ощупал поверхность сверкающего возвышения. Внутри полупрозрачного материала ожили, замерцали огоньки. Ага… теперь вот так… и еще… есть!

— Я полагал, не помешает знать, как управлять этой штуковиной, — вдруг да пригодится, — довольно улыбнулся он. — Потому и приглядывался, пока нас увозили от корабля. А сейчас держитесь.

Словно сухой осенний лист, подхваченный восходящим потоком, двадцатифутовый овал слабосветящегося пластика оторвался от взлетного поля и взмыл в воздух. Кирин повел корабль над городом; от резко взятой скорости ветер трепал волосы, на глаза навернулись слезы.

Занимался вечер. В хмуром небе тусклыми матовыми фонарями повисли восемь или девять лун. Вдоль извилистых улиц стальной метрополии слепо мерцали огоньки, а устремленные ввысь башни, издавая яркое свечение, отчетливо выделялись на фоне сгущающихся сумерек. Похоже, сумасшествие, охватившее роботов, не распространилось за пределы дворца: спускаясь к земле или паря высоко в небе, беглецы не заметили на широких проспектах и площадях каких-либо признаков хаоса или сражения.

Кирина волновал вопрос, удерживает ли по-прежнему его корабль невидимое силовое поле, что захватило их в плен. Ожил ли корабельный мозг, или он все еще в отключенном состоянии? Он поколдовал над браслетом, с помощью которого поддерживал радиосвязь с мозгом, но не получил ответа. На дальнейшие попытки не оставалось времени, ибо он увидел клином взлетающий в небо боевой отряд флаеров. Еще один поднялся с крыши длинного приземистого здания внизу, отрезая им путь к космодрому.

Каола с трудом удержала крик.

— Берегись, это периферийный патруль! — крикнула она.

Кирин мрачно кивнул:

— Вижу. И сдается мне, у нашего корабля нет вооружения. Док, как насчет хлыста? Остался в нем еще гостинец?

Темуджин с сомнением покачал головой:

— Заряд почти весь израсходован. Видишь ли, парень, он у меня недавно здорово потрудился. Силовые ячейки подзаряжаются сами — они извлекают энергию из космической радиации, но процесс восстановления требует времени. Нужен по меньшей мере час.

— Ну что ж, попробуем иначе! — Кирин прищурился, спасаясь от колючего ветра, и нагнулся, так что над краем кабины выступала одна голова. — Ну и повертимся сейчас… Держитесь крепче.

Первые флаеры ринулись в атаку, и тут их корабль с головокружительной скоростью почти отвесно взмыл вверх. Кирин прибавил мощность, и их вынесло над патрулем. Достигнув высоты в две тысячи футов, он выровнял аппарат и полетел прямиком к космодрому. Тот находился далеко за стальным городом, слишком далеко. Кирин понял, что им не успеть…

Погоня висела на хвосте и неумолимо приближалась. Он бросил быстрый взгляд через плечо и увидел, как у головного корабля что-то ярко сверкнуло. В тот же миг левее от них в воздухе разорвалась вспышка белого пламени. Флаер сильно тряхнуло. Он резко развернул корабль и нырнул вниз, под патрули.

Там он повторил разворот и помчался напрямую к посадочной площадке космопорта. Но патрульные корабли вовремя разгадали маневр и, чуть опустившись, взяли флаер с беглецами в кольцо. Их зажали со всех сторон. Дальше опускаться некуда — он и так едва не задевал коньки зданий. И ни малейшей надежды прорваться сквозь плотное прикрытие наверх. Его губы сжались в мрачной решимости. Все, конец. Теперь роботы без труда вынудят его сесть туда, где им удобно.

Эх, будь у него лучевой пистолет! Но его личное оружие осталось во дворце. Его забрали сразу при аресте, и с тех пор он его больше не видел.

Патрульные флаеры едва не садились им на головы — приказ снижаться. Он резко вильнул вправо, надеясь прорваться за оцепление.

Но роботы были начеку и точно просчитали его возможные действия. Отряд наверху немедленно развернулся и полетел в том же направлении; они двигались быстро и слаженно, как монолитная фаланга древних.

— Похоже, наша песенка спета, — кисло заметил Кирин.

И в эту секунду флаер слева вдруг превратился в ком оплавленных обломков. Вспыхнул ярко-красный огонь. Куски оплавленного пластика застучали по обшивке их корабля.

— Какого чер…

Взорвался тот, что прижимал их справа. Мимо пронесся хвост черного дыма, и все исчезло.

— Держитесь! — рявкнул он и направил корабль круто вверх, прямо в брешь, образовавшуюся на месте погибших врагов. Каким-то чудом ему удалось вырваться из капкана, прежде чем остальной патруль успел отрезать ему путь. Он очутился значительно выше их и мчался на полной скорости. Но вражеская эскадра наверняка уже на хвосте… а кстати, где они?

Он глянул вниз и увидел, как они один за другим разлетаются в куски. С каждым взрывом над очередным кораблем расцветал огненный цветок, увенчанный черным дымом, и новая порция расплавленного пластика проливалась на стальную столицу.

— Что происходит, парень? — Темуджин в изумлении разинул рот. Кирин пожал плечами, лицо его осветила радостная улыбка.

— Сам не знаю, но думаю, больше они не сунутся!

Так и случилось. Скоро последний из преследователей исчез во вспышке пламени, прогремел гром, и небо стало чистым.

Или… не совсем?

Внезапно на них наползла неясная тень. Пронзительно вскрикнув, Темуджин вытянул руку:

— Клянусь бородой Арнама, не твой ли там корабль, парень?

Кирин едва не свернул шею. Он не верил глазам — так и есть! Огромные черные формы почти растворились на фоне сумрачного вечернего неба. Глаз различал лишь какую-то призрачную громаду и тусклое голубое свечение от антигравитационных двигателей, удерживающих корабль над поверхностью планеты. Кирин нажал на кнопку браслета.

— Ты здесь откуда? Патрульные корабли — не твоя работа?

Знакомый механический голос ответил из динамика на запястье:

— Десять целых две десятых минуты назад я обнаружил, что силового поля, захватившего контроль над моими системами, больше не существует. Действуя согласно основной директиве Гамма — 2, я по собственной инициативе поднялся в воздух и в поисках вас начал осматривать окрестности. Затем я услышал ваш вызов и последовал на него. Я увидел, что вас преследует подразделение воздушных автоматов, из чего сделал вывод о необходимости срочного вмешательства. Используя вооружение малой разрушительной силы, я уничтожил их, прежде чем…

— Ладно, ладно, — проворчал Кирин. — Картина ясна. Я сейчас поднимусь к тебе. Оставайся на месте и, когда я подойду к борту, откроешь носовой шлюз.

Он выключил связь и повел флаер на высоту семь тысяч футов, туда, где дожидался своего хозяина изящный крейсерок. Затем, с помощью секундных включений двигателей, осторожно приблизился к борту. Стенка ушла вовнутрь, и в обступившей их темноте вдруг ярко засветилось нутро корабля.

Кирин помог Каоле перебраться на борт. Обычные на такой высоте резкие порывы ветра слегка раскачивали флаер, но опасность была минимальной. За ней и старина Темуджин, вечно сопящий и отдувающийся, протащил свое грузное тело сквозь круглый люк и тоже исчез внутри. Тогда Кирин настроил флаер на спуск и прыгнул в люк.

Стальная решетка пола шлюзовой камеры ударила в подошвы. Он выглянул наружу и успел заметить, как флаер, вильнув к северу, быстро тает во мраке.

— Прекрасно, корабль. Загерметизируйся и бери курс на Пелизон, — приказал он. Корабль молча подчинился.

Все трое были измучены напряжением последних часов, уставшие, разбитые, голодные. Но сейчас они находились в безопасности и могли снова заняться своим делом.

«Кажется, больше опасаться нечего, — угрюмо размышлял Кирин, — разве что планеты, кишащей помешанными на убийствах карликами Смерти».

12. МРАЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Заработали двигатели. Тусклый, цвета охры шар Зангримара съежился, качнулся в сторону и растворился в черной бездне, заполняющей вакуум между звездами. Планета Королевы Ведьм затерялась во тьме, пропала, словно ее и не было.

Корабль опробовал свои системы и невозмутимо сообщил, что силовая ловушка, изменившая курс и затащившая их глубоко в область созвездия Дракона, не нанесла сколько-нибудь ощутимого урона. Временный захват контроля над системами управления не нарушил их работоспособности.

Выйдя за плоскость эклиптики, корабль сразу нырнул в «Бездну»— так звездолетчики окрестили состояние математического парадокса, искусственного субконтинуума, в котором законы, определяющие поведение материи и энергии, значительно отличаются от действующих в обычном космическом пространстве. В нем скорость света уже не является предельной, что, с небольшими уточнениями в теории Эйнштейна, сделало возможным осуществлять межзвездный перелет за относительно короткий срок. Так, путешествие от Зангримара до Пелизона заняло бы, при обычной скорости крейсера, не более нескольких часов.

Бесспорно, это было удобно. Но сейчас Кирин не испытывал желания подстегивать время. Он был истощен, телесно и психически, и, прежде чем браться за новую задачу — а кража «Медузы» из Железной Башни была делом далеко не заурядным, — ему требовалось основательно отдохнуть.

И не ему одному. Они все пребывали в одинаковом состоянии, и добрый отдых пошел бы только на пользу. Вот почему, передав навигационные функции в умелые, так сказать, руки корабельного мозга, они без остатка предались покою, нежась под душем и чувствуя, как шипящие мыльные струи уносят с водой из ноющих мышц боль и усталость. Затем последовал обильный завтрак; корабль явил собой щедрого хозяина, и стол ломился от вкусностей, извлеченных из вакуумных хранилищ на корме. Скворчащие бифштексы из мяса буфодона с винным соусом и зелеными фангалонийскими грибами на гарнир, горки тушеных овощей, салат из сочной свежей зелени, горшочки с чем-то горячим и черным, но удивительно вкусным — казалось, этому не будет конца.

После еды прошло всего несколько минут, а старина Темуджин уже блаженно похрапывал в одной кровати, Каола, свернувшись калачиком, забылась тяжелым сном на ругой; тогда и Кирин, с удовольствием вытянувшись на вместительном пневмокресле, наконец позволил себе соснуть.

Во сне он опять погрузился в глубины подсознания, в свой новый, необычный мир.

Кирин всегда трезво смотрел на вещи. Вот уже дважды его мозг проявлял поразительные способности, каких он прежде за собой не замечал. Случилось нечто экстраординарное, что не укладывалось в привычные рамки и причиной чего — он был уверен больше чем наполовину — послужил жестокий метод дознания, примененный нексийским колдуном.

В то время как его все дальше относило по просторам сна, он продолжал раздумывать над своими странными ощущениями. Он кое-что знал о свойствах человеческого разума и его загадках. Например, он знал, что человек использует лишь небольшую часть своего мозга. Его разум — это ажурная паутинка ячеек памяти, каждая из которых — нечто вроде набора электрических импульсов. Но сам мозг представляет собой орган, состоящий из нервов и клеток. Действуя подобно химической батарее, он накапливает и генерирует электрические импульсы, обеспечивая тем самым процесс мышления. Назначение некоторых долей этого органа известно: они действуют как нервные центры и осуществляют контроль над важнейшими функциями жизнедеятельности организма. Вместе с тем обширные зоны мозга, казалось бы, не имеют никакого назначения. Или, говоря точнее, их назначение до сих пор не выяснено.

Многие тысячелетия ученые, занятые изучением удивительного феномена под названием «мысль», бились над вопросом, для чего человеческому мозгу это обилие, на первый взгляд, совершенно бесполезных нервных клеток. Некоторые великие умы утверждали, что ответ следует искать в далеком прошлом, что якобы древний человек по сравнению с человеком современной эпохи обладал также другими или гораздо более развитыми из тех, что сейчас известны, чувствами. К «утерянным» чувствам и способностям, по их мнению, могли принадлежать такие, как психокинез — иначе говоря, перемещение материи одной силой мысли; телепатия — общение между людьми напрямую е помощью мысли; или телепортация — транспортировка объектов через огромные пространства без применения физической энергии.

Эти любопытные «таланты дикарей» встречаются и поныне, хотя и чрезвычайно редко. Поэтому постулат, что когда-то в давно забытую эпоху человек обладал такими свойствами, неизменно встречал серьезные возражения. Для подобных психических способностей человеку потребовалось бы иметь в мозгу соответствующие нервные центры, вроде тех, что отвечают за более приземленные чувства: зрение, слух, чувство координации и так далее. «Таланты дикарей» за бесчисленные тысячелетия могли полностью отмереть, но, с другой стороны, за чуждое мозговое вещество можно было бы принять нервные центры в том случае, если считать их физическими рудиментами утраченной силы. Косвенным подтверждением служило и то, что в теле среднего человека есть органы, более не используемые в процессе жизнедеятельности, — например, червеобразный отросток. Как точно отметил один древний мудрец, «органы имеют привычку переживать свое время», что, кстати, справедливо и по отношению к самим мудрецам.

Это то, что касается научных теорий. Однако оккультизм объяснял это явление иначе. По утверждениям оккультистов, события из жизни записываются в нервных клетках, и человек постоянно как бы просматривает миниатюрную запись своих жизненных воспоминаний, пока однажды не выходит на те, что достались ему в наследство от предков, иными словами, на совокупный опыт прошлых поколений или на генетическую память, размещенную в тех самых «бесполезных» зонах.

Но Кирина уже не занимали ни эта, ни какие-либо иные загадки мозга. Он глубоко спал. И во сне увидел подтверждение именно оккультной теории.

Ибо вместе со сном к нему пришли видения.

Казалось, во сне он все глубже погружается в самого себя. Неведомыми, призрачными путями входил он в ту сокровенную цитадель, которая называется подсознанием. Здесь залегал многослойный осадок мыслей, ощущений и воспоминаний, давно забытых на поверхностных уровнях разума. Воспоминания из раннего детства, из младенческого возраста, вплоть до расплывчатых импульсов, записанных в период, когда он находился в утробе матери.

Он миновал их и прошел под покрывалом тьмы. Стремительные образы вихрем закружились вокруг него, мимолетные видения картин и лиц, сопровождаемые звуками и ощущениями. Они проносились настолько быстро, что он едва успевал ухватить формы и суть.

То были записи из жизни его отца и матери там, на далекой старинной Земле.

Все дальше, все глубже…

Он перебрал воспоминания из многих жизней, сотен жизней, жизней своих прямых предков. Он разглядывал их одну за другой, поколение за поколением, столетие за столетием, точно просматривал микрофильм.

Вот позади уже тысячи. Картинки мелькали с быстротой молнии, и во всех видениях его неотступно преследовала крохотная блестящая точка — его собственное «я»…

Гигантский гриб желто-алого огня, подобно рассерженному великану, вздымается над островом Манхэттен, своей громоподобной поступью сравнивая с землей небоскребы. Воспоминание всеобщего апокалипсиса, названного «Тридцатишестиминутная война»…

Темные очертания проносящихся в небе над долиной Чонг-Ходонг вражеских МИГов… осколок с памяти далекого предка, воевавшего в Корейскую войну.

Французская деревушка, мирно дремлющая весенним утром. В придорожной пыли о чем-то сердито кудахчут куры. А с востока из-за березового перелеска доносится слабое уханье орудий. Усталые, потрепанные легионы кайзера упорно продвигаются к Парижу…

Рев пушек и дробный топот копыт. В пыли жаркого солнечного полудня сверкают стальные сабли. За рявкающими пушками крестьянские лица русских, изумленно взирающих на эскадроны кавалеристов, несущихся прямо на огонь батарей. Раскрасневшиеся, возбужденные, орущие — лорд Кардиган ведет «Летучий отряд» в пасть смерти…

Вот темп усилился. Быстрее замелькали видения…

Небеса над Лондоном налиты красным. Ряды согбенных фигурок покидают по мостам город, унося на спине впопыхах собранные скудные пожитки. Этим утром выехал король Чарльз со всем двором. А в городе бушует Большой Пожар…

Под яростными порывами ветра бьется и жалобно скрипит размалеванная деревянная вывеска. Дождь со снегом ударяет в окна старой, приземистой харчевни. Но внутри на решетке полыхает веселый огонь, отбрасывая на стены огромные черные тени, и бородатые люди в грубых шарфах и измазанных накидках, кивая и улыбаясь, собравшись в круг, слушают Бена Джонсона. Из дальнего угла молодой Эдмунд Спенсер, бледный, с заплетающимся языком, спросил еще подогретого эля и тут же склонился над столом, спеша записать вдруг пришедшие на ум строчки…

Быстрей, еще быстрей! Словно большие крылья бьют по воздуху — вверх, вниз, во тьму, на свет…

Серое дождливое утро. Рыцари в забрызганных слякотью плащах и кольчугах, покрытых пятнами ржавчины. Под нечесаными бородами и, слоем грязи смотрят бледные напряженные лица. В глазах застыл ужас, губы шепчут слова страшных проклятий, а перед ними на земле не человек, а рыжеволосый лев, неподвижный, из правого глаза зловеще торчит стрела. Гарольд Годвинссон мертв… саксонское дело проиграно… и королем будет Вильгельм-нормандец. Стоя коленями в жидкой грязи, они беззвучно рыдают над телом своего повелителя…

Завывая как сумасшедшие, с сухопарыми жилистыми телами, вымазанными чем-то голубым, пикты волнами накатываются на мощные стены, ползут, карабкаются вверх, навстречу остриям римских мечей. Люций Альбионский смачно выругался и рыкающим голосом отдал приказ. В ясном холодном воздухе прозвучал рог, и войска подкрепления на сырой глинистой дороге прибавили шаг. «Эта битва обещает быть длинной и кровавой, — думал пожилой усталый римлянин, — но и она когда-нибудь кончится. Только что толку? Рано или поздно стена Гадриана падет, падет и империя… тогда во имя чего мы сражаемся и умираем на этих туманных равнинах варварской Каледонии?..»

Полыхание золотого шлема в первых лучах солнца! Легионеры в красных плащах идут сомкнутыми колоннами, покачиваясь в такт и бряцая доспехами, чтобы сразиться с бородатыми дикарями. Сидя на вороном жеребце, патриций Сципион Африканский холодно улыбнулся. Он доволен. Ненавистный правитель Карфагена побежден; все, что они могут выставить против железной силы непобедимого Рима, — это кучка местных дикарей. Скоро блистающая африканская столица падет, и это будет величайшим триумфом молодого Рима. Тогда откроется прямой путь к основанию империи, и ничто не сможет помешать ему установить господство над миром…

Непроглядная ночь, черные крылья легли на хмурые улицы древнего Вавилона. Все спят: и побежденные персы, и их неустрашимые завоеватели македонцы, до отвала наевшиеся на пиру в честь победы. Только в одном дворцовом окне горит масляная лампа — там над древними рукописями склонился, что-то нашептывая сам себе, время от времени шурша листами, молодой воин, едва переступивший порог юности. Вот он отхлебнул красного вина и, придвинув ближе к огню рисованную на пергаменте карту, снова принялся ее тщательно рассматривать; язычок пламени золотом играл нашего рыжих волосах… Ага, это путь в земли индусов… и когда гордые гангариды падут перед ним на колени… потом дальше в сказочный Катай до самого края земли… и тогда Зевс, его отец, отведет ему место в сонме бессмертных богов, ибо своими подвигами он превзошел всех, когда-либо живших в этом мире… пламя задрожало и ослабло, но он этого уже не видит, ибо юное тело слабо и быстро устает. Спит юный Александр; утомленный днем, он мечтает во сне об ослепительной славе, не подозревая, как не подозревают его друзья и враги, что он уже обречен…

Еще быстрей! Так быстро, что не поспевает мысль, тысячи жизней в мгновение ока…

В полной тайне его выносят из дворца, сложенного из обожженного кирпича, и по реке с густо поросшими тростником берегами везут к скрытому склепу. Там уже все готово. Его несут вдоль рядов низкорослых смуглых людей, одетых в полотняные юбки, и те склоняют перед ним свои бритые головы, как склоняет под ветром налитые колосья пшеница. Высокими в унисон голосами они начинают читать нараспев вечные священные слова:

«Да упокоится он в Западной Горе, чтобы свободно выходить на землю и смотреть на Солнце, и пусть будут открыты все дороги праведной душе, что пребывает сейчас в царстве Мрака! Да будет одарен он милостью входить в наш мир, чтобы, вселяясь в душу человека, нести дары Тому-кто-из-потустороннего-предела и жертвы приносить Ре-Гору, Некбет и Гатору, Богине Воздуха, Принцессе Злых Пустынь, Озирису, Большому богу, Анубию и Господину Алых стран, за что да одарят они его блаженством, вдыхать прохладу Северного ветра!»

Так мумия Нармера Льва, того, кто силой своего меча воссоединил Верховья и Низовья, нашла последнее убежище в потайном склепе. Первый фараон Египта, пройдя сквозь тени, вступил в солнечный свет богов.

И наконец, в однообразной череде воспоминаний из доисторических эпох он вдруг увидел Его, сверкающего и величественного. Словно Дух Пылающего Золота высился Он среди мрака.

Он заговорил, тихо, спокойно, как говорят шепотом, но в его голосе наряду с миром слышались мощь, непобедимая молодость и пыл, перед которыми оказались бессильны все немыслимые тысячелетия его призрачного существования.

— Я Валькирий, — тихо заговорил он. — Властители Жизни и Смерти изгнали меня из Вечности в мир Времени за преступление, о котором тебе ведомо. Я прожил десять тысяч раз по миллиону жизней, переходя из мира в мир, из тела в тело; мне предстоит еще пережить бессчетное количество перевоплощений, и так будет до тех пор, пока я не выполню поставленной передо мной задачи. С твоей поддержкой, о Кирин, я искуплю свой давний грех…

Казалось, что в окружении расплывчатых теней подсознания, среди обломков и обрывков навсегда забытых жизней, в глубинах странных, не очерченных во времени видений, не могло остаться места удивлению. Но Кирин, напротив, был поражен. Подумать только, он стал хозяином у бога! До чего нелепая мысль, и в то же время — до чего точная! И разве этот бог — не тот же вор?

— Уже давно меня гнетет усталость от этой серой и однообразной жизни смертных, — тихо продолжал голос. — Одна жизнь сменяется другой, и каждый раз один и тот же скупой набор эмоций, немногих и ущербных чувств и ограниченных возможностей. Человеческое тело для бессмертного — не более чем ветхая, грязная тюрьма. Поэтому я уходил в глубины, разума моих хозяев и там мечтал о былой славе… и о славе грядущей.

Взметнулись ли на миг чуть выше тусклые огни? Или же то был блеск ушедшего величия, вспыхнувший в призраке изгнанного божества? Кирин не мог сказать наверняка.

— Скоро ми войдем в Башню, ты и я. Я помогу, но многого не жди, ибо за вечность заточения моя сила вытекла по капле, к тому же я истощен потерей энергии, что вложил в тебя, хотя о том и не жалею. А потому, Кирин, будь начеку и ступай осторожно: отныне я смогу прийти на помощь только раз.

В душе его нарастал смутный протест. Как объяснить этому доброму, скорбному, усталому созданию, что он вовсе не собирается расставаться с «Медузой»? Как обнажить перед увечным ангелом свой стыд, название которому — алчность? Он мучительно подбирал нужные слова, как вдруг почувствовал, что сон оставляет его. Нет, не сейчас…

Он вдруг почувствовал, как кто-то осторожно трясет его за плечо, открыл глаза и увидел старину Темуджина, с улыбкой щурившегося на него сверху вниз. Вместе со зрением вернулся слух.

— Просыпайся, парень, — сказал маг. — Приехали! В телескопе — Пелизон!

13. ЗАРЛАК ВСТУПАЕТ В ИГРУ

Глубоко под землей, в мрачной, вырубленной в скале комнате, освещенной холодным сиянием немеркнущих ламп, за огромным столом из черного дерева сидел в одиночестве сухопарый человек.

Он был одет во все черное. Черный переливчатый шелк рукавов легким шуршанием отвечал на каждое движение руки, листающей страницы древней книги, которая лежала перед ним на столе. Вспыхивали и гасли блестки драгоценных камней, вшитых по складкам просторной сутаны, скрывавшей человека от чужого глаза.

Вместо лица — темный овал маски под выступающим далеко вперед капюшоном. Остались одни глаза — серые, со взглядом холодным, точно лед, и в то же время жарким, как огонь. Неподвижной тенью он навис над испещренным рунами листом старинной рукописной книги, и казалось, во всей этой зловещей фигуре остались жить одни глаза. В них полыхал яростный огонь неукротимой энергии. В пристальном взгляде угадывалась бесчеловечная жестокость, которая, однако, не могла затмить безудержную жажду власти.

Книга, над которой склонился этот закутанный в черное человек, пережила многое и многих. Тысяча веков миновала с тех дней, когда рука неведомого переписчика покрывала витиеватыми иероглифами эти пожелтевшие, в паутинке тончайших морщинок кожаные листы. Книга, лежавшая перед ним на массивном столе, была старше, чем летопись человечества. Речная глина, из которой люди однажды слепили кирпичи, чтобы потом возвести из них стены Ура в Чалдизе, еще пребывала в первозданном состоянии, когда на эти высохшие, ломающиеся от неосторожного прикосновения листы ложились первые значки. Блоки пирамиды Хеопса еще спали в теле скал, стоявших вдоль долины Нила. Огромная сверкающая стена льда, что, перемалывая все на своем пути, пришла с бескрайнего, таинственного севера, лишь недавно отступила в свои исконные пределы. Человек находился в возрасте младенца, он только-только шагнул на низкую ступеньку, отделявшую его от зверя, едва встал на ноги, освоил самые примитивные орудия труда. Аура почти физически ощутимой изначальной древности окружала старинную книгу, сквозь сотни тысячелетий она пронесла в себе пыль неторопливого времени.

Но что бы ни пытался отыскать человек в сутане в этом своде древней мудрости, все ускользало от него. С тихим проклятием он закрыл книгу и оттолкнул ее в сторону, затем откинулся на спинку богатого, как трон, стула и предался размышлениям; его голодные, с блеском холодной ярости глаза устремились в непроницаемый сумрак подземной комнаты.

Слабый звук за спиной. Сталь звякает о сталь. Похожая на клешню рука в наростах отодвигает темную гардину. За ней черный провал — вход в коридор. Из темноты в комнату ступает карлик, облаченный в стальные доспехи. Фантастические на вид доспехи разрисованы извивающимися драконами и оскаленными дьявольскими мордами. Из-под сплошного покрова стали виднеются лишь отвратительные руки и желтоватое с лягушачьими чертами лицо.

Он был невероятно безобразен. Не рот, а безгубая прорезь, глаза — три пылающие щелки, полные злобы и хитрости. Голова начисто лишена волосяного покрова.

— Хозяин! — проквакало существо. Человек в сутане обернулся.

— Говори! — хрипло приказал он.

— Мы потеряли связь с Пангоем, — сказал карлик Смерти. — Его передатчик замолчал в третьей четверти часа Жабы.

— Мертв или без сознания?

— Мертв.

Слово эхом отдалось от свода и угасло до невнятного шепота. Лицо в черной маске надолго задержалось на карлике, глаза излучали серый мертвящий холод. Зарлак, повелитель карликов Смерти, король Пелизона, переживал редкое чувство горечи от постигшей его неудачи. Старинная книга, которую он так тщательно изучал и, отчаявшись, оттолкнул от себя, была его последней надеждой. Все время, что он пробыл в этом пустынном мире, населенном дикарями, им двигала одна мысль — любыми способами разгадать тайну Железной Башни. Он просмотрел все полуистлевшие рукописи, так или иначе затрагивающие культ Смерти, — тщетно. Он раскопал все старинные слухи и сплетни — результат тот же. В конце концов в поисках ключа, который отворил бы ему охраняемые демонами и заклятиями ворота Башни, он обратился к древним Книгам Власти, но книги обманули его. Неудача с Пангоем на Зангримаре принесла новые огорчения. Сейчас маска скрывала под собой лицо, изборожденное морщинами, обезображенное яростью и бессильной злобой. Но в темных зрачках светили звериная ненависть и жестокость. Еле заметно вздрогнув, карлик отвел глаза — он не в силах был вынести этот горящий взгляд.

— Подай мне записи! — приказал Зарлак.

Карлик молча протянул своему хозяину моток пластиковой ленты с черными волнистыми полосами по серой поверхности. Всматриваясь в них, Зарлак начал медленно протягивать ленту между пальцев, затянутых в черные перчатки.

— Последние записи показывают, что он застал в своих покоях какую-то девушку-рабыню, — осторожно заговорил карлик. — Он попытался допросить ее, но в это время внезапно проснулся землянин, и между ними произошла схватка. Похоже на то, что землянин Кирин убил Пангоя…

— Глупец, я и сам могу прочесть телеметрию! — Зарлак скрипнул зубами. С глухим рычанием он отбросил ленту. Пангой представлял огромную ценность. Нексиец так никогда и не узнал, что, прежде чем он прибыл на Зангримар, в его мозговую ткань хирургическим путем были вживлены телепатические рецепторы. Колдун не подозревал, что работает на Зарлака, короля Пелизона. И вот его невольный шпион убит, а он так и не проник в тайну Железной Башни.

Карлик — его звали Вулкар — незаметно пододвинулся ближе.

— Что же теперь будет, хозяин? — прошептал он. Холодный взгляд Зарлака по-прежнему сверлил густые сумерки.

— Теперь землянин, конечно, явится сюда, — сказал король. — Если только сумеет вырваться из когтей Королевы Ведьм живым и вернуть свой корабль.

— Разве это возможно? Королева такая сильная… — с сомнением в голосе протянул Вулкар.

— Пангой тоже был сильным, — грубо оборвал Зарлак. — Его власть над разумом не имела границ — вот почему великие колдуны Некса первым послали на Зангримар именно его. Только такой человек, как он, сумел бы разрушить планы Азейры, прежде чем та ввергла бы половину галактики в пучину войны. — Невидимая улыбка тронула скрытые маской губы Зарлака. — Но несмотря на все свое могущество, глупец не устоял перед чарами женщины. Он безнадежно влюбился в королеву… а та, зная, каким мощным оружием является власть над разумом, приняла его к себе на службу. Она не знала, равно как и он, что его мозг передает мне все, что видит и слышит ее поклонник. Вулкар злорадно захихикал.

— А ведь эту любовь устроили ему вы, хозяин!

— Ты прав. — Зарлак усмехнулся. — Это была мастерская работа. В то время я посещал младшую ступень школы колдовства на Нексе. Когда стало известно, что с миссией пошлют Пангоя, я заманил его в свою комнату и там вживил в мозг телепатические рецепторы. А заодно внушил ему под гипнозом, чтобы он возжелал ведьму и пал бы под ее чарами. Я рискнул в надежде, что в Азейре осталось достаточно от женщины, чтобы ей льстило слепое обожание, и что поэтому она скорее приблизит его к себе, чем убьет. Все шло хорошо, как вдруг является землянин и каким-то непонятным образом побеждает колдуна…

— Так вы считаете, что этому Кирину удастся сбежать с Зангримара?

Король кивнул:

— Если в нем достало силы сокрушить нексийца, у него есть все шансы вывернуться из цепких лапок Королевы Ведьм. И тогда он непременно прилетит на Пелизон.

От слов хозяина в голове закованного в сталь человечка с трудом зашевелились мысли. Карлики Смерти охраняли Железную Башню с фанатизмом, закаленным в веках; ни один пришелец не имел права проникнуть в Башню — всех, кто настаивал, убили. Но Скрытный, приманив к себе Вулкара, отвратил его от древних обетов и подчинил своей воле. Сердце карлика точил червь жадности и страсти; тонко сыграв на алчности, Зарлак сумел накрепко привязать его к себе и лишь тогда посвятил в свои тайные планы.

Вулкар оказался ценным союзником. Обоими владело одно желание — похитить сокровище Железной Башни и, заполучив сердце демона, установить свое господство над множеством миров. Вулкар исходил слюной всякий раз, как вспоминал, что хозяин обещал ему золото и женщин… земных женщин!

— Если он явится, что будем делать, хозяин?

— Расставим силки и поймаем птичку, — ответил король Пелизона.

— На пути к Башне?

Скрытный презрительно рассмеялся. Голос его упал до тихого вкрадчивого мурлыканья:

— Конечно нет, идиот! Только после того, как он украдет «Медузу» и выйдет из Башни!

Коварство, сквозившее в голосе хозяина, тронуло струны в душе Вулкара. В безудержном веселье маленький карлик Смерти принялся скакать по мрачной комнате, то и дело подпрыгивая и тихонько повизгивая от восторга. И, как бы вторя ему, укрытую сумраком подземную комнату наполнили раскаты хриплого демонического смеха…

— Мне это не нравится, парень. Совсем не нравится! — пропыхтел Темуджин, с трудом волоча ноги за Кирином и девушкой. Серая опаленная пустыня мало годилась для ходьбы, и сандалии старого мага поминутно вязли в мелких колких кристаллах. В темном пустынном небе лениво клубились испарения.

Кирин тоже хмурился. Положение — туманнее не придумаешь. Его не раз предупреждали, что карлики Смерти несут охрану вокруг Башни со всем коварством и усердием, какими одарила их природа. Но если так, то куда они подевались?

Вынырнув из Бездны, корабль Кирина занял орбиту на значительном удалении от Пелизона. Они подкрадывались, точно воры, потихоньку, укрыв корабль за плотным полем — надежной защитой от радаров. А на экранах перед ними плыл Пелизон — угрюмого вида сфера, покрытая серым в крупных складках камнем, безжизненные берега которой омывают темные безымянные моря. Пользуясь мгновенными вспышками двигателей ориентации, они медленно снижались, огибая планету, как вдруг горизонт впереди загорелся, и яркая полоса дневного света прорезала унылое плато.

Внизу — ни патрулей, ни стационарных станций обнаружения. Пусто. Это было уже не просто странно — это настораживало.

В полной тайне они опустились на ночной стороне. Никаких признаков тревоги. Разведка из стратосферы не зафиксировала ни лагерных костров, ни племенных поселений, ни каких-либо иных скоплений аборигенов. Железная Башня, никем не охраняемая, в одиночестве стояла посреди каменистого плато под затянутым туманом небом. Странно…

Они осторожно опустились на землю и пешком отправились к подножию Башни. Одно из двух: или их меры предосторожности обманули внимание карликов Смерти, или система охраны вовсе не такая плотная, как они полагали…

Внезапно Каола, судорожно вдохнув воздух, схватила Кирина за руку; другой рукой она молча указывала вперед.

Небеса прояснились.

Резкий ветер порвал в клочья и отогнал покрывало испарений. Ледяным холодом замерцали звезды, ровное сияние нескольких лун окрасило голый камень пепельным цветом.

Перед ними, уходя вершиной в обнаженное небо, вздымалась громада Железной Башни.

Быстро оправившись от удивления, Кирин не мешкая приступил к делу: затаив дыхание и покусывая верхнюю губу, начал тщательно изучать на глаз легендарное сооружение.

Она оказалась ниже, чем он ожидал. Хотя землянин не мог сказать наверняка, что именно он ожидал увидеть, — возможно, что-нибудь величественное, ажурное, невероятно высокое, что поражало бы воображение. Но он ошибся.

Башня представляла собой ступенчатую пирамиду, построенную в девять уровней. Приземистая, как бы припавшая к земле, и монолитная, с обводами, окутанными легкой дымкой, она, как рукотворная гора, выступала из скалистого плато, нарушая собой унылое однообразие ландшафта.

Больше всего Башня напоминала мрачную тюрьму. На вид — настоящая крепость, одни углы и стены. В мертвенно-бледных лунных покровах она вовсе не выглядела заключенной в железный панцирь. У нее не было ни глянца, ни блеска, присущих металлу. Скорее, материалом послужил какой-нибудь пористый камень, напоминающий лаву, грубый и прочный.

Она высилась над равниной, ступень за ступенью уходя в ночное небо. От нее веяло чем-то зловещим. Казалось, некая наводящая ужас аура зла обволокла Башню сверху донизу. При виде ее очертаний сердце наполнял липкий страх!

Все трое молча взирали на массивную пирамиду, вознесшую свои ступени посреди пустынной равнины. В каменном здании ощущалось нечто чужеродное, нечто не поддающееся объяснению. Неосознанно они понимали, что сооружение, которое неясно вырисовывалось перед ними в ночи, не могло быть творением рук человеческих, хотя ни один не смог бы выразить словами, откуда в них эта уверенность.

Итак, они смотрели на Башню. Кирин — сузив глаза, оценивающим взглядом, с губами, тронутыми ироничной полуулыбкой; Каола, льнувшая к его руке, подняла бледное лицо, на котором лежала тень недоброго предчувствия и страха; что касается доктора, то он таращился на пирамиду, широко раскрыв от изумления рот. Но вот его губы снова пришли в движение.

— Говорю тебе, парень, — сипло зашипел он, — мне это не нравится — слишком уж тихо. Я носом чую ловушку!

Кирин передернул плечами, точно сбрасывая с себя предчувствие тревоги и близкой опасности, навалившееся на него в первый же миг, как он увидел Башню.

— Хватит об этом. Вперед, и держите ухо востро, оба!

Они продолжили путь. Время от времени Кирин озадаченно поглядывал на левое запястье. Там его руку плотно обхватила кожаная лента. Тускло светились фосфоресцирующие циферблаты. Принцип работы миниатюрного детектора был чрезвычайно прост: с помощью узконаправленного луча он улавливал источники тепла; его чувствительность была такова, что он фиксировал любое проявление теплокровной жизни, все, превышающее размерами кошку. Кирин то и дело обшаривал равнину лучом — стрелки так и не шелохнулись. Охраны не было.

Во всяком случае, охраны, созданной из плоти и крови.

И снова — к Башне! Чем ближе они подходили, тем огромнее она становилась. На расстоянии ее размеры казались вполне умеренными — приземистое на вид сооружение, нечто вроде крепости или гробницы. Но сейчас, когда они оказались почти рядом, только сейчас начали вырисовываться ее истинные размеры. На смену удивлению пришел благоговейный страх. В конце концов, спустя еще час, они стояли у самого основания и, значит, могли получить исчерпывающее представление о ее пропорциях.

Квадратная по форме, Башня имела длину стороны больше мили и была почти полмили в высоту. Никогда прежде Кирин не слышал — и тем более не видел — такого гигантского монолитного здания; рядом с ней даже цитадель Азейры там, на Зангримаре, выглядела бы карликовой, а ведь то было не одно, а целая группа соединенных между собой сооружений.

«Воистину, — думал он, задрав голову, — только богу под силу отгрохать такую штуку».

Но что поражало больше всего, так это ее конструкция: она была построена не из отдельных, пусть и массивных блоков, но из цельного куска скалы! И этот камень — шероховатый, серый, пористый, который послужил для нее материалом, — Кирин впервые такой видит. Он провел ладонью по его поверхности — похож на металл, такой же плотный и прочный. Приложи он все силы, ему и крошки не отколупнуть от его шероховатой поверхности.

На вид камень казался оплавленным, как после мощного взрыва. Похоже, страшное пламя прошлось по нему в незапамятные времена. Вся поверхность была усеяна щербинами и оспинами, как у шлака или вулканической лавы.

Может быть, Бог отлил ее из расплавленного камня?

Прямо перед ними зияла черная пасть входа.

Охраны по-прежнему не было. Ни часовых, ни датчиков. Он снова пошарил вокруг тепловым детектором. Ничего. Но от этого тревога и напряжение лишь усилились. Что-то здесь не вяжется. Даже очень не вяжется. Должна же быть охрана…

— Все, пошел, — буркнул он.

Девушка взволнованно посмотрела на него:

— Думаешь, стоит рискнуть?

— Уверен. Я выучил все карты наизусть. Я знаю каждый фут ее переходов. И лучше мне отправиться сейчас, чем дожидаться, пока здесь объявятся карлики Смерти. Похоже, мы прибыли в ночь, когда они взяли выходной! — Он слабо усмехнулся на свою не совсем удачную шутку. Честно говоря, ему было не до смеха — очень уж неуютно себя чувствуешь, стоя перед черным провалом, ведущим в глубь дьявольской каменной гробницы, которой стукнуло ни много ни мало, как полсрока Вселенной. А если совсем начистоту, то он в последний момент просто испугался и лишь немалым усилием воли подавил в себе страх, загнал его в глубь души. А еще Кирин понимал, что чем дольше он здесь простоит, тем труднее будет войти. Так что надо было решаться, пока окончательно не разболтались нервы.

Темуджин тронул его за рукав:

— Слушай, парень, давай забудем… Ну ее к Хаосу, эту «Медузу», и с нею все божественные замыслы Тревелона! Лучше уберемся отсюда подобру-поздорову, пока шкура цела и мозги на месте. Это проклятая планета, сущая обитель Зла!

Вор помотал головой:

— Не выйдет, док, даже не пытайтесь отговорить. Я должен сделать это, и сделаю. Ни один вор не смог выкрасть «Медузу». Но может быть, мне удастся поломать эту традицию…

И, круто повернувшись, он зашагал к Железной Башне. Он так и не оглянулся. Через мгновение его поглотила тьма.

— Думаете, у него получится? — спросила Каола. Старый маг пожал плечами.

— Одним богам ведомо, девочка, — ответил он и глубоко вздохнул. — Но если кому это и по плечу, так Кирин как раз такой парень.

— А нам что делать — сидеть и ждать, пока он не покажется? — Девушка бросила тревожный взгляд на мрачный ландшафт вокруг, на залитую лунным светом каменную гору, на хмурое небо, с которого холодно мерцали далекие равнодушные звезды. Она поежилась. — Не знаю, мне почему-то не по себе, будто на меня кто-то смотрит!

Темуджин похлопал ее по руке:

— Пустое, девочка! Расслабься и ни о чем не думай. Все будет хорошо, обещаю тебе. А нам не остается ничего, кроме как ждать. Неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем Кирин доберется до комнаты с сокровищем. Надо набраться терпения. Вот увидишь — он вернется.

И вдруг — холодный насмешливый голос у них за спиной:

— Подождем его вместе. — Они обернулись — Зарлак! Затем — небрежно сопровождавшим его карликам Смерти:

— Взять их!

14. ИГРА СО СМЕРТЬЮ

Кирин двигался вперед в полной темноте. Некоторое время коридор вел прямо, в глубину созданной богом горы, чей камень был тверже железа. Портал постепенно отдалялся, и скоро от него остался прямоугольничек слабого света. Внезапно ход круто свернул вправо, и портал скрылся из виду. Дальше ничто не нарушало тьмы.

Сейчас, когда он наконец-то очутился внутри Железной Башни, его страхи и недобрые предчувствия прошли сами собой. Это был прежний Кирин — уравновешенный, расчетливый, готовый к любым неожиданностям. Чувства предельно обострены, нервы в норме, пульс ровный. Казалось, он владеет ключом к верховной власти, готовой в любую секунду выполнить любой его приказ.

Из поясной сумки он извлек странного вида устройство и с помощью ремешка закрепил его на лбу. От двух скобок на глаза опускались черные диски. В центре ремешка торчала металлическая трубка. Она испускала пульсирующий луч, который ощупывал пространство впереди и, наткнувшись на преграду, отражался к источнику. Черные диски, улавливая отраженные лучи, создавали трехмерное изображение преграды. По своему действию аппарат напоминал радар, с той разницей, что давал картинку в трех измерениях.

Конечно, было бы и проще и удобнее использовать световые лучи. Похоже, те, кто пытал счастье до него, так и поступали, о чем свидетельствовал хруст высохших костей под ногами вора.

В стенных нишах, протянувшихся двумя рядами под потолком коридора, неподвижно сидели серебряные птицы с хищно изогнутыми клювами. В вечный металл однажды вдохнули жизнь. Но сейчас стражи спали: только видимый свет выводил птиц-роботов из спячки, бросая на жертву, заставляя рвать ее в куски и убивать. Они никак не реагировали на невидимую пульсацию щупа. Вот почему, исходя из опыта, Кирин запасся этим устройством вместо того, чтобы лезть с факелом или с фонарем.

Но вот перед ним первое серьезное препятствие.

Огромные лезвия, как ножи мясников, раскачивались сверху вниз, из стороны в сторону, внезапно вылетая из пазов в потолке, в полу и в стенах. Они с шелестом проносились мимо, рассекая воздух в вековечной пляске смерти. Кирин сосредоточенно смотрел на них, вспоминая скупые данные тревелонцев о частоте ударов. И вдруг, едва лезвия разошлись в стороны, прыгнул вперед! Он маневрировал, то выгибая тело, то застывая, то делая краткий рывок — в любой миг на волосок от смерти, но неизменно двигаясь вперед. Его луч заменял зрение, но то была далеко не равноценная замена. Полуслепой, он двигался среди летающих ножей, против воли танцуя с ними ту же страшную пляску. На лбу выступили капли пота, пот стекал по спине, груди, ногам, одежда липла к телу.

Наконец поле с мелькающими лезвиями осталось позади, и, значит, можно отдышаться. Какое-то время он стоял, ни о чем не думая, дожидаясь, пока утихнет дрожь и восстановится дыхание, чувствуя, как из тела, подобно воде из сжатой губки, уходит напряжение. Кирин приходил в себя. Он благополучно миновал птиц, снабженных фотоэлементами, и увернулся из-под удара лезвий, однако впереди его ждали ловушки несравненно опаснее этих.

Когда он почувствовал, что в тело вернулась обычная гибкость, а в голову — ясность мысли, он снова двинулся по коридору, но медленно, с предельной осторожностью, пробуя каждый шаг.

Он вышел к участку хода с гладким полом. Дальше Кирин продвигался медленными шажками, но вот остановился и вытащил из сумки новые доспехи, напоминавшие перчатки и сапоги с низким голенищем. Он натянул свои приспособления на руки и на ноги. Ладони перчаток и подошвы сапог были снабжены чашами из упругого, но прочного пластика. Обеими ладонями он ударил по левой стене, стараясь дотянуться повыше. Присоски прилипли к камню. Тогда он подтянулся над полом и ударил по стене подошвами ног. Затем медленно, дюйм за дюймом, начал передвигаться по стене, держась в каких-нибудь двух футах над полом.

Пол в этом месте был лишь иллюзией. Внешне он в самом деле походил на надежный камень, но это впечатление было обманчивым. Пол выдержал бы вес Кирина на протяжении еще нескольких ярдов, но дальше… дальше твердая каменная плита вдруг превратилась бы в жидкое месиво и, подобно зыбучим пескам, жадно засосала бы вора в свои глубины. Не в силах вырваться из его плена, тот скоро встретил бы мучительный конец.

Кирин полз по стене, словно огромная муха. Движения давались с трудом. Немилосердно болели мускулы рук, плеч и бедер. Сжав зубы, землянин продолжал борьбу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем миновал участок с жидким камнем и он снова мог ступить на твердый пол. Кирин совершенно выбился из сил. И все-таки рассиживаться некогда. Слишком много еще остается сделать, и надо торопиться, пока тело послушно…

Он подошел к месту, где пол явил перед ним новую причуду строителя. Его поверхность была густо утыкана тончайшими каменными лезвиями, каждое высотой дюймов в восемь, с краями острыми, как бритва, и твердыми, как алмаз.

Итак, он должен проложить путь среди этого дикого хаоса, ни разу не напоровшись на острые края. Даже прочный пластик на подошвах не уберег бы его от всепроникающих лезвий. И поскольку Кирин не был сверхчеловеком, от мысли снова пустить в ход присоски также пришлось отказаться. Поле с ножами протянулось на три сотни ярдов, а его мускулы не выдержали бы пытки прогулкой по стене на такое расстояние.

Но если сохранять хладнокровие и быть начеку, то имелся приличный шанс пробраться сквозь путаницу невиданных всходов. Конечно, идти по такому полю в полной темноте значило претерпеть немалые муки. И все-таки вор продвигался вперед, шаг за шагом, ощупывая пол лучом, по памяти сверяя картинку с планом, на котором был начертан единственно безопасный проход сквозь частую поросль острейших лезвий. Он может пройти. Конечно может… И он прошел!

Эта ловушка отняла у Кирина два мучительных часа невероятного терпения. Но все кончилось благополучно, хотя, выражаясь образно, он едва не ободрал мясо до костей.

Он позволил себе краткий отдых, чтобы подкрепить силы предусмотрительно прихваченным питательным концентратом, который запил добрым глотком крепкого бренди.

Затем, приведя себя в порядок, зашагал дальше во мрак, в самое сердце Железной Башни…

Еще семь ловушек позади, и каждая труднее и коварнее предыдущей. Одни требовали гибкости тела и перенапряжения сил, другие — ясной головы и железного самообладания. Вор выдержал эти испытания лишь потому, что знал, какая западня идет следующим номером и как ускользнуть от ее цепкой хватки. Не обладай он сведениями, полученными от тревелонцев, ему ни за что не удалось бы забраться так глубоко в нутро Башни.

Там был и лес из завывающих столбов; он проклял всё на свете, разыскивая среди них хитро петлявшую тропинку, ежеминутно рискуя угодить в рычащую брешь — вход в пещеру — или же провалиться в разверстый под ногами колодец, глядевший на него черным оком, в котором навсегда застыла слепая мертвящая ненависть…

Там был и мостик шириной едва не в волос, ажурной аркой перекинутый над бездной с живым огнем, чьи вьющиеся усики хватали его за ноги и лизали кожу…

Там была и бездонная пропасть, над которой пришлось пробираться по невидимому мосту, гладкому, как стекло. В этой бездне, где-то в самом центре планеты, зарождались ураганные ветры, они яростно кидались на вора, пытаясь сшибить его с моста…

Там была и комната с эхом, с потолка которой свешивались каменные пики; малейший звук в ней отдавался оглушительным ревом, и даже легкий шепот срывал эти подвески гроздьями…

И все это Кирин преодолел благодаря терпению, бдительности, силе и крепким нервам, а также, будем справедливы, прибегая к некоторым хитрым приспособлениям, коль скоро в тех возникала нужда. Говорят, кто предупрежден, тот вооружен, и надо отдать должное седым философам с Тревелона: они потрудились на славу.

Выбрав безопасное место, Кирин дал телу отдых и даже ухитрился вздремнуть, накрывшись одеждой и свернувшись калачиком под защитой стены. Надо было собраться с силами, их потребуется еще немало. Когда же проснулся, то без промедления двинулся дальше.

Еще ни один человек не заходил так далеко. Во всяком случае, кости больше не попадались.

Он чувствовал холод одиночества. Угнездившийся в нем бог по-прежнему спал. «Мог бы и расстараться на пару-другую чудес», — подумал Кирин с мрачно-усталой усмешкой. Казалось, он успел пройти немало миль. Судя по всему, так оно и было на самом деле… хотя размеры Башни прочно сидели у него в голове.

Причиной столь необычного явления служило то, что здесь, в Башне, время и пространство были искривлены чарами бога. Кирин так устал, так намотался по бесконечным коридорам, что уже затруднялся сказать, сколько часов — а может, дней? — он проторчал в этой проклятой башне.

Человек двигался дальше.

К этому часу он миновал большую часть смертельных ловушек. Он прошел Коридором, где каменные гладиаторы, сжимавшие каменные мечи, напряженно ловили малейший шорох, готовые в любую секунду убить незваного гостя. Он прошел коридором, где на любую двигавшуюся тень, жадно урча, из щелей в стенах вслепую накидывались языки пламени. Он ухитрился уцелеть и в гроте, где внезапные взрывы космического холода мгновенно замораживали любое теплокровное, посмевшее в него проникнуть. И после грота его запас защитных средств полностью исчерпал себя.

Но, как ему сказали, отныне искусственные приспособления уже не понадобятся. Он очень надеялся, что тревелонские маги достаточно хорошо изучили предмет для подобных заявлений. Почти на пределе, он продолжил путь.

И вот перед ним дверь, за которой сама комната с сокровищем. Он прошел через тысячу опасностей и остался цел. Но сейчас, жадно глядя на дверь, будучи совсем рядом от сердца Ком Язота (о чем говорила надпись), Кирин вдруг почувствовал, как мужество изменяет ему. Ибо там его подстерегала последняя опасность. Опасность, которая явилась для него полной неожиданностью.

Кирин переживал горечь поражения. Он прорычал бессильное проклятие далеким мудрецам, не предупредившим его об этой преграде.

Между ним и дверью в сокровенную комнату пол обрывался в бездонную пропасть.

Пропасть, шириной в сотню ярдов!

Застонав, Кирин вытер пот со лба. Перелететь через бездну он не мог, перепрыгнуть — тоже, а присоски он выбросил, когда избавлялся от лишнего груза перед тем, как вступить на тонкую веревку, протянутую над провалом с длинными острыми ножами и способную выдержать только его вес.

Итак, дерзкому предприятию — конец. Отсюда ему нет пути ни вперед, ни назад.

Он обречен на смерть.

Он спал прямо у края обрыва. Совершенно истощенный психически и физически, каждой клеточкой чувствуя усталость, он мог бы не просыпаться еще очень долго.

Однако проснулся, мучимый голодом и жаждой. Но все припасы он бросил вместе с ненужными, как тогда думалось, приспособлениями. Через Темуджина маги особо наказали ему сначала избавиться от каждой лишней унции и только потом перебираться над провалом с ножами. Стоит лишь добраться до «Медузы», уверяли они, и обратный путь покажется легкой прогулкой.

Все-таки жаль, что он так необдуманно расстался с присосками. И хотя весьма сомнительно, чтобы в его теперешнем состоянии ему удалось бы пробраться по стене через пропасть, по крайней мере, у него оставался бы пускай ничтожный, но реальный шанс.

Сейчас же у него нет ни единого шанса.

Он тщательно обследовал край пропасти от стены до стены, ощупывая каждый дюйм в тайной надежде, что, может быть, наткнется на невидимый мост…

Моста не было.

Тогда он уселся на краю бездны, свесив ноги, бессмысленно глядя в черную пустоту.

Что же делать?

Ну, прежде всего, он может оставаться здесь и ждать голодной смерти. Долго ждать.

Можно повернуть обратно и превратиться в рубленое мясо под мелькающими серпами, в лепешку под огромными молотами, в головешку под огненными струями или же встретить какую-либо иную смерть из тех, что он так удачно избежал с помощью своих приспособлений.

Ни одна из этих перспектив не казалась ему особенно привлекательной.

На худой конец, можно просто броситься в пропасть. На вид бездонная, она до краев была заполнена тьмой, и что там внизу, он затруднился бы ответить. Во всяком случае, такая смерть представлялась быстрой и потому милосердной: краткий миг — и кончено. Все лучше, чем медленно агонизировать от голода, терпеть ужасные муки в сломанной спине после свидания с каменными гладиаторами, жариться живьем под огненными струями или превращаться в замороженную статую.

Кирин не знал, на что решиться. Он неподвижно сидел над бездной, думая свои невеселые думы. Еще никогда смерть не подступала к нему так близко. Точнее сказать, смерть неизбежная. За свою сопряженную с риском карьеру он не раз смотрел ей в лицо, но всегда, порой не без изящества, уходил из ее когтей. Однако на этот раз надеяться было не на что. Хотя и невеселое заключение, но вполне логичное.

Как ни странно, в голову вдруг полезли мысли о друзьях. Если умрет он, они скоро тоже умрут. Корабельный робот не откроет входной люк перед Каолой и Темуджином. И им останется только ждать, когда же вор выйдет из Железной Башни. А он не выйдет никогда, так что рано или поздно их схватят карлики Смерти и убьют.

И он бессилен что-либо сделать! Мысль об этом жгла его нестерпимо. Одно дело — его собственная смерть: неприятная штука, но он, по крайней мере, знал, на что идет, имел четкое представление об опасности и резонно надеялся добраться до цели. Однако взять на свою совесть смерть старика и девушки — такая ноша была слишком тяжела, чтобы отправиться с ней в царство вечной тьмы. Последними словами он проклял мудрецов с Тревелона, которые предвидели все опасности, кроме последней, проклял и сонного бога, почивавшего в его подсознании, который навалил эту треклятую Башню, да вдобавок из такого прочного материала, что ее стены не пропускают сигнал о помощи. Семь раз пытался Кирин пробиться к кораблю сквозь толщу Башни и семь раз терпел неудачу. А по своей инициативе корабль ничего предпринимать не станет. Его интеллект, несмотря на все достоинства, все же довольно ограничен. Его красавец крейсерок так и будет сидеть на равнине до дня страшного суда, если прежде его не уничтожат. А поскольку корабль нельзя обнаружить ни приборами, ни глазом, то, видимо, карлики Смерти так никогда его и не потревожат.

К слову, его, Кирина, тоже. Так что никакой надежды.

А кстати, как там насчет бога в его подсознании? Не пора ли Валькирию тоже приложить руку к их предприятию и помочь вору выбраться из столь затруднительного положения? Он попытался вызвать бога на контакт, как-то связаться с ним. Но Его божественность хранил гробовое молчание.

Совершенно безнадежное положение. Без тени надежды.

Кирин рассеянно размышлял над тем, почему седовласые тревелонцы упустили из виду последнее препятствие. Что-то здесь не вяжется. Ведь предусмотрели они все остальное. Тогда чем объяснить такой непростительный промах? Вор попытался привести мысли в порядок, настроиться хотя бы на некое подобие его прежней реакции, остроты восприятия. Но он был слишком утомлен и слишком голоден. А жажда становилась сущей пыткой. Как будто не часы, а дни прошли с минуты, когда он выпил свой последний глоток.

Кирин снова вздремнул — забылся тревожным, чутким сном. Он питал слабую надежду, что в его отчаянном положении ему, быть может, удастся выйти на призрака бога Валькирия, но ничего такого не случилось. Спустя некоторое время он проснулся, уже не такой усталый, но с более сильным ощущением жажды и голода. Ясно, что долго он так не протянет. Жажда сведет его с ума гораздо раньше, чем убьет голод. Нет, что угодно, только не это. Уж лучше сигануть в бездну — достойная, почти мгновенная смерть, чем медленно загибаться, бессмысленно хихикая, вгрызаясь в собственную плоть. Он поступит, как подобает человеку, — не станет во мраке угасшего рассудка рычать, подобно зверю, или в бессильной ярости кататься по каменному полу.

Он снова посмотрел на пропасть.

И вдруг, совершенно неожиданно, в голове забрезжила мысль. Безумная мысль, дикая, нелепая догадка. Но с нею появился, пусть робкий, лучик надежды.

Он пристально посмотрел на пальцы руки, протянутой над бездной, повернулся, повторил опыт. Существовала самая ничтожная вероятность того, что где-то здесь кроется ответ.

Снова взгляд на пропасть. Он уже долгое время шел по освещенным коридорам и комнатам. Тьма, наполнявшая Башню ближе к выходу, давно рассеялась; давно отпала нужда в его лучевом щупе, и незачем было смотреть сквозь черные зеркала перед глазами, чтобы «увидеть» дорогу. Поэтому он выбросил щуп вместе с другими приборами, когда избавлялся от лишнего веса.

В чем сейчас сильно раскаивался.

Ведь… что, если пропасть — не более чем иллюзия, всего лишь искаженная перспектива. Возможно, ее ширина не превышает ярда; возможно, законы оптики в Башне искажены, отчего ярд и кажется в сотню раз больше своей действительной длины. Все возможно.

А если так, то этот обманчивый эффект должен срабатывать при строго определенном угле зрения — в данном случае, с его стороны пропасти. Таков принцип действия перспективы. И каким бы образом маги Тревелона ни проникли в Железную Башню, когда намечали путь, по которому должен был следовать вор, они, что вполне вероятно, смотрели на бездну сверху вниз; возможно, что с этого угла она показалась им шириной в ярд или в два, и, поскольку человек в состоянии легко перепрыгнуть через такую преграду, они просто не сочли нужным обозначать ее на карте.

Кирин всесторонне разобрал свое предположение. На это ушло не много времени. Особо долго прикидывать было незачем, просто бесполезно.

Это был единственный шанс. Слабый, призрачный, но все-таки шанс. «А хоть какой-то шанс все-таки лучше, чем вообще никакого», — с мрачной усмешкой подумал он.

Итак, надо попытаться перепрыгнуть через пропасть.

Если его догадка верна, он благополучно приземлится перед дверью в комнату с сокровищем.

Если же он ошибся, то его поглотит бездна.

По крайней мере, быстрая и достойная смерть…

Он пригнул.

15. ТРИУМФ ВАЛЬКИРИЯ

Вот уже долгое время Темуджин ждал перед порталом, ведущим в чрево Железной Башни. Ночь казалась ему бесконечной, но в конце концов над Пелизоном забрезжило тусклое серое утро. Он продолжал ждать, не чувствуя ни голода, ни усталости.

Прошло еще немало часов, и вот наконец в проеме показался Кирин. Почти голый, вместо одежды — жалкие клочья, все тело в синяках, кровоподтеках, пятнах грязи. Но темные глаза на худом, изможденном лице блестели торжеством.

Он прижимал к телу сверток размером с человеческую голову. Ноша была завернута в великолепный, искрящийся темным пурпуром шелк, но сквозь складки ткани проскальзывали слабые переливы света. Судя по осторожности, с какой вор держал сверток, ноша была не из легких.

Темуджин поспешил к порталу, где Кирин, устало прислонившись к косяку, молча смотрел на товарища с болезненной усмешкой.

— Что ж, дело сделано, — хрипло сказал землянин. Он не добавил «ценой моей шкуры», хотя имел на то полное основание. Но подобные пустяки отошли на второй план. Стоило ему верно вычислить иллюзорность последней преграды, и дальше все пошло как по маслу. Дверь растворилась от первого прикосновения. За ней он обнаружил комнату с алтарем из грубо отесанного камня, а на нем — огромный кристалл, завернутый в искрящиеся шелка.

Обратный путь не представлял сложностей: просторный коридор без каких-либо препятствий, который вывел его напрямую к входному порталу, ничем не напоминал полный неожиданных поворотов и неприятностей путь в глубину Башни. Тело было разбито, силы — истощены, но Кирин торжествовал.

Он совершил то, чего не смог сделать никто из живших с начала Времен. Он выкрал сердце Ком Язота, он прижимал к груди ключ к господству над Вселенной.

Темуджин приближался быстрыми, неожиданно легкими шажками, вытянув вперед руку.

— Дай мне его! — пропыхтел маг-коротышка. — Тебе хорошо заплатят.

Кирин бесконечно устал — вот почему, хотя и отметил, что в поведении мага есть нечто странное, не придал тому значения. Будь он в обычной форме, его, несомненно, насторожил бы и необычный блеск в глазах Темуджина, и полное отсутствие выражения на лице, и безжизненный механический голос. Однако детали прошли мимо сознания землянина.

— Да уж конечно, — пробурчал он, нетерпеливо оглядываясь. — Где Каола?

— Отдыхает неподалеку. Давай же «Медузу»!

— Сейчас. От Зарлака с карликами никаких вестей?

— Ничего. Все тихо. Отдай мне камень и… Кирин вдруг весь напрягся. В глазах мелькнула подозрительность.

— Да-да, конечно. Но, знаешь что, давай сначала на него посмотрим. Мы оба столько натерпелись из-за этой стекляшки, что не худо бы и взглянуть, ради чего рисковали своей шкурой. — Он развернул шелка и поднял камень на свет так, чтобы Темуджин тоже мог его видеть.

В руках землянина посверкивал овальной формы кристалл, тусклый, затянутый изнутри дымкой. Неограненный, грубо отесанный, он больше всего походил на большое стеклянное яйцо. На вес — чистый свинец.

За его оболочкой издавал слабое свечение застывший вьющийся жгут. По поверхности камня маленькими звездочками вспыхивали огоньки. Он испускал свет — бледно-зеленый с золотом. Свечение в жгуте вяло, как бы нехотя, усиливалось и опадало, пульсируя, точно сердце. И так же волнами разливался исходивший от камня свет.

Кирин присвистнул:

— Недурно! — Затем пристально посмотрел на мага.

Стоило вору снять покровы, как Темуджин, от одного лишь взгляда на «Медузу», застыл, точно изваяние. Он стоял не шелохнувшись, с внезапно помертвевшим лицом, без признаков жизни.

— Эй, что с вами? — встревожился Кирин, в волнении забыв, что вид «Медузы» парализует волю любого, кроме того, кто держит камень.

— Я… подчинен… воле Зарлака, — глухо проговорил Темуджин. — Но взгляд… на кристалл… разрушил чары. Теперь ты… мой хозяин!

— Что-о?! Как мог Зарлак…

Темуджин продолжал глухим, безжизненным голосом — так говорит человек непослушными, онемевшими от новокаина губами:

— Скрытный подкрался к нам вскоре после того, как ты вошел в Башню… Карлики схватили меня и девушку… он что-то проделал с моим разумом… подчинил меня своей воле…

— Что он вам приказал? — Кирин быстро мрачнел.

— Дождаться тебя… забрать камень… подчинить тебя его чарам…

— Мы внесем изменения в план!

Холодный, скрипучий голос несся откуда-то слева.

Кирин круто повернулся и увидел, как разошлась в стороны земля, открыв потайной туннель за хитро замаскированной, оснащенной ловушками дверью. Не удивительно, что его тепловой индикатор не обнаружил логово карликов Смерти! Они дожидались своего часа под землей, в туннеле, пока он в это время ощупывал детектором поверхность плато.

Зарлак стоял в дверном проеме, предусмотрительно отворотив лицо в сторону, чтобы не попасть под ужасную власть кристалла. За его спиной сбились в кучу уродливые трехглазые человечки. Их глаза прикрывали повязки из черной материи, оберегающие карликов от «Медузы». Множество бородавчатых лапок цепко держали Каолу.

— Умно придумано! — Кирин криво усмехнулся. — Сочувствую, но только техника тебе не поможет. У меня в руках «Медуза», и ты не осмелишься напустить на меня свору своих слуг. С завязанными глазами они сражаться не смогут, а если хоть раз взглянут на камень… они уже станут моими слугами, разве нет? — Он выдавил из себя хриплый смешок. — Похоже, тебе мат, Зарлак.

— Вовсе нет, — мягко возразил Зарлак. — Во всяком случае, пока у меня твоя «королева», землянин. — Его голос упал до утробного урчания. — Накрой камень и отставь подальше в сторону, если не хочешь увидеть, как мой верный Вулкар будет вырезать свое имя на прекрасной груди твоей девки.

К сердцу Кирина стал подкрадываться холодок. Внезапно он почувствовал, что невыносимо, смертельно устал. Он столько сражался, выложился весь без остатка и вот проиграл. Проиграл вчистую. К дьяволу эту «Медузу»! Пусть этот безумец владеет камнем, ему-то что с того? Ему ведь надо совсем немного: было бы что поесть, попить, да местечко, где можно отлежаться после дела. Пусть звездные миры сами заботятся о себе. Почему он, Кирин с Теллуса, звездный вор, должен сражаться за их будущее?

— Ладно, твоя взяла, — услышал он свой неестественно глухой, каркающий голос. — Отпусти девушку. Бери свой камень.

Он протянул кристалл Зарлаку…

И в этот миг проснулся бог Валькирии!

Сверхъестественная сила мощным валом прокатилась по телу человека, захватив каждую клеточку тканей, каждый онемевший нерв и ноющий мускул. Пребывавший в полудреме мозг ожил, чувства обострились многократно. Последним усилием собрав остатки угасающей энергии, бог послал импульс в правую руку вора.

Страшная боль пронзила нервы Кирина! Точно его руку внезапно окунули в чан с кипятком!

Он резко отдернул руку.

Кристалл упал.

И, ударившись о каменные плиты у портала, разлетелся вдребезги.

В воздухе повисла напряженная тишина. Ни движения, ни звука. Кирин, приоткрыв в изумлении рот, перебегал взглядом с осколка на осколок. Темуджин, освободившийся от чар, во все глаза смотрел на останки всемогущего сердца. Зарлак застыл, его лицо исказила маска бешенства и отчаяния, сверкавшие холодом глаза были прикованы к жалким обломкам его дерзких надежд.

Сердца Ком Язота больше не существовало. Не осталось ничего — лишь осколки да крошка. Свернутые в жгуты огоньки вяло мигнули в последний раз и угасли навечно.

Кирин почувствовал, как в его душе поднимается безотчетное, непреодолимое сожаление. Целую минуту он держал в руках ключ к Вселенной. В одной горсти он сжимал власть над тысячью мирами. Он мог бы стать королем, императором, верховным властителем Вселенной… и он позволил удаче выскользнуть из рук, именно так — точнее не скажешь!

Хриплый и жуткий вопль вырвался из груди Зарлака. Кирин повернулся — и непривычное чувство завладело им: благоговейный страх, замешанный на слепом почтении к богам. Он поднял глаза к небу, куда уже смотрели все остальные.

Небеса скручивались, словно листы папируса.

Посреди звезд, обратив взгляд на людей, стояли боги.

Они были огромны и внушали невольный трепет, призрачные титанические фигуры, в величии славы, в одеждах небесных стихий.

Их плечи высились точно литые горы. Миллионы лет оставили на них тончайший слой легкой пыли.

Лица богов слепили глаза. На их исполненные достоинства черты невозможно было смотреть, равно как и вынести этот божественный взгляд.

«Восстань, Валькирий, брат наш, ибо настал твой час и искупление проступка совершилось!»

Валькирий выпрямился. Прилив небывалой силы захлестнул тело землянина и тут же схлынул обратно. Тот, кто незримо присутствовал в нем на протяжении всей жизни, покидал, его. Кирина охватило чувство внезапной пустоты, одиночества, которое не выразишь словами: его молчаливый ненавязчивый спутник оставил его.

В поднебесье расцвело новое облако, и Валькирий, чемпион среди героев, вошел в звездное братство.

И боги говорили так:

«Миллионы лет скитался ты в изгнании, всего лишенный, с жалким остатком прежнего могущества. Но сейчас ты искупил прегрешения прошлого; когда смертный ради спасения женщины готов был отдать сердце в руки несущих Зло, ты лишил силы его пальцы, ты уничтожил сердце — навсегда! Слава тебе, о Валькирий! Твое изгнание окончено, твоя божественная сущность, твоя мощь — снова с тобой! И в сонме Вечных ты вновь желанный брат!»

Валькирий встал среди сверкающих гигантов — Лордов Жизни. Молодой, сильный, прекрасный, в ореоле Вечности, с мечом, блестевшим сотней молний, у бедра. Лицо его сияло, точно само солнце.

И он ответил:

«О мои старшие братья, но кто помог мне выполнить свой долг? Позвольте, я вознагражу за помощь смертных…»

На что сказали боги:

«Они уже получили плату — каждый по делам своим».

И вновь Валькирий:

«А как поступим с Башней, что сейчас пуста? Отныне ее существование бессмысленно. Так пусть падет, чтоб впредь не завлекать на смерть людскую алчность…»

С небес низверглась молния. Зарычал гром, и земля задрожала под ногами людей. Карлики зашатались, некоторые попадали с ног.

— Вперед, Каола! — крикнул Кирин.

Девушка вырвалась из цепких рук стражников и что было сил помчалась по каменному полю к землянину. Плато вновь содрогнулось. Запнувшись на бегу, девушка упала, но тут же ощутила себя в крепких объятиях Кирина.

— Док! — рявкнул вор. — Сматываемся, живо!

Со стариной Темуджином, пыхтящим с одного бока, поддерживая девушку обеими руками, Кирин дал волю своим длинным ногам и повлек друзей прочь от Башни. Воздух с шумом врывался в его легкие. Подошвы башмаков громко шлепали по каменистой почве. Они бежали прямо в дикую пустыню, и величественное сооружение у них за спиной, стоявшее здесь с изначальных времен, начало понемногу уменьшаться в размерах. На гребне невысокой гряды они остановились, чтобы перевести дух. Темуджин схватил вора за рукав, свободной рукой указывая назад.

— Глянь-ка, парень! — выдохнул он. Кирин повернулся и не поверил глазам.

Над Башней пучками сверкали молнии. Языки пламени зарождались в небесах и, протянувшись к земле, жадно лизали мощное строение. От их электрического огня Башня едва заметно вздрагивала.

И вот она стала распадаться на части.

Послышался резкий скрежет камня о камень. Черная ломаная щель разорвала лицевую сторону Башни. Земля содрогалась, точно зажатая в тисках смертельного ужаса. Подземный гул вторил громам небесным. Из наружных стен выпадали целые фрагменты и, разбиваясь на куски, грудой обломков скатывались на каменное плато. Вот уже новые трещины, десятки трещин, прочертили пористую поверхность древнейшего в галактике здания.

Зарлак, объятый трепетом перед богами, ужасом, отчаянием, словно прирос к камню, свора карликов испуганно жалась к хозяину. Вдруг один выбросил руку вверх и что-то пронзительно крикнул. С гребня гряды друзья не могли разобрать слов, но их смысл и так был ясен.

От нижнего яруса Башни начал медленно отходить огромный каменный кусок. Вот тень упала на Зарлака; тот вскинул голову, и хриплый вопль ужаса и ярости сорвался с его губ. В следующий миг глыба темного камня со страшным грохотом обрушилась вниз и погребла под горой обломков и Скрытного, и карликов.

Беспрерывно сотрясаемая, в сопровождении грома и гула, Железная Башня постепенно рассыпалась по плато. Облака пыли взвивались над некогда мощным и величественным сооружением. В них зловещим пламенем сверкали молнии.

Башня пала. Она выстояла осаду неспешно текущих эпох, но перед очистительным огнем богов она устоять не смогла. Отныне легенда о Башне уже не будет будоражить смертных, пробуждая в их податливых сердцах алчность и жажду власти.

Боги — если это действительно были боги, а не иная раса сверхразвитых существ, живших в иных измерениях, наделенных иной, за гранью человеческого понимания, властью и мудростью, — эти боги исчезли. По небу разлетелись сумрачные крылья урагана.

С трудом ковыляя по вздрагивавшему плато, открытый порывам ледяного ветра, швырявшим ч глаза и лицо мелким песком, Кирин чувствовал разбитость во всем теле, но вместе с тем и удовлетворение.

Дело сделано. Сердце уничтожено. И никогда уже не воспользуется им ни Зарлак, ни Королева Ведьм — кстати сказать, оба успевшие отойти в мир иной. Также не достанется оно никому другому, кто, может быть, рассчитывая на его власть, вынашивает свои злодейские планы. Вечной угрозы, исходившей от сердца, больше нет.

Прижимая к себе всхлипывающую девушку, Кирин испытывал незнакомое чувство нежности и душевного тепла. Он знал много женщин. Но не знал, что такое любовь, до сегодняшнего дня.

Рука, которой коснулся бог, по-прежнему болела. Возможно, онемение со временем пройдет. А может быть, она уже никогда не будет подчиняться ему с прежней легкостью. Ну и пусть, не важно. И хотя однорукий вор являет собой жалкое зрелище, рука — это сейчас не главное. На то богатство, что обещал ему Тревелон, он купит роскошную виллу на какой-нибудь райской планетке у границы с империей Валдамара. И наконец-то можно будет раз и навсегда забыть о своем криминальном призвании.

Однако на этом бывший вор не остановился. Теплая бархатистая щека девушки касалась его плеча. Шелковистые волосы, послушные ветру, ласкали его лицо. Пьянящий, тонкий аромат касался ноздрей. Кирин ухмыльнулся.

«Семейный человек обязан жить в ладах с законом», — подумалось ему.

Они не торопились.

А потом перед ними возникли неясные очертания обтекаемого корпуса: уловив приближение хозяина, корабль убрал защиту и снова стал видимым. Открылся люк, и через минуту все были в безопасности.

Их богатая на события история подошла к концу.

Ханнес Бок
КОРАБЛЬ ЧАРОДЕЕВ

ГЛАВА I

Ночной кошмар отступил, но качка не прекращалась, как и этот странный назойливый звук, похожий на позвякивание миллионов бутылок.

Он чувствовал только сильную боль — все тело горело, как будто его высекли или ошпарили. Тусклый свет, проникавший сквозь воспалённые веки, заставил открыть глаза. И тотчас нахлынула слабость, словно вампир из ночного бреда высосал все силы и бросил здесь умирать. Сморщившись от боли, он попытался поднять онемевшую руку, чтобы прикрыть лицо, но не смог и снова закрыл глаза. Жаркий солнечный свет, казалось, давил всем весом раскалённых добела лучей. Где же он всё-таки находится?

Человек снова осторожно приоткрыл глаза. Покачивало. Невольно представилось, что он лежит в колыбели гигантских ладоней. Его ослабшая рука соскользнула вниз и оказалась в ледяной воде. Он передёрнул плечами, и тут же застывшая кровь хлынула к венам, постепенно возвращая его к жизни. Вода? Попытка сесть отняла последние силы. Тяжело дыша от напряжения, он с трудом поднял голову и, скосив глаза, огляделся. Это движение сопровождалось странным потрескиванием. Он лежал на деревянной платформе, белой от сверкающей соли, а голова покоилась на спутанных, высохших морских водорослях, которые и шуршали при каждом движении. Интересно, где одежда? Итак, он плывёт на жёстком, пропитанном солью куске дерева, а вокруг — только лениво шевелящаяся вода, сливающаяся на горизонте с небом.

Как он оказался на этом обломке крушения, на этом плоту? Силясь что-либо вспомнить, человек нахмурился, и от этого незначительного движения лицо, казалось, пронзили сотни иголок. Он кое-как доволок руку до лба и прикрыл его. Видимо, лежал он так уже давно, если солнце спалило кожу до волдырей.

Постепенно возвращались силы. Сжав зубы, он опёрся на локоть, перекатился и сел. Теперь уже ничто не мешало осмотреться. Открывшаяся картина была малоутешительна. Журча и подпрыгивая, бесконечная рябь, словно играя и дразнясь, мягко подталкивала плот.

Растерянный, он поднял голову. Изнуряющая жара не давала вспомнить что-то, но что? Это «что-то» постоянно ускользало. «Ну и пусть, — решил он. — Здесь, на куске дрейфующего дерева, по-видимому, за много миль от берега, лучше уж подумать о том, как добраться до суши, как бы далеко она ни была».

Возможно, в этом была повинна слабость, но небо казалось ему каким-то необычным — слишком синее и мерцающее, словно широкая полоса голубого света, с дрожавшим сквозь знойное марево солнцем, похожим на собственное отражение в бегущей воде.

Он поджал ноги и понурил голову под давящей тяжестью раскалённых лучей. Хотелось пить: он облизнул потрескавшиеся, покрытые солью губы, краешком глаза жадно взглянул на воду — её не стоило даже пробовать.

Человек встал и сделал несколько неверных шагов по раскачивающемуся плоту. Да, «земля» тут не крикнешь, кругом — сколько видит глаз — вода. Сильно качнуло, и он чуть не упал. С большой осторожностью, словно опускаясь на битое стекло, он уселся снова и тяжело перевёл дух. Из груди со вздохом вырвалось рыдание. День клонился к вечеру, однако так медленно, что каждая минута казалась часом. Лишь однажды где-то далеко большая рыба, играя, плюхнулась в воду, но больше ничто не нарушало тягостного однообразия.

На закате он лежал на животе, погрузив взгляд в глубокую чёрно-синюю бездну. Вдруг что-то заставило его поднять голову. По воде багровой колышущейся дорожкой текло отражение заходящего солнца. Но там, вдали, прямо под заходящим алым солнечным диском виднелось другое пятно — тёмное и совсем крошечное. Корабль? Страстная, нетерпеливая надежда охватила его. Бессмысленно улыбаясь, он поднялся и выпрямился во весь рост. Медленно-медленно тёмное пятнышко на горизонте приобретало очертания корабля, и так же медленно солнце тонуло в воде, погрузившись уже наполовину и отмечая свой путь отблесками в сгустившейся синеве.

Лиловые сумерки надвигались с востока, неся телу, измученному жарой, прохладный ветер и целительную свежесть. Море дремотно вздымалось, словно пробуждаясь, и волны мерно раскачивали плот вверх-вниз, норовя опрокинуть замершего на нём человека.

В вечернем полумраке был виден только силуэт приближающегося корабля. Человек отчаянно замахал руками и раза два даже подпрыгнул, но плот закачался так, что он едва удержался на ногах. Он попытался кричать, но это тоже ни к чему не привело — из пересохшего горла вырвался лишь жалкий хрип.

Тем временем начало штормить — резкий холодный ветер торопливо гнал белые барашки, и они толкали плот, словно стараясь согнать со своего пути. Не удержавшись, человек упал на колени и в отчаянии запрокинул голову в немой мольбе. Несмотря на то что промозглый ветер всё усиливался, небо, усеянное звёздами, было чистым. Кувыркаясь и рокоча, беспорядочно обгоняя друг друга, вокруг носились пенистые валы. Человек до боли в глазах пытался рассмотреть приближающееся судно, ни корпус, ни оснастка которого не были освещены — корабль нёсся по волнам подобно чёрной тени. Что-то странное в очертаниях делало его непохожим на другие корабли; отнести его к какому-либо известному разряду судов было делом весьма затруднительным. Набежавшая волна захлестнула плот, и человек, не сводя с корабля изумлённого взгляда, покрепче ухватился за кривые доски. Где он мог такой видеть?

В книгах! В кино! Более всего это походило на драккар викингов, но такое предположение озадачивало: драккар викингов в наши дни? Невероятно! И всё же это было так, хотя и казалось необъяснимым. Во тьме можно было разглядеть только тугой красно-жёлтый парус. Плот неожиданно нырнул, почти опрокинув человека навзничь. Корабль был едва ли не в тысяче футов от него, и, воспользовавшись моментом, человек быстро зачерпнул воды и прополоскал горло. Теперь можно было кричать. Но за шумом волн он сам едва различал свой хриплый голос — услышат ли его на судне сквозь завывания и свист ветра?

Корабль мчался прямо на него, похожий на рассвирепевшего зверя. Если он сейчас же не подаст им какой-либо знак, драккар может оказаться близко. Слишком близко. Человек снова крикнул. Они должны его услышать! Корабль был уже совсем рядом — от плота его отделяли всего каких-то пятьдесят футов. Человек помедлил немного, внезапно ощутив смертельную усталость, затем поднялся, сложил рупором ладони и снова закричал. Было мгновение, когда ему показалось, что на палубе промелькнула чья-то тень, но ответа не последовало. Размахивая руками, вопя что было мочи, он, забыв всякую осторожность, как одержимый запрыгал по шаткому плоту. Ответа не было. Корабль проносился мимо — дальше, вперёд.

Поскользнувшись и грохнувшись на шероховатые доски, человек взвыл от отчаяния. Холодная вода окатила его с ног до головы, грозя стащить с плота. Он протиснул пальцы в щели между досками и повис так, чтобы удержаться. Зубы стучали, по спине разливался холод, пальцы быстро онемели. Ветер и не думал стихать. Похоже, начиналось продолжение ночного кошмара, но уже не в виде сюрреалистического бреда, а в виде жестокой реальности с бушующим морем и безжалостно жалящим ветром.

Звезды бесстрастно сияли в вышине, и измученный человек время от времени поднимал вверх бледное лицо, не переставая удивляться их великому множеству и близости. Трепещущие небеса казались бесконечным океаном живой тьмы.

Надежды на спасение таяли. Сколько ещё он сможет так продержаться? Очередная волна оторвала от досок уставшие руки. Плот, взбрыкивая, кренился то в одну, то в другую сторону, а человек задыхался и отплёвывался. Он снова просунул слабеющие пальцы между досок, до крови ободрал их и всем телом содрогнулся от боли. Плот в очередной раз подпрыгнул, голова человека дёрнулась, и он вдруг увидел перед собой гроздь тусклых жёлтых огней. Это был отнюдь не мерцающий свет звёзд. Он, словно во сне, наблюдал, как гроздь огней увеличивается, приближаясь.

Корабль! Должно быть, его всё-таки услышали и вернулись! Поднявшись на колени, он высвободил руки и замахал ими, крича что-то невнятное. Ветер внезапно, как по команде, стих. Нет, перед ним был не тот корабль, который он видел раньше, — этот, двухпарусный и освещённый разноцветными фонарями, более походил на старую венецианскую галеру. Он закричал опять и услышал ответный крик. С корабля уже спускали маленькую лодку.

Пока шлюпка, подпрыгивая, неслась по волнам, человек прислонился к шероховатым доскам, зачарованно разглядывал шелковистое мерцание обвисших, лишённых ветра парусов. Чей-то голос окликнул его, он приподнял голову и ответил — лодка была уже в нескольких ярдах. Сейчас она подойдёт ещё ближе… Он попытался сам вскарабкаться на борт, но силы покинули его, и он только почувствовал, как чьи-то крепкие руки подхватили его и потащили с плота. Ещё через мгновение он лежал на дне лодки, с радостью ощущая твёрдое дерево под собой и ногу гребца, обутую в сандалию, которой тот, налегая на вёсла, ненароком упирался ему в бок.

Так, лёжа на дне лодки, он смотрел то на качающееся небо, то на гребцов. Но вот раздался глухой Удар о борт корабля, сверху спустили трос, гребец прочно закрепил его, затем послышался скрип, и лодку подняли на палубу. Вот из неё уже достали весла, а спасённый все ещё не мог пошевелиться от усталости. Над ним склонились люди в ярких, похожих на восточные, одеждах. Среди множества любопытных лиц он заметил одно весьма приятное — лицо молодой девушки.

Потом он услышал мужской голос, мягкий и сочувственный:

— Отнесите его ко мне в каюту. — У говорившего был сильный акцент, как будто ему приходилось говорить на иностранном языке. Это настораживало.

Его снова подхватили и, поддерживая, повели под сияющими колеблющимися парусами. За небольшой дверью была тускло освещённая узкая прихожая, стены которой украшала тончайшая резьба. В воздухе стоял пряный аромат. Миновав ещё одну дверь, они очутились в помещении с низким потолком, освещённым слабым, подрагивающим огнём покачивающейся лампы. Спасённый успел разглядеть только широкую низкую кровать, прикрытую тёмной накидкой. Его усадили на мягкую постель, и сопровождающие вышли. Он же, как в облако, провалился в перину.

Высокий седовласый мужчина с горделивой осанкой, облачённый в голубой плащ, приблизился к кровати и склонился над ним; его благородное лицо светилось интересом и заботой. Дотронувшись до лба и груди спасённого, он повернулся, рука взметнулась в повелительном жесте.

— Принеси ему чего-нибудь выпить. И покрепче.

Человек на кровати услышал звон посуды, шелест тонкой развевающейся ткани и почувствовал слабый аромат женских духов.

— Вот! — пропел нежный женский голосок, и девушка, которую он заметил, ещё находясь в лодке, появилась рядом со старцем в голубом плаще, держа в руках графин и бокал.

Там, на палубе, она показалась ему высокой, наверное, потому, что он рассматривал её лёжа на дне лодки, но теперь он увидел, что она гораздо ниже. Он не назвал бы её красавицей, но изящество тонких черт придавало её лицу несомненную привлекательность. Юное, почти детское лицо было бледным, а ясные карие глаза — огромными. Очевидно, ей было лет восемнадцать. Он не смог бы сказать, какой она расы, — она не особенно отличалась от тех женщин, которых он видел раньше. В ней не было ничего необычного, кроме, пожалуй, несколько странной причёски: копну каштановых волос венчала стянутая жемчужными нитями коса. И это длинное платье — с ниспадающими складками рукавов, стянутых у запястий широкими браслетами, — хотя, может быть, это вечерний наряд…

Но как она женственна! Какой неосознанной грации исполнены её движения и осанка!

— Вот, выпейте. — Старец поднёс бокал к его губам. — Это придаст вам сил.

Он сделал несколько маленьких глотков ароматного терпкого напитка — и усталость ушла, уступив место приятному теплу, разлившемуся по телу. Он обратил взор на девушку.

Она коснулась плеча мужчины в голубом:

— Посмотри, как солнце сожгло его кожу. У меня есть мазь, она смягчит боль от ожогов. Я принесу. — Девушка вышла. Он с сожалением посмотрел ей вслед. Разомлев от вина, он почувствовал, как веки налились тяжестью, и закрыл глаза.

Однако она вскоре вернулась. Почувствовав мягкий аромат духов, окружавший её, подобно ауре, он с усилием открыл глаза. Стоя на коленях около кровати, девушка откупоривала склянку красного стекла. Налив в ладонь густого ароматного масла, она лёгким движением растёрла бальзам по его лицу/Прохладное масло успокоило боль, прикосновения же её руки были подобны дуновению летнего ветерка. В какой-то миг из глаза встретились, и словно что-то пронеслось между ними. Что это было? Да и не почудилось ли ему? Но это необъяснимое, непередаваемое ощущение было так чудесно! Она почти виновато опустила глаза. Прикосновения стали более краткими и лёгкими; она быстро нанесла мазь ему на грудь, и снова их взгляды встретились.

Будучи в полусне и уже плохо понимая, что делает, он, с трудом подняв руку к груди, нашёл её пальцы и нежно пожал их. Возможно, он хотел выразить благодарность за заботу, а возможно, и нечто большее, — он не смог бы точно сказать. Но ему не приснилось, не почудилось — она позволила прикоснуться к себе!

Мужчина в голубом вдруг резко встал:

— Достаточно, Сивара. Оставь нас. Я сам позабочусь о нём.

Девушка послушно поднялась, передала старцу склянку и, тихо скользнув к дверям, слилась с полумраком тёмного проёма. Опять поднялся ветер, завывая с настойчивостью покинутого маньяка. Держать глаза открытыми больше не было сил. Старец в голубом быстро растёр мазь и вышел.

Этот странный корабль, по-видимому, явился из другого мира. Но в бушующем море человек чувствовал себя здесь в безопасности. Кто эти люди? Куда они держат путь? Впрочем, это не особенно интересовало его сейчас. Вот разве девушка…

Он счастливо вздохнул, глаза слипались, и уже через минуту сладкий сон унёс его в темноту.

ГЛАВА II

Проснулся он в прекрасном настроении, полный восхитительной неги, и обнаружил, что укутан до подбородка тёплым светлым одеялом. Сквозь высокие окна над кроватью струился ровный дневной свет. Волны тихо покачивали корабль, то вздымая, то опуская его, как грудь спящего. Лёгкий шорох у двери заставил обернуться, но было поздно — кто-то уже торопливо вышел из каюты. Тогда он решил осмотреться и приподнялся на локте.

Это была удивительная комната: кругом рундуки с резными позолоченными крышками и тяжёлыми медными петлями, роскошные гобелены на сказочные сюжеты, расшитые драгоценными камнями, огромные сундуки и резные кресла. На полу лежал ковёр с глубоким, похожим на тёмный мех, ворсом. Копья, укреплённые по углам, являлись как бы частью орнамента. На одном из сундуков он заметил большой лук и колчан со стрелами. А в довершение всего под маленькими окошками красовался ряд древних расписных щитов, качавшихся, как маятники, в такт движению судна.

Дверь тихо отворилась, и в каюту вошёл высокий человек в красном плаще. С виду его можно было принять за ожившую деревянную статую — казалось, он весь состоял из резких линий и острых углов. Высокие, жёсткие складки тяжёлого плаща, лицо — длинное, резко очерченное, но такое грубое, словно по дереву забыли пройтись шкуркой, чтобы смягчить его безжалостную жестокость. Тёмные неприветливые глаза, тяжёлые брови, седеющие волосы, откинутые со лба и свисающие остроконечными прядями с затылка. Даже маска любезной улыбки, растянувшая, как резину, его лицо, не могла скрыть равнодушия и холодности вошедшего. Незнакомец подошёл к кровати и голосом, напоминавшим грохот камней в жестяной банке, представился:

— Фроар. Второй министр Наниха. Я спал, когда вас обнаружили. И… кто же вы? — Он небрежно опустился на край кровати, кутаясь в плащ, словно замёрз.

— Не знаю… — неуверенно пробормотал спасённый. — В самом деле, не знаю… — Взгляд его стал беспокойным, словно он изо всех сил пытался что-то вспомнить. — Не помню. Ничего не помню. Только ветер. Ветер и вода…

— Вы из Корфа или из Наниха? — Глаза Фроара пристально следили за ним. Похоже, ему был небезразличен ответ.

— Корф? Наних?

— Ваше имя?

— Имя? — Спасённый долго размышлял, затем поднял глаза. — Простите, я такой… бестолковый… Совсем не могу заставить себя думать… Джен. — Он схватился за голову. — Джен! Мне кажется — это моё имя! — Он продолжал размышлять вслух. — Джен… Что с того? Не могу думать. Ничего в голову не лезет.

— Джен, — мягко сказал Фроар. — Как случилось, что вы оказались в открытом море? Корабль потерпел крушение? Или, быть может, вы рыбак? Возвращались домой с уловом, лодка перевернулась…

Спасённый покачал головой:

— Нет. Я почему-то уверен, что я не рыбак. Хотя, конечно, в голове у меня каша. Стоп. Кажется, что-то начинает проясняться. Большой город. Много народу…

— Наних, — быстро подсказал Фроар.

— Нет. Не Наних. Нью… Нью… Йорк. — Джен оживился. — Конечно! Это город Нью-Йорк!

— Никогда не слышал о таком городе.

— Да, и вот ещё что. Одна загадка не даёт мне покоя. Здесь какой-то странный воздух. Знаете, такое чувство, что он наэлектризован. — Фроар из этой тирады, видимо, не понял ни слова. — И все вы здесь говорите на каком-то странном языке, я его раньше никогда не слышал, но почему-то все понимаю.

— Ваш язык равно странен моему слуху. Ни в Корфе, ни в Нанихе так не говорят. Но я понимаю смысл ваших слов, потому что слушаю не то, что вы говорите, а то, о чём вы думаете. Речь для меня подобна молчанию. Я слышу мысли. Здесь немногие могут похвастаться такими способностями. Очень немногие. Наверное, вы были немаловажной персоной в своём Нью… Йорке. — Фроару явно понравилось название города.

— Важной персоной? Не думаю, — потупился Джен. — И не помню. Океан. Ветер и корабль, проходящий мимо, — вот все мои воспоминания.

— Корабль? Другой корабль прошёл мимо?

Джен кивнул. Маска сочувствия моментально слетела с лица Фроара. Он воровато оглянулся и, низко наклонившись, почти зашипел:

— Что за корабль? Как он выглядел?

— Солнце уже зашло, и я разглядел только красно-жёлтые паруса.

Фроар устало откинулся на спинку кресла; от былой доброжелательности не осталось и следа.

— Вы Каспелю… Вы кому-нибудь об этом говорили?

— Нет. Я был так измучен…

— Правильно. И не говорите… — Он опять наклонился и быстро зашептал: — Вас могут неправильно понять. Каспель и все эти… остальные. Это я вам верю, а они могут не поверить. Вы — чужестранец из города Нью-Йорка, — города, которого не существует! Есть только Корф и Наних, да ещё пара островов где-то в океане, даже не нанесённых на карту, потому что их всё равно никто никогда не видел. Но я-то вам верю. — Он хитро подмигнул. — О да. Я вам верю. И помогу, если и вы доверитесь мне. А ведь вам ох как скоро понадобится поддержка. — Он отпрянул. — Прибудем на место — что вы будете делать? Куда пойдёте? — Фроар красноречиво развёл руками. — Вам даже не к кому обратиться. Они? Они не станут вас и слушать, для них вы — одинокий сумасшедший. Но я вижу, что мы можем быть полезны друг другу. В вас есть что-то такое… Вы можете передавать мысли, и… — Он уставился в потолок. — В общем, я предлагаю свою помощь, но тогда вам придётся делать то, что я скажу.

— Да, да, пожалуйста. Это действительно очень любезно с вашей стороны!

— Во-первых, вы должны убить Каспеля, — сразу оживился Фроар. — Каспеля видели? Его цвет голубой, как мой — красный.

Джен вспомнил высокого старца в голубом плаще, вспомнил, как тот подал ему бокал с вином, и кивнул.

— Пока Каспель на корабле — мы все в опасности. Если старик узнает о посудине, которую вы видели прошлой ночью, он может наделать массу глупостей, к примеру — потопить этот корабль. — Резкий голос Фроара теперь звучал приглушённо. — Пока жив Каспель — все мы в опасности.

— А девушка? Кто она?

Вопрос явно не относился к делу. Тяжёлый внимательный взгляд на мгновение растерянно застыл.

— Сивара? Принцесса Наниха. Мы на её корабле. Она следует в Корф по государственным делам. Корф угрожает Наниху войной. Сивара по моему совету решила тайно заключить с ними мир. На корабле нет даже охраны — мы делаем вид, что просто совершаем морскую прогулку вдоль побережья. Но Каспель прилагает все усилия, чтобы корабль не достиг Корфа. Почему? Потому, что он — старый дурак и ничего из себя не представляет. Если бы он сдох — мы все были бы в безопасности — вы, я, Сивара, — с воодушевлением проговорил Фроар. — Так, говорите, видели её?

— Она — прекрасна, но вот что касается убийства этого… Каспеля. Я затрудняюсь вам что-либо ответить.

— О! Я вижу, вы потрясены! — снисходительно улыбнулся Фроар. — Что за важность такая — жизнь! Мы убиваем, чтобы насытиться. Мы убиваем зверя, напавшего на нас. А ведь Каспель не просто зверь. Он — зверь безумный. Вас, кажется, заинтересовала принцесса? Как вам понравится, если она погибнет? Каспель на всё готов, только бы не пустить её в Корф.

— Я видел их всего несколько минут, и хотя был смертельно утомлён, но мне показалось, что они в прекрасных отношениях.

— В ужасных они отношениях. Каспель — старый лицемер. Он знает принцессу с детства и виляет перед ней хвостом. Но дело не в этом. Точка зрения Каспеля полностью противоположна нашему пониманию миссии на Корфе. Он же ради своих идиотских принципов готов пожертвовать страной! Своей принцессой!

— Послушайте, а почему бы вам самому не убить его? — перебил Джен.

— Мне? А вы не подумали о том, что я на виду? За каждым моим шагом следят. Половина команды подкуплена! Ну, конечно, я тоже нанял шпионов, хотя до сих пор не уверен в том, что всем им можно доверять. А вы — чужестранец. Можете сделать вид, что ищете их дружбы, и они будут остерегаться вас меньше, чем остальных. Кстати, если спросят о нашем разговоре, — он предостерегающе поднял палец, — можете сказать, что единственное, о чём мы тут говорили, — это о шторме и вашем спасении. И ничего более. Понятно?

— Понятно, — с сомнением произнёс Джен. — И всё-таки не могу сказать, что я в восторге от вашего предложения. Мне нужно время. Я должен посмотреть на Каспеля, на принцессу. Удостовериться…

— Полно! Вы что, совсем дурак? Мне, что ли, не верите? — Фроар расправил плечи. Глаза его сверкали. Ни тени любезности не осталось на жёстком лице.

— Нет! Не то чтобы я вам не доверял. Просто я человек другого склада… Я — не убийца! Понимаете, есть вещи, которых я делать не могу! Прежде всего мне нужно самому во всём разобраться. В общем, я должен убедиться, что всё обстоит именно так, как вы сказали.

— Понятно. — Фроар встал и вперился взглядом в окно. Какая-то новая мысль сверкнула в его глазах, и он застыл в раздумье. Дверь отворилась, и в комнату неслышно проскользнул слуга в чёрном одеянии с подносом в руках. Он подошёл к кровати и опустил поднос прямо на постель.

— Я услышал, что вы проснулись, и принёс вам завтрак, — тихо и мягко произнёс он и, дождавшись, когда Джен усядется поудобнее, с некоторым подобострастием обложил его подушечками, перенёс поднос ему на колени и открыл гравированную крышку.

— Здесь хлеб, тушёное мясо, фрукты и… — Слуга, улыбнувшись, наклонил пузатую бутылку, и в чашку с бульканьем полилось красное вино. Поставив бутылку на место, он робко оглянулся на Фроара: — Мне можно уйти? — Тот, не оборачиваясь, кивнул. Слуга виновато взглянул на Джена, поклонился и вышел.

— Один из шпионов Каспеля. Небось дежурил всю ночь Когда я шёл к вам, кто-то выскользнул из каюты. Теперь он видел меня здесь. Это плохо. — Фроар резко повернулся. Джен как раз отломил корочку хлеба и принялся жевать.

— Мясо пробовали?

— Нет. Кажется, он забыл принести вилку, или чем тут у вас едят?

— Возьмите руками да и ешьте. Вино пьёте?

Джен кивнул и отпил немного из чашки.

— Спасибо.

— У меня есть кое-что покрепче. — Фроар отогнул край тяжёлого плаща, вытащил крошечный стеклянный пузырёк с золотисто-зелёной жидкостью и, наклонившись над кроватью, отлил немного в чашку Джену. — Это должно вам понравиться. Жаль, конечно, что слуга Каспеля видел меня здесь, — повторил он, со вздохом пряча бутылочку под плащ. Джен поднёс чашку к губам.

— Пейте! Пейте до дна!

Джен попробовал. Особый, терпкий аромат, напоминающий запах увядающих цветов. Он отпил совсем немного, но сразу почувствовал, как во рту все онемело.

— До дна! — повторил Фроар. — Пейте все, иначе эффекта не будет. — Тон его вдруг стал повелительным, да и сам он весь как-то преобразился — руки за спиной, глаза загадочно блестят…

Джен пил и чувствовал приблизительно то же самое, что чувствует человек, проваливающийся в сон. Не имея полной уверенности в том, что поступает правильно, он сделал вид, будто поперхнулся, незаметно выплеснув при этом часть вина из чашки на ковёр. Голос Фроара звучал все настойчивей, и Джен снова вынужден был поднести чашку к губам, как вдруг министр, пробормотав проклятие, резко обернулся к дверям. Из коридора доносились голоса девушки и человека в голубом плаще.

Джен было замер, прислушиваясь, но Фроар снова повернулся к нему и властно указал на вино.

Теперь свело и горло. Не успел Джен опустить чашку, как вошли Сивара и Каспель. Весело улыбаясь, девушка протянула Фроару обе руки, словно приветствуя старого друга. Тот на секунду сжал её тонкие пальцы и тут же отпустил их.

— Найдёныш, кажется, проснулся. — Мягкий голос Каспеля сейчас имел какой-то ворчливый и даже подозрительный оттенок. — Поздновато для завтрака. — Он уселся и улыбнулся Джену.

И ничего зловещего в нём не было. Кроткое, благородное лицо. Неужели этот престарелый человек готов потопить корабль, если тот достигнет Корфа?.. Возможно, он и выглядит несколько суровым… Но тогда уж Фроар с его грубой внешностью и рокочущим голосом вообще похож на отъявленного злодея. Правда, юная принцесса, казалось, была иного мнения. Она оставила Фроара и подошла, точнее сказать, плавно подплыла к кровати. Её тонкие руки коснулись подноса. Фроар неторопливо встал за ней.

— Не будете больше есть? — робко спросила она. — Мы не хотели беспокоить вас, пока вы завтракаете… Я очень волновалась! Вы были так плохи прошлой ночью! Слуга доложил, что вы стонали во сне.

Джен кивнул. Онемение не проходило. Напротив, теперь оно охватывало все тело. Он с трудом открыл рот, но из горла вырвался лишь какой-то свистящий хрип. Фроар мельком взглянул на Каспеля, который вдруг стал мрачнее тучи, затем осторожно перевёл взгляд на чашку Джена.

— Наверное, это последствия болезни. Вино прочистит ему горло. — Фроар поднял чашку, но она, вдруг выскользнув из его пальцев, глухо ударилась о ковёр. Остатки вина поглотил густой ворс.

— Вот безрукий! — беззлобно обругал себя Фроар. — Все пролил.

Принцесса не сводила с Джена пристального взгляда. Из его горла вырывались какие-то клокочущие звуки. Мышцы стали совсем мягкими, податливыми. Он терял контроль над собой… и безгранично медленно осязал, ощущал, что проваливается в подушки.

— Вас ищут на палубе, — обратился Каспель к Фроару. Тот не стал возражать и, слегка поклонившись принцессе, вышел. Каспель дождался, когда за ним закроется дверь, достал из складок плаща платок и склонился над пятном вина на ковре. Оторвав встревоженный взгляд от Джена, принцесса с удивлением наблюдала за его действиями.

— Что вы делаете? Слуги все уберут. Каспель выпрямился с быстротой, не свойственной человеку его возраста, и поднёс платок к лицу Сивары:

— Как тебе это нравится? Вирас! Яд! Чувствуешь запах? Я его узнал, как только мы вошли. Отравил Фроар нашего найдёныша! — Он побледнел от негодования.

Принцесса взяла у него из руте платок и поднесла к лицу.

— Да, похоже на запах вираса, — изумлённо согласилась она, — но сказать, что Фроар…

— Ты никогда мне не веришь! — сердито пробурчал Каспель, склоняясь над Джеком и тряся его за плечи. — Без сознания… В чашке ещё что-то оставалось. Вероятно, он не успел выпить все, если жив до сих пор. — Каспель прикрыл безвольное тело Джена одеялом и заботливо подоткнул его со всех сторон.

Но Джен не терял сознания. Под действием фроаровского яда его на время парализовало, однако мозг бодрствовал, и он слышал всё, о чём говорили.

— Не понимаю, как можно обвинять Фроара? Зачем бы ему это делать?

— Не знаю, — Каспель повернулся к ней, — но постараюсь узнать. Я останусь с этим человеком, пока он не придёт в себя, и расспрошу. Подозреваю, ему известно нечто такое, что Фроару хотелось бы от нас скрыть.

— Как можно так ненавидеть человека только потому, что его политические взгляды расходятся с вашими! Каспель! Вы разочаровываете меня! А я-то всегда верила в вашу непредвзятость. Оказывается, это не так!

— Я живу лишь интересами государства, — спокойно и с достоинством ответил Каспель. — Моя жизнь подчинена заботам о нашем народе. Я стар. У меня никого нет — жена и дети умерли, и единственным утешением после этой потери стала забота о благе Наниха. Сивара! Послушай меня! Не нужно нам в Корф! Фроар использует тебя как орудие! Повернём обратно, пока не поздно!

— Нет, Каспель. Я не хочу. Я не могу. Вы полагаете, мне легко заключать эту сделку? Но Наниху не выдержать войны. Я должна сделать всё, что в моих силах, чтобы как можно дольше сохранить мир.

— Лучше уж отдать последнее, что есть в жизни, чем платить дань Корфу! Неужели я должен объяснять, что, подчинившись Корфу, Наних лишится всего, что сейчас составляет его славу? Это повлечёт за собой крах всей нашей системы! Ни школ, ни научных исследований — ничего больше не будет. Корфский диктат обернётся кабалой для нашей экономики! Наши юноши станут рабами на корфских полях, а наших женщин попросту вывезут из Наниха в Корф!

— Не может быть все так плохо! И кроме того, кому мешает мирный договор? Если Корф не будет соблюдать подписанные соглашения, что ж… начнём войну.

— Сивара! — простонал Каспель. — Ты совсем ребёнок! Когда твой отец скончался и ты приняла трон, я-то думал, что вот принцесса, которой не страшно доверить государство! Посмотри чуть дальше своего носа — много ли будет значить твой договор? Ты что же думаешь, господа из Корфа тебя не обманут? Да они уже собрали своих людей в окрестностях Наниха… О да! Я и позабыл совсем, что теперь это называется «прислать мирных торговцев». А когда ты поймёшь, что тебя одурачили, будет поздно! Корфяне сделают своё дело, и война не понадобится. Так, небольшая стычка, подавленная с помощью дружественных нам «корфских властей». Вот и все. И всю жизнь потом ты будешь вспоминать о том, что я тебе сейчас говорю. Будешь сожалеть, раскаиваться, но изменить уже ничего не сможешь!

— Интересно, при чём здесь Фроар? — Сивара нетерпеливо постукивала ногой по ножке стула. Каспель в отчаянии уронил руки:

— Фроар — уроженец Корфа! И все его состояние в Корфе! Он смеётся над нашими школами! Зачем ему грамотный народ, если Корф как огня боится просвещения. Ещё бы — попробуй выжми для себя выгоду из просвещённых! А Фроар жаждет получить все и как можно быстрее. Он боится не дожить до тех пор, когда перемены, начатые нами, принесут свои плоды. А лишений борьбы за общее благо он не потерпит: общее, не его!

— Тебе не убедить меня! — Сивара отвернулась. Каспель задумчиво посмотрел на Джена:

— Возможно, у мальчика были аргументы, которые могли бы тебя убедить… Наверное, он знает что-то важное, если Фроар захотел от него избавиться.

— Странно… — Сивара тоже посмотрела на неподвижное тело на кровати, — я не могу поверить, что яд подлил Фроар, но кто-то ведь это сделал? Почему? Может быть, кто-нибудь на корабле встречал его раньше и хотел за что-то отомстить? — Она поднялась. — Как мне наскучило быть принцессой. Особенно последнее время! Пойду подышу свежим воздухом. Узнаете все его тайны — дайте мне знать. Тогда и поговорим о возвращении в Наних…

Она с нежной лёгкостью коснулась плеча старца и, грациозно повернувшись, покинула каюту; тончайший шарф, развеваясь, плыл следом за ней.

Каспель печально и долго смотрел ей вслед, потом уныло покачал головой, пододвинул кресло к кровати, уселся, обхватив колени руками, и принялся ждать.

Корабль плавно покачивался на волнах.

ГЛАВА III

— Что говорил вам Фроар?

Джен наконец очнулся. Сквозь иллюминаторы по-прежнему лился солнечный свет, но теперь это был розоватый нежный свет заходящего солнца. Над кроватью склонился Каспель.

Джен задумался. Что ответить? Почему бы не сказать правду? «Фроар просил меня вас убить…»

Каспель вдруг криво усмехнулся:

— Можете не отвечать. Я уже понял. Но тогда почему же он пытался вас отравить?

— Я не спал, — признался Джен. — Я не мог пошевелиться или сказать что-нибудь, но я всё слышал. Всё, о чём вы говорили с Сиварой. Теперь я знаю почему… или мне только кажется, что знаю. Фроар сказал, что вы собираетесь потопить этот корабль, едва он подойдёт к Корфу…

Каспель важно кивнул:

— Верно. А не смогу корабль потопить, так принцессу убью. Несмотря на всю мою любовь к ней. Народ Наниха не должен познать гнёт Корфа. Мы жили свободными и умереть должны свободными. Этого Сивара, к сожалению, не понимает.

— Незадолго до того, как ваши люди спасли меня, другой корабль проплыл мимо. Фроар страшно заволновался, когда я сказал ему об этом. Паруса того корабля красно-жёлтые, и шёл он без огней, хотя было темно. Фроар не велел говорить вам…

— Уже сказали. — Каспель помрачнел. — Вы, похоже, не отдаёте себе отчёта в том, что с каждым словом рискуете жизнью. Фроар жаждет моей смерти. Половина команды на его стороне. Другая половина, смею надеяться, — заметьте, только надеяться, — за нас с принцессой. Смерть Фроара ничего не даст, иначе я давно бы его убил; однако это не заставит Сивару повернуть обратно. Она, вероятно, только ещё больше заупрямится. — Он уселся в кресле, сжал руки и удручённо вздохнул. — Вы даже представить себе не можете, насколько это опасное путешествие. На корабле всё время происходят, если можно так выразиться, мелкие случайности. Случайности, порой почти фатальные для обеих сторон, и особенно — для моей… Конечно, мои люди бдительны… — Он поднял голову со сплетённых рук и серьёзно посмотрел на Джена. — Так, говорите, Фроар не хотел, чтобы я знал о корабле? Странно. На пути от Наниха к Корфу и от Корфа к Наниху всегда много судов. В этом нет ничего удивительного. Что бы это он так разволновался из-за одного? Разве только… — Каспель резко встал, выпрямился и, заложив руки за спину, прошёлся по комнате. Его лицо, печальное ещё мгновение назад, стало решительным и сосредоточенным. — Разве только нас преследуют! Вот теперь-то мы все и узнали! Теперь понятно и то, почему корабль шёл без огней, — чтобы его не заметили! — Он застыл, неподвижно уставившись на ковёр. — Фроар боится, что мне удастся убедить Сивару вернуться! Он не позволит этого. Даже если мы изменим курс, он просигналит преследователям и те атакуют нас! В его планы входит, чтобы Сивара любой ценой достигла Корфа, равно как в мои — чтобы она не попала туда. Теперь понятно, почему он пытался вас отравить. Фроар боялся, что, узнав о его визите к вам, я заподозрю что-то неладное, а вам он доверять не может.

Каспель предостерегающе поднял палец:

— Молодой человек! Ваша жизнь в опасности! Я не желаю зла тому, кто может стать моим союзником, но я не знаю, что будет с вами, когда мы попадём в Корф. Разве что Сивару удастся склонить к вашей защите. Но сейчас принцесса сама нуждается в ней. Фроар может объявиться здесь в любой момент. И, кстати, если он войдёт — притворитесь спящим. Лучше ему не знать о нашем разговоре.

Джен опёрся на локоть.

— А что, вы действительно могли бы убить Сивару? — вдруг выпалил он.

— Конечно нет. Если только меня не принудит к тому жестокая необходимость. Поймите, я люблю детей. И её, милую, люблю! Мы были друзьями с её отцом. Но жизнь Сивары — это жизнь одного человека, а народ Наниха — это сотни людей и сотни жизней. У меня сердце болит при одной мысли о кровопролитии, но если призовёт долг — да, я смогу убить Сивару. — Он быстро подошёл к кровати. — Но вы-то! Вы! Вам-то может улыбнуться удача! И не важно, кто вы и откуда, главное, что принцессу вы явно заинтересовали. По крайней мере, она вам сострадает, а значит, её сердце открыто. Вы молоды, решительны, в конце концов, неплохо сложены, так заставьте же её полюбить вас! Не спорю, это трудно — Сивара ещё не знала любви. Однако, если вам это удастся, она может вернуться обратно из-за одной боязни за вас! Да. — он вдруг осёкся и безнадёжно махнул рукой, — и это когда за нами шпионит корабль. Хорошо ещё, если только один. Меня не пугает достойная смерть в бою. Ни рабство в Корфе… Да и Сивара должна наконец понять, что Фроар — предатель.

Он взъерошил волосы и вдруг застыл, прислушиваясь.

— Ложитесь! Сюда кто-то идёт!

Джен нырнул под одеяло и закрыл глаза. Каспель, склонившись над ним, ловко и быстро разгладил складки на постели. Он едва успел выпрямиться, как в комнату влетел Фроар и сразу же направился к кровати.

— Спит? До сих пор? — Он прищёлкнул языком. — Бедный мальчик! Жестоко же обошлось с ним море!

— Прекратите паясничать, Фроар! — резко оборвал его Каспель. Их взгляды встретились. — Вы подлили вирас в вино. Я распознал по запаху. Очевидно, вы решили избавиться от него, как вскоре, быть может, захотите избавиться и от меня!

Каменное лицо Фроара растянулось в презрительной усмешке.

— Каспель! Вы просто изумляете меня своей подозрительностью! Или я вам не друг? Или мы не обедаем каждый вечер вместе у Сивары? Я хоть раз пытался вас отравить? — Его голос был почти шелковистым.

— Нет. Но стоит нам вместе выйти на палубу — то канат мне на голову упадёт, то ступенька подо мной обломится.

Улыбка сбежала с лица Фроара.

— По крайней мере, нам известны позиции друг друга.

— Да, это верно. — Они опять обменялись неприязненными взглядами.

— Ну, — Фроар склонился над Джеком, — признаков пробуждения наш юный друг не подаёт. Грустно! — Его тон был почти ликующим. — А то бы он мог поведать вам презанятнейшую историю. Я тут беседовал с ним, до того как… Несчастный, надо же так занемочь… Бедняжка был совершенно не в себе. Знаете, по-моему, после того, что он пережил, у него совсем помутился рассудок… Представьте, он утверждает, что видел ещё какой-то корабль. Без огней… в ночи… — Фроар быстро взглянул на Джена и слащаво продолжил: — Со страху, наверное, принял тучку на горизонте за корабль. Очень похоже. Говорит, что зовут его Джен… Джен… странное имя, не правда ли? И что жил он в городе Нью… — Фроар запнулся, с трудом выговаривая слово: — Нью-Йорке. Как видите, он безумен. Впрочем, сами убедитесь, когда проснётся. А жаль! Такой молодой! — закончил Фроар с пафосом.

— Думаю, не скоро он проснётся. Вирас — сильный яд. Вы правильно рассчитали, употребив зелье, не имеющее противоядия.

— Просто не хотел впутывать сумасшедшего в наши дела. Думаю, когда очнётся, он с удовольствием вверит себя вашим заботам.

— Заботам Сивары, — поправил Каспель. — Можете быть покойны, этот человек очнётся не скоро.

— Вы так уверены? Впрочем, я подожду, особых дел у меня сейчас нет. — Фроар уселся в кресло у кровати. — А вы-то почему не уходите, Каспель? Не сомневаюсь — вы устали бдить.

— Благодарствую, я лучше останусь, — поспешно заявил тот, подтаскивая другое кресло. — Я не доверяю вам заботы об этом человеке, этом Джене. Мало ли — проснётся, начнёт буянить, тут вы его и прикончите, исключительно из желания утихомирить.

— Для пожилого человека вы слишком впечатлительны, — усмехнулся Фроар.

Воцарилось молчание. Джен чувствовал себя очень неуютно, но глаза открыть не решался.

— Вот будет забавно, — проговорил Фроар, — если наш юный друг вовсе не спит и слушает всё, о чём мы тут с вами говорим. Но вроде бы мы его не разбудили. — Он быстро взглянул на Джена. — Однако совсем не смешно, если, слушая нас, он сделает выбор — быть с вами или со мной. Положим, полный страстного желания получить достойную награду, он выберет вашу сторону. И что же его ждёт? Нищета и пожизненное школярство. Со мной же он обретёт богатство, величие, власть… Что ещё нужно мужчине? Н-да… Есть над чем поразмыслить. Однако наш подопечный спит… — Фроар усмехнулся, встал и запахнул полы тяжёлого плаща. — Я, пожалуй, пойду. Бедолага. Что-то с ним станется в Корфе… — Теперь в его тоне звучала неприкрытая угроза. Стараясь выглядеть беззаботным, Фроар вскинул голову, отчего космы серых волос попросту встали дыбом. — Не задерживайтесь, Каспель. Помните, Сивара ждёт нас к ужину! — И широким шагом второй министр вышел из каюты.

Каспель, выждав немного, поспешил к кровати:

— Вот и хорошо. Все слышали? Сохранять нейтралитет невозможно. Придётся выбирать. Что вы думаете по этому поводу?

Джен в замешательстве смотрел на двери, словно Фроар всё ещё стоял там, и наконец медленно произнёс:

— Я выбираю вас и Сивару.

— Великолепно! — Каспель дружески хлопнул его по плечу. — Теперь давайте попробуем пройтись. Хочу убедиться, что вы достаточно окрепли и вас можно оставить одного. Мало ли что может случиться, когда я уйду, хотя я, конечно, пришлю человека присматривать за вами. Джен? Так, кажется, он вас назвал? Это ваше имя? Давайте, Джен, вставайте и пройдитесь немного.

Джен откинул покрывало и смутился, обнаружив себя совсем голым.

— Подождите. — Каспель поторопился к сундуку, откинул крышку и, порывшись, извлёк оттуда большой свёрток. — Вот, наденьте. — Он бросил свёрток Джену и закрыл сундук. Джен натянул предложенное одеяние — что-то вроде голубой хламиды.

— Похоже на ночную сорочку… Каспель нетерпеливо махнул рукой:

— Ничего, привыкнете. Вставайте. Джен выбрался из кровати.

— Ну и как чувствуете себя? Хорошо? Позвольте-ка убедиться, что вы крепко держитесь на ногах…

Джен сделал несколько нетвёрдых шагов по мягкому ковру, развернулся и двинулся обратно.

— Все прекрасно. Я есть хочу.

— Ужин принесут сюда. Похоже, вы можете позаботиться о себе, но, чтобы быть совершенно спокойным, я всё-таки пришлю двух человек: один будет следить за другим, и оба — за вами. — Он задумчиво потёр подбородок, при этом широкий рукав съехал к локтю, обнажив костлявое предплечье. — А вы должны вознаградить меня за заботу. Вы должны влюбить в себя Сивару.

— Не знаю, смогу ли я, но постараюсь. Когда мы с ней увидимся?

— Завтра. Я сведу вас вместе на верхней палубе. А сейчас вынужден откланяться. Будьте осторожны. — Коротко кивнув на прощание, Каспель удалился.

Оставшись один, Джен подошёл к окну и осторожно выглянул наружу. Море тонуло в сумерках. Вскоре должны были зажечь огни. Приподняв ногу, он брезгливо осмотрел свою голую ступню и вернулся к сундуку, из которого Каспель вытащил голубую хламиду. После долгих поисков Джен обнаружил там пару сандалий и тут же нацепил их, стянув ремнями лодыжки. Сандалии были немного великоваты, но в общем подходили. Он подхватил лук, лежавший на одном из сундуков, и провёл рукой по натянутой тетиве, — та отозвалась гулким звоном, и Джен, удовлетворённо хмыкнув, достал из колчана стрелу и, приладив её, прицелился. Он не имел ни малейшего представления, как пользоваться этим благородным оружием, но лук был поистине великолепен! Стрелять куда попало не хотелось, и Джен, хотя и натянул тетиву, пустить стрелу всё-таки не решался. Наконец, выбрав в качестве мишени дверь, он развернулся, прицелился, как вдруг она распахнулась и двое слуг в тёмных плащах растерянно застыли на пороге. Один из них держал в руках поднос. Джен смущённо опустил лук.

— Мы не желаем вам зла, — в замешательстве произнёс слуга. — Каспель приказал охранять вас. — Он приблизился к кровати и осторожно опустил на неё поднос. Джен отложил оружие в сторону.

— Я просто хотел прикинуть, как лук лежит в руке, — пояснил он, подойдя поближе и приподняв крышку блюда. Горячий хлеб, рыбное филе с гарниром из тушёных овощей и фруктов, вино… Джен уселся и первым делом обнюхал ложку. Не обнаружив никакого намёка на запах вираса — запах увядающих цветов, он неторопливо и без особого удовольствия принялся за еду. Слуга молча наблюдал за ним из кресла. Когда Джен закончил трапезу, слуга вынес поднос и тут же вернулся. Джен взглянул на ничего не выражающее лицо второго слуги и смущённо зашевелился.

— Как долго мы будем в пути?

— Дня три-четыре, не больше. Каспель запретил с вами разговаривать.

— Понимаю, однако сидеть здесь и не иметь возможности поговорить с кем-нибудь…

Слуга молча кивнул. Джен подошёл к окну и выглянул наружу. Багряные небеса все так же мерцали. Один из слуг потянулся, снял с крючка лампу; откуда-то в его руке появилось огниво. Слуга высек искру, она попала на фитиль, и комната озарилась ярким жёлтым светом.

Джен некоторое время наблюдал, как первые звёздочки занимают свои места на небосклоне, затем лёг в постель. Он лежал, обдумывая странное положение, в котором оказался, скучая и рассматривая прихотливую резьбу, украшавшую кровать. Неровное пламя светильника бросало отблески на лицо и убаюкивало… убаюкивало…

Время тянулось медленно. Сколько прошло? Час? Два? Джен не знал. Он повернулся и лениво приоткрыл глаза. Один из слуг клевал носом в кресле около кровати. А что делал в это время другой? Другой… Джена словно подбросило — занесённая рука со сверкнувшим в ней ножом тяжело опустилась на кровать в том месте, где всего мгновение назад он лежал. Сердце бешено колотилось. Джен молниеносно скатился на пол. Лицо слуги, стоявшего возле кровати, перекосилось от страха, но, сверкая глазами, он снова замахнулся ножом. Джен, увернувшись, запрыгнул на кровать. Слуга сделал резкий выпад, пытаясь дотянуться до него. Снова мелькнул нож. Джену и на этот раз удалось отскочить; перемахнув через кровать, он сумел перехватить руку противника, в которой сверкал нож. Второй слуга, проснувшийся от возни, подскочил в кресле и ошарашенно уставился на них.

Детина с ножом пытался освободиться, и Джен скрипел зубами от напряжения, удерживая его руку, — пальцы скользили и вот-вот грозили разомкнуться Противник свободной рукой схватил его за горло и повалил на пол. Джен изо всех сил пытался вырваться. На его счастье второй слуга к этому моменту уже окончательно проснулся, бросился к ним и с силой вывернул руку, сжимавшую клинок. Нож с глухим стуком упал на пол.

Противник Джена хотел было схватить оружие снова, но второй слуга наступил на лезвие. Нападавший выпрямился и надменно улыбнулся.

— Так, — произнёс спаситель Джена. — Вы столковались с Фроаром. А теперь неплохо было бы повидаться с Каспелем. — Он указал на дверь. — Прошу.

Нападавший нагло ухмыльнулся:

— Вы уверены, что делаете то, что нужно? Моим словам поверят так же, как вашим.

— Этот человек подтвердит то, что скажу я. — Слуга Каспеля сдержанно кивнул на Джена.

— Даже если я откажусь идти?

На это слуга Каспеля многозначительно поводил ножом, поднятым с пола, перед его носом:

— Думаю, не откажешься.

Тот пожал плечами:

— Ладно. Пойду. Сейчас — сила за вами. Посмотрим, что будет в Корфе.

— Я — служу принцессе и Каспелю, я останусь верен им и в Корфе. — Он кивнул в сторону двери. — Хватит. Пойдём. — И, пропустив второго слугу вперёд, ободряюще подмигнул Джену.

Они миновали резные двери и остановились возле других в самом конце коридора. За дверью слышался лёгкий смех Сивары. На стук вышла старая служанка в тёмной одежде. Она удивлённо взглянула на них и молча пропустила в каюту. Сивара, Каспель и Фроар сидели на подушках, лежавших на полу вокруг низкого столика. Посуда уже была убрана, и на столе раскладывали игральную доску, подбитую сукном.

— Что случилось? Почему вы привели больного сюда? — Принцесса нервно затеребила топазовое ожерелье.

— Он пытался его убить. — Каспельский охранник указал на второго слугу.

— Это так? — Каспель быстро встал, поднялся и Фроар.

Второй слуга отрицательно покачал головой:

— Ерунда. Это наше личное дело. Он проснулся, подкрался ко мне и собирался придушить. Я вынужден был обороняться.

Джен шагнул вперёд:

— Неправда! С чего бы это мне нападать?

— Говорил же я вам, что он сумасшедший, — улыбнулся Фроар, указывая принцессе на Джена.

— Да? А мне кажется, он такой же, как все. — Сивара внимательно рассматривала Джена. — Не могли бы вы, — обратилась она к охраннику, отобравшему нож, — рассказать все поподробнее? Что произошло? — Принцесса протянула руки Каспелю и Фроару, и те помогли ей подняться.

— Я, кажется, задремал. А когда открыл глаза — они уже дрались. Я вмешался и отобрал нож.

Сивара задумчиво поднесла ожерелье к губам.

— Похоже, я чего-то не понимаю. Почему мы не можем добраться до Корфа без приключений, как в обычном путешествии? Каспель, Фроар, не лучше ли будет попросту запереть этого человека до конца пути? — Оба вскинули руки, протестуя, но она, словно не замечая этого, скользнула мимо них и оказалась рядом с Дженом. Пожалуй, даже слишком близко к нему. Её глаза пристально разглядывали его лицо. — Я думаю, что этот господин нормален, а вот кто-то из вас очень хотел бы от него избавиться. Но кто? — Она внимательно посмотрела на Каспеля, затем перевела взгляд на Фроара. — Не знаю… Не знаю, что и предположить. Ещё недавно мы были друзьями. И вот уже нет… Я имею все основания подозревать вас обоих, но все мы знаем друг друга так давно, что я совершенно не могу держать на вас зла. Однако предупреждаю — оставьте его в покое. Вреда от него нет никакого, а настрадался он, по-моему, уже достаточно. Или я ошибаюсь и вам известно больше, чем мне? Может, и его спасение было подстроено? — Она в отчаянии сжала рука — Сами видите, моё терпение не бесконечно. Я подозреваю вас обоих. Более того, я подозреваю и обоих охранников. Приставьте четверых человек, если двоих не хватает. А завтра я сама побеседую с ним. — Она повернулась к Джену. — Бедный мальчик! Возможно, скоро ты сам захочешь броситься обратно в открытое море! Я сожалею о том, что произошло сегодняшней ночью. Моё гостеприимство, уверяю, не всегда было таким. Прежде… Впрочем, отправляйтесь спать без страха.

Возможно, Сивара и не была прекрасной. Возможно. Но её короткая речь и манеры были неотразимы. Джен, запинаясь от волнения, поблагодарил её, и она светло улыбнулась в ответ.

Фроар со слугами уже вышли, Каспель и Джен присоединились к ним. Сивара кивнула им на прощанье, все ещё улыбаясь.

Она снилась Джену всю ночь.

ГЛАВА IV

Золотое солнце врывалось в окна каюты. Джен вытерся полотенцем, поданным одним из слуг, и, отойдя от таза с водой, принялся напяливать на себя голубую хламиду. Дождавшись, пока он справится с одеждой, Каспель отвёл его в сторону и настоятельным тоном прошептал:

— Принцесса уже на палубе. Помните: если она вас полюбит — мы спасены. Вы готовы к свиданию?

— Минутку, мне нужно причесаться! Хотел бы я, чтобы здесь было зеркало! — Джен взял из рук слуги расчёску и старательно зачесал волосы назад, полагая, что для удачного предприятия такая причёска подходит более всего, вернул гребень и отправился за Каспелем.

— Представляете, я ужасно перепугался, когда один из этих парней предложил меня побрить. Я решил, что мне опять собираются перерезать горло, и был весьма удивлён, когда этого не сделали.

Каспель выжал из себя подобие улыбки, но ничего не ответил. Они миновали коридор, открыли дверь и оказались на залитой солнцем палубе. Она была очень узкая — длинные скамьи, гребцы вдоль борта… И прекрасные мерцающие паруса, наполненные беззаботным ветром.

Сивара восседала в резном кресле близ фок-мачты. Примостившись на подушке у её ног, старая служанка клевала носом над шитьём.

Принцесса лениво вертела в руках тоненькую и очень изящную книжечку в деревянном переплёте, которую со стуком захлопнула, едва завидела Каспеля и Джена.

— Ах! Вы пришли! Марсия, можете идти. Освободите место чужестранцу, — жестом поторопила она служанку. Старуха подхватила шитьё и, даже не взглянув на Джена и Каспеля, скрылась в каюте.

— Каспель! Вам тоже нет надобности оставаться. У вас обычно так много дел! Мне нужно поговорить с этим человеком наедине. — Она перевела взгляд на Джена: — Ваше имя Джен, так, кажется?

Он кивнул. Принцесса указала на подушку возле своих ног. Каспель подождал, пока Джен устроится поудобнее, поклонился каждому в отдельности и ушёл.

— Я так устала от чтения, — Сивара раздражённо взглянула на книгу, — только картинки и интересны.

— Можно взглянуть? — Принцесса кивнула. Джен не смог разобраться в столбиках замысловатых царапин, заполнявших страницы. Впрочем, иллюстрации действительно были хороши — тонкие, изящные гравюры.

— Напечатанные, — отметил он с видом знатока. Принцесса истолковала его реплику по-своему.

— А что вы ожидали увидеть, манускрипт? Откуда вы прибыли? Судя по вашему снисходительному тону, у вас развиты искусства, и вы, видимо, считаете нас отсталыми. Кто вы? Может быть, вы житель островов, которыми, по слухам, полон океан, но которых никто из нас не видел? А может, вы — безумец, как утверждает Фроар?

— Сивара… Или мне должно называть вас принцессой?.. Мне кажется, что я вообще не из вашего мира. — Он захлопнул книгу. — Я не могу понять, что здесь написано, но понимаю вас, когда вы говорите, хотя ваша речь отлична от нашей. У вас, как бы это сказать… несколько иная манера изложения…

— Да? А Фроар сказал мне, что разговаривал с вами без слов.

— Телепатически? Я не умел этого никогда… дома. Но, кажется, это можно легко объяснить. У вас совсем другое небо, не такое, как я видел всегда, раньше. Оно кажется дрожащим, словно наполнено электрическими зарядами. Я где-то слышал, что электричество как раз усиливает нервные импульсы, то есть увеличивает силу передачи и восприятия мысли. Там, где я жил, есть даже машины, которые записывают сигналы мозга, хотя пока никто не может расшифровать их.

— О, вы уже в состоянии что-то вспомнить!

— И немало! Видимо, на время я потерял способность отличать воспоминания от реальности… похоже, я бредил… там, на воде. Теперь все начинает проясняться. По-моему, моим последним именем было имя Тривелли. Да, думаю, что это. Правда, оно звучит как-то по-итальянски, а мне всё-таки кажется, что я — ирландец…

Она рассмеялась:

— Если вы намерены говорить не только с самим собой, то имейте в виду — мне понятно не все. Итальянец… Ирландец… электричество… Может, вы действительно сумасшедший? — Она снисходительно улыбнулась. — Если это возможно, сделайте так, чтобы и я понимала, о чём вы говорите! Хотя… вам, наверное, будет трудно с вашей… иной манерой изложения. Тогда сделайте так, чтобы ваши мысли были понятны без слов. — Она неуверенно вскинула брови. — Попробуйте…

Он нахмурился и запыхтел, стараясь вообразить, что передаёт ей мысли.

— Попробовали? Я ничего не услышала. Попробуйте снова.

Все старания были напрасны.

— Нет, — констатировала Сивара. — Сейчас мне кажется, что вы — уроженец Корфа. Во-первых, там, на воде, вы бредили и принимали свой бред за реальность. Во-вторых, вы не умеете читать, следовательно, вы не из Наниха. — Принцесса надменно вскинула голову. — Каждый гражданин нашей страны умеет читать. В Нанихе великолепные школы. Должно быть, вы действительно корфянин — там образование не считается чем-то важным. Однако теперь вы находитесь на борту нашего корабля, так что постарайтесь припомнить ещё хоть что-нибудь!

Джен вперился взглядом в дощатую обивку.

— Я плыл… — Он прилагал все усилия, мучительно пытаясь вспомнить. — Заплыл совсем недалеко. И был уверен, что смогу вернуться. Но не смог… Подводное течение потащило меня в глубину. Я брыкался, пытался вынырнуть и не мог… Это было ужасно! И вода была такая холодная! А дальше я провалился в синеву… в другой океан. Очень, очень глубоко! У меня был шок. Затем начался вообще какой-то кошмар, полный ужасных тварей. Они преследовали меня, душили, сжимая грудь, у меня леденела кровь. Потом я обнаружил, что лежу на плоту. И как теперь выбраться из всего этого, не имею ни малейшего понятия.

Сивара смотрела в одну точку.

— Так, говорите, вы падали? Есть старая легенда о мореплавателях, упавших с неба. Но те погибли, как только их подобрали корабли. Их тела доставили в Корф и захоронили. У одного из них было кольцо… Сейчас этим кольцом владеет принц Корфа. Но это, скорее всего, попросту старая сказка. А кольцо… кольцо мог сделать любой из корфских мастеров. Хотя, — поспешно добавила она, — наши ювелиры, конечно, лучше! Возможно, в этих сказках и была доля правды… Они запали мне в душу. Это как напоминание о чуде… Кто знает, через какие двери вам удалось пройти: Врата времени? И не в прошлое, ведь если верить вам — вы ничего не слышали ни о Нанихе, ни о Корфе. Какая-то дверь — брешь между вашим и нашим мирами? Кто знает? А в том месте, откуда вы прибыли, случалось подобное?

— Ещё как! Один человек по имени Чарльз Форт набрал целую книжку таких историй! Правда, я не помню их все. Там про дожди из рыб и лягушек и что-то про пылевые бури, оставляющие после себя мили бесплодной пустыни. А несколько столетий назад в Англии появилась женщина, говорящая на языке, который никто не мог понять. Я думаю, она прилетела с Марса.

— Англия, Марс! — повторила Сивара. — Расскажите ещё что-нибудь о своём мире. У вас есть принцы? А принцессы?

— Вышли из моды.

— Как выглядят ваши города? Мирно ли вы живёте? Ваши женщины прекрасны? А что они носят?

Когда Джен ответил на все эти вопросы, посыпались новые.

— Каким оружием вы воюете? — под конец спросила Сивара. — Вы умеете с ним обращаться?

— Мы используем пушки и ружья. Взрыв пороха выбрасывает куски свинца из металлических трубок. Правда, сам я никогда не стрелял из винтовки, разве только в тире. А ещё у нас есть дирижабли — такая большая штука, летает по небу как птица и бросает вниз бомбы с порохом. Бомбы многое могут уничтожить.

В глазах принцессы стоял ужас.

— Магия? — Сивара резко выпрямилась.

— Не магия, а наука.

С застывшим отвращением в глазах она чуть слышно прошептала:

— А так похоже на магию! — и добавила уже с сожалением: — Ах! Если бы вы могли хоть часть этой магии принести в Наних! Тогда отпала бы надобность заключать сделки с Корфом! — Сивара наклонилась к нему. Она была так близко, так светилась надеждой, что Джен неосознанно приблизил своё лицо к лицу принцессы, поддаваясь одной из самых древних магий — магии женского обаяния. Сивара не отпрянула не притворилась, будто ничего не заметила, зато её слова быстро вернули Джена с небес на землю.

— А вы можете рассказать Каспелю, как делается ваше оружие? Если дать вам под начало нескольких кузнецов, вы сможете изготовить его?

Он от досады прикусил губу.

— Боюсь, что нет, Сивара. Я — обыкновенный человек. Работал в офисе. Что я могу знать о производстве оружия, если никогда им не интересовался? Ничего я о нём не знаю. — Он погрустнел. — Когда я жил там, то знал только дом и работу. Я так изматывался, что тратил все свободное время на кино и друзей. Я не механик-чародей. Я был самым обычным человеком.

Она отпрянула, досадливо поджав губы:

— Теперь-то я уверена, что вы — безумец! Вы пришли ко мне со своими лживыми историями, воскресили во мне надежду — а что проку? Одно разочарование! Уж лучше бы вы вернулись туда, откуда, как говорите, свалились. А что вы здесь собираетесь делать? Чем вы можете послужить Наниху? Драться умеете? Может, вы хороший боец? Владеете мечом? А может, лучник?

Он беспомощно развёл руками:

— Нет, но могу научиться.

— О да! Вы можете научиться! — презрительно расхохоталась принцесса. — Несомненно, когда ваша борода отрастёт до колен и побелеет, вы будете сражаться с мастерством нанихского юноши, которого учили этому с детства!

— Ну… возможно, я смогу преподавать в школе…

— Преподавать? Что? Письменность своей страны? Здесь у нас один язык, и во втором мы никогда не нуждались! Разные языки — разные точки зрения, что неизбежно приводит к войнам!

— А почтовая связь? Опытные клерки вам нужны? Эту часть жизни я знаю со всех сторон и думаю, что смог бы чему-нибудь научить ваших людей.

— Конечно, мы имеем почтовую связь, однако я полагаю, что она может обойтись без магии, — безжалостно парировала Сивара.

— Я знаю принципы работы многих машин нашего мира, правда, не знаю точных схем… Но если поговорить с умными людьми у вас в Нанихе, может, они и восполнили бы этот пробел…

Она на секунду задумалась.

— Что ж, это верно. Но сейчас корабль уже поздно разворачивать назад. Во всяком случае, я не собираюсь этого делать. Мне страшно, но я должна сделать то, что необходимо сделать для блага моего народа. Мои чувства никого не касаются, хотя и я уже начинаю подумывать, что Каспель поступает мудро, убеждая нас вернуться обратно. — Она пожала плечами. — Я ничего не знаю…

На верхней палубе, служившей каютам крышей, показался Фроар. Он тяжело впёрся на планшир крепкими руками и, казалось, рассматривал волны, однако его колючий взгляд нет-нет да отрывался от морской глади и скользил к тому месту, где мирно беседовали принцесса с Дженом.

Сивара засыпала Джена вопросами о нравах и обычаях его мира, и, забыв обо всём, они углубились в историю!

— Как вы думаете, к какому периоду вашей истории можно отнести Наних с Корфом? — спросила она.

— Пять-шесть веков назад, — неторопливо ответил он, — до изобретения пороха… Странно, что вы ещё не придумали брюки. Я не нахожу удобной эту хламиду. — Он указал на свой голубой плащ.

— Брюки? Ох да! Вы же говорили, что у вас даже женщины их носят! Я так поняла, что панталоны чем-то похожи на брюки?

Он степенно кивнул в ответ.

— Нужно описать их Марсии — моей служанке, — она попробует сшить нечто подобное. — Принцесса протянула руку, и сердце Джена учащённо забилось. Но Сивара, как оказалось, попросту хотела взять книжку. Она поднялась, и Джену тоже пришлось встать.

— Я вынуждена покинуть вас. Можете свободно перемещаться по всему кораблю. Не думаю, что вам кто-то причинит вред… — Она слегка улыбнулась на прощанье и направилась в сторону кают. Мягкое платье облегало её, выдавая стройные очертания гибкого тела. Джен дождался, когда она скроется из виду, а затем перебрался в её кресло.

Фроар все ещё делал вид, что наблюдает за набегающими волнами, но, как только принцесса покинула палубу, он перегнулся через планшир и насмешливо посмотрел на Джена:

— Напугал? — Он жестом пригласил Джена подняться к нему наверх… — Принцесса ведь сказала, что вам не причинят вреда, — издевательски продолжал он, — чего же бояться?

— А я и не боюсь, — покраснел Джен.

— Нет? Тогда что же не подниметесь ко мне? — Фроар опять указал на место рядом с собой, и Джен после минутного колебания поднялся по узким крутым ступенькам на верхнюю палубу. Он подошёл к Фроару, который тем временем снова принялся созерцать волны.

— Вы приняли решение в пользу Каспеля…

Джен утвердительно кивнул, но Фроар даже не взглянул в его сторону.

— Я весьма сожалею, что пытался вас тогда отравить, но у меня не было иного выхода, ведь слуга Каспеля видел нас с вами. В тот момент я не подумал о том, что все, увиденное вами той ночью, можно объявить бредом сумасшедшего… И всё-таки не стоит им слишком доверять — можете потом раскаяться.

Ветер трепал его пепельную шевелюру, и он резко откинул со лба спутанные пряди.

— Да… развлекайтесь пока. У вас так мало времени… Скоро мы достигнем Корфа, а там… — Он красноречиво провёл пальцами у горла.

В его словах не было прямой угрозы, но этот жест…

— Когда мы прибудем в Корф? — поинтересовался Джен.

— Дня через три, не раньше, — равнодушно ответил Фроар. Внезапно он застыл, устремив взгляд вдаль, как будто что-то увидел там. Джен перегнулся через планшир, пристально вглядываясь в волны, но не заметил ничего особенного.

— Вы тоже увидели? — взволнованно проговорил министр. — Смотрите! — Он указал пальцем в сторону горизонта. — Я думал, мне показалось, был уверен, что глаза обманывают меня! Но вы тоже видите!

Дальше всё произошло быстро и внезапно. Фроар вдруг крепко ухватил Джена за пояс и толкнул, но тот успел вцепиться в планшир — иначе неминуемо оказался бы за бортом. Уже через мгновение, сообразив, что происходит, он пнул Фроара по голени. От боли и бессильной ярости лицо министра потемнело и руки разжались. Однако довольно быстро от его бешенства не осталось и следа, — Фроар снова был изысканно вежлив. Он, как ни в чём не бывало, опёрся на планшир и с подкупающей искренностью заявил:

— Да, я хотел сбросить вас за борт. Ну и что? Рыбкам тоже нужно есть.

Джен круто развернулся и стал спускаться по трапу.

— Жаль, конечно, что ничего не получилось. Впрочем, время есть. Придумаем ещё что-нибудь… — донеслось вслед.

— Если только я не удавлю тебя раньше!

Джена ошарашила собственная дерзость: первый раз в жизни он всерьёз помыслил убить человека! Ему нравилась такая перемена в себе. Что ещё сделает с ним этот странный вояж? И чем в конце концов все это завершится?

ГЛАВА V

Каюта Каспеля напоминала каюту Джена. Рундуки с медными петлями, украшенные миниатюрами, такая же широкая низкая кровать, резные кресла, огромные сундуки, щиты, как маятники покачивающиеся в такт движению судна, орнамент, ограниченный узорной решёткой, копья, луки, подставки с колчанами, полными стрел… Квадраты оконных стёкол, розовые от заходящего солнца.

Каспель, обхватив себя руками, сидел в кресле. С его худых плеч спадала голубая хламида, висевшая на нём, как на палке. Какие-то светлые мысли озаряли его мягкое лицо.

Джен стоял рядом с ним, пересказывая свой разговор с Сиварой и дальнейший инцидент с Фроаром.

— Фроар сказал, что мы будем в Корфе не раньше чем через три дня, — завершил Джен свой отчёт.

Каспель внимательно посмотрел на него, затем перевёл взгляд на потолок и зашёлся коротким смехом.

— Три дня, говорите. — Он нервно облизал губы. — Третий день не в счёт, так как на рассвете мы будем в поле зрения корфян. Нет, на третий день мы повернуть не сможем… — И он медленно, словно в такт своим мыслям, покачал головой.

Джен подтащил поближе кресло и уселся.

— И вы ещё говорите о том, чтобы Сивара влюбилась в меня! Времени-то совсем не остаётся. Люди не влюбляются друг в друга так просто за пару дней.

Каспель оторвался от своих размышлений и хитро посмотрел на него:

— Неужели? Дорогой мой, да я до самой свадьбы не видел свою будущую жену. И представьте себе, мы были счастливы вместе целых тридцать лет — до самой её смерти. Если вы хотите, чтобы Сивара осталась жива, постарайтесь, чтобы она полюбила вас, и поворачиваем к Наниху. Не сможете этого сделать — она погибла, И вы будете убийцей более, чем тот, чья рука лишит её жизни!

— Каспель! Как вы можете так хладнокровно разглагольствовать об убийстве! — не выдержал Джен. — Там, откуда я прибыл, не то что убить, даже помыслить об этом трудно! Это считается ненормальным, за это судят. Наконец, это просто не цивилизованно! И мы обычно не позволяем избежать наказания тому, кто сделает это или даже только попытается!

— Законы есть и у нас, но настоящая ситуация выходит за рамки законов, охраняющих права личности, ибо определяет судьбу нации. Ах, если бы вы только увидели Наних! Нелепо, конечно, сравнивать его с роскошным Корфом, чьи богатства добыты страданиями людей. Великолепный, славный в своей свободе, просвещении, в своём стремлении к прогрессу! Чем дольше мы ждём, чем дольше возимся с Корфом, заключая договоры, которых тот никогда не соблюдает, тем больше у корфян времени, чтобы подготовиться к войне. Сивара думает откупиться данью. Она не пострадает от этого, но жизнь бесчисленного количества мужчин и женщин Наниха, жизнь их детей изменится к худшему. Сивара приостановила строительство укреплений, чтобы продемонстрировать свою добрую волю, но Корф может атаковать внезапно, — и что тогда будет с Нанихом и со всей его доброй волей?

Старик сжал голову руками, словно она раскалывалась от боли, и вдруг раздражённо рявкнул:

— Судьба Сивары в ваших руках! Она любит вас! О! Принцесса — особа довольно откровенная, и, ручаюсь, вы это скоро почувствуете, если вовремя не объяснитесь с ней. Так что поторопитесь. Сегодня вы приглашены к ней на ужин. Это — хороший признак, — уже спокойнее завершил он, положил руки на подлокотники и, отвернувшись, посмотрел в окно. — Солнце садится. Принцесса ждёт нас с минуты на минуту. Вы готовы? — Он поднялся. — Секунду. — Каспель махнул рукой, чтобы Джен подождал, быстро подошёл к одному из сундуков и, отбросив крышку, извлёк оттуда лёгкий короткий нож. — Может, вам тоже вооружиться? — пряча нож за пояс, поинтересовался он. — В течение трёх дней, пока не показался Корф, все мы в относительной безопасности, но потом. Фроар вряд ли будет долго церемониться с оппозицией. — Он снова неприятно рассмеялся. — Много он понимает, этот Фроар! — Однако вместо того, чтобы снабдить Джена ножом, Каспель лишь критически оглядел его с ног до головы, словно проверяя, расправлены ли складки одежды соответственно случаю, и жестом пригласил следовать за ним. Они ступили в тёмный тесный коридор, ведущий к каюте принцессы. Каспель постучал, и старая служанка впустила их.

Сивара в платье из ткани, казалось, парившей в воздухе вслед каждому её движению, стояла у раскрытого окна своей каюты, и свежий морской ветерок, играя, трепал её волосы…

— Добрый вечер, Каспель! Добрый вечер, Джен! — обернувшись, поприветствовала она их и нежно улыбнулась. — Подождём Фроара?

В центре комнаты, вокруг маленького столика, на полу лежало четыре подушки; неприметная старая служанка в тёмной одежде, медленно ползая туда-сюда, приносила все новые и новые тарелки с разнообразными блюдами. Сивара кивнула за окно:

— Какой величественный закат! Такое небо — тайное, спокойное. Посмотрите! — Они подошли к окну.

Но вместо того, чтобы наблюдать закат, Джен во все глаза уставился на Сивару. Её кожа светилась в прозрачных нежно-розовых лучах заходящего солнца. Сколь маленькой, изящной и беззащитной казалась ему принцесса!

Почувствовав его горячее дыхание, Сивара с недоумением обернулась.

— Но вы ведь совсем не смотрите на море, — мягко упрекнула она. — Как тихо! Но чувствую, это закончится очередным штормом, пока мы дойдём до Корфа… Лакта — не лучшее время для путешествий, это сезон холодных ветров, сезон дождей, штормов. Если бы мы действительно собирались просто прогуляться вдоль побережья, мы бы не стали делать это в такое время года. Сейчас в море редко встретишь какой-нибудь корабль. И даже такой ветер кажется мне штормовым.

Каспель так углубился в созерцание небес, словно видел их первый раз в жизни. Джен про себя усмехнулся его прямодушной уловке. Старик явно давал ему время пофлиртовать. Джен открыл было рот, собираясь что-то сказать, но в голове вдруг всё перепуталось, и он так ничего и не произнёс.

Принцесса, склонившись над столом, потянулась за блюдцем, которое горничная поставила напротив неё. Каспель, улучив благоприятный момент, ткнул Джена в бок, и тот, набрав в лёгкие побольше воздуха, заикаясь и краснея, начал:

— Сивара…

— Да? — Она доверчиво обернулась.

— Я рассказал вам все о своей стране и её обычаях. Почему бы и вам не рассказать мне о ваших… Как у вас, например, признаются в любви…

Сивару, очевидно, смутил его вопрос, в глазах блеснула досада.

— Один из наших обычаев — никогда не говорить о любви. Нужно ли говорить о том, что свято. Мы просто любим, к чему же лишние слова…

Раздался лёгкий стук в дверь, и, прежде чем они успели обернуться, Фроар в пурпурном переливающемся шёлковом плаще решительно переступил порог. Прикрыв дверь, он скрестил руки на груди и, улыбнувшись, осмотрел всю компанию. Колючий взгляд скользнул по Джену, однако тот не остался в долгу. Престарелая горничная, появившаяся в проёме двери примыкающей каюты, скрылась, когда вошёл Фроар, и через минуту появилась снова с дымящимся котлом, который она, пододвинув графин, водрузила на стол и стала разливать варево по маленьким чашечкам.

— Присядем? — предложила Сивара, удобно устраиваясь на своей подушке. — Вы, Фроар, слева от меня, Каспель — справа, как обычно. А вам, Джен, придётся сесть напротив.

Они опустились к столу. Сивара грациозно поднесла чашку ко рту, пробуя бульон. Вскоре и остальные, присоединившись к ней, потягивали ароматную жидкость.

— Дня через три мы прибудем в Корф. Джен уже донёс это до вашего сведения? — Фроар повернулся к принцессе. — Я утром объявил ему дату окончания нашей прогулки.

— Нет. — Сивара подняла голову. — Следовательно, мы далеко продвинулись. — Разве не так?

Фроар удивлённо посмотрел на Джена.

— Следовательно… Следовательно, он не доносчик.

К окончанию трапезы поднялся такой ветер, что, врываясь в окна каюты, он с шумом трепал занавески и заворачивал утлы скатерти. Сивара, рассеянно наблюдая за этим, наконец предложила закрыть окно. Фроар с Дженом одновременно бросились выполнять её просьбу, но Фроар оказался ближе и, загородив собой оконный проем, на некоторое время замер, всматриваясь в тёмное ночное небо, где, подрагивая, мерцали первые звёзды.

— Ветер поднялся, — равнодушно заметил он чуть погодя.

— Надеюсь, это не значит, что начинается ещё один шторм, — бросила Сивара через плечо. — Не хотелось бы, чтобы путешествие затянулось, — пояснила она, и мягкий тон её нежного голоса сделал это короткое замечание прелестным. — Нужно достичь Корфа как можно быстрее и покончить раз и навсегда со всеми этими неприятными делами. Как вы полагаете, ветер встречный или попутный?

— Кажется, попутный. — Фроар вернулся к столу.

Принцесса, скосив на Джена лукавый взгляд, опустила глаза и весело фыркнула. Джен покраснел, уставился в пол и тут же почувствовал, как Каспель под столом наступает ему на ногу.

Раздался негромкий стук в дверь. На пороге появился слуга в тёмном плаще.

— Прошу прощения. — Вероятно, его смущало присутствие принцессы. — Я к министру Фроару. — Слуга поёжился, словно ожидая, что великан в красном плаще швырнёт в него чем-нибудь, но тот лишь извинился перед принцессой, слегка поклонился остальным и вышел.

Марсия притворила дверь. Каспель некоторое время оставался неподвижен, размышляя о чём-то, затем поднялся.

— Похоже, что-то случилось. Пожалуй, мне тоже лучше пойти. — Он кивнул принцессе и откланялся.

Оставшись наедине, Сивара и Джен некоторое время молчали.

— Вина? — встрепенулась принцесса и, потянувшись за стаканом Джена, перегнулась через стол; плавно взлетели и опустились бабочки-рукава, и Джен, протянувший руку навстречу и случайно коснувшийся её тонкого запястья, вдруг начал заикаться. Принцесса улыбнулась, поставила графин и села.

— О да, вы, похоже, уже влюбились в меня, однако, как я понимаю, вам мешает застенчивость… Робки вы от природы… — Сияющие глаза принцессы смеялись.

— Хуже всего, Сивара, то, что я действительно пребываю в странном состоянии. Мне кажется… я люблю вас, — удручённо признался Джен.

— Странно… Вы что же, не желаете пребывать в этом состоянии? — Она кокетливо улыбнулась, её голос звучал так нежно… — Отрадно слышать! Мне не следовало заводить этот разговор… Уж лучше бы вы не любили меня, Джен…

Он посмотрел на Сивару:

— Почему? Потому что вы — принцесса?

— Дело не в положении, а во времени. — Она вдруг стала серьёзной. — Разве вы могли бы править рядом со мной? Вы не нанихец. Я вольна выходить замуж за кого угодно, но вот примет ли вас мой народ? Взгляните на себя! Вы даже не знаете, как вести бой, по крайней мере в нашем мире.

— В бою можно воспользоваться кулаками, я не слаб! — нетерпеливо перебил он.

— Ваши кулаки! — насмешливо бросила она. — О да — кулаки против мечей, копий и стрел…

Тем не менее в тоне принцессы было что-то такое, что заставило его пересесть на подушку Фроара, поближе к ней.

— Не нравится мне ваш мир, — внезапно заявила она. — Вы молоды, но не уверены в себе. Ваш мир подавил вас, как крепостное право в Корфе сломило дух его юношей. Мужчина, претендующий на мою благосклонность, должен быть дерзким, находчивым, смелым…

— Что мне сделать, чтобы вы поняли, что я не такой, как вы думаете?

Она обиженно выпрямилась, встала и медленно подошла к окну. Джен, поколебавшись, присоединился.

— Сивара…

И тут он поцеловал её с силой, которая делала невозможным отказ, поцеловал по-настоящему… На какой-то миг она поддалась, однако тут же быстро вырвалась из его крепких объятий. Её широко раскрытые глаза были полны негодования.

— Если бы я могла любить вас! — воскликнула она так громко, что Марсия, на всякий случай находившаяся поблизости, озадаченно просунула в дверь растрёпанную голову.

— Я не обычная женщина! Я не имею права любить! Я — только марионетка в своём государстве среди других равнодушных марионеток! — Она отвернулась. Тощая служанка предпочла благоразумно скрыться.

Джен был рассержен не меньше принцессы. Великолепный поцелуй вызвал в нём желание немедленно его повторить. Он сжал Сивару в объятиях и закружил по комнате.

— Я заставлю тебя полюбить! Я сделаю так, что ты полюбишь меня! — И он поцеловал её снова. Сивара не сопротивлялась; их губы слились надолго, её руки легли ему на спину. Потом её словно прорвало, и она забормотала, отведя глаза:

— Это невыносимо! Когда они вытащили тебя из моря, я чувствовала только жалость. Только жалость — такой молодой и такой измученный! Если бы я знала, к чему приведёт моё сострадание! — Она улыбнулась мысли, внезапно пришедшей ей в голову: — Знаешь, я готова снова бросить тебя в воду.

— Сивара… — Его рука притянула её снова, как вдруг дверь распахнулась и в каюту стремительно ворвался Фроар с перекошенным от гнева лицом. Хватило одного взгляда, чтобы остудить пыл Джена и пресечь кокетство принцессы. Видимо, случилось что-то серьёзное. За Фроаром с опасливой, бессмысленной улыбкой тащился Каспель. Сивара поспешила к ним, а Джен опустил руки и отвернулся.

— Корабль сошёл с курса! — проскрежетал Фроар голосом, похожим на громыхание железного колеса по булыжникам. — Под компасом оказался магнит. Мне надоели эти… эти фокусы! Я требую запереть Каспеля и всех его прислужников под замок, чтобы в конце концов завершить это треклятое путешествие!

Сивара обернулась к Каспелю, как к напроказившему ребёнку.

— Ваших рук дело? — мягко спросила она. Каспель испуганно взглянул на неё, беспомощно улыбнулся и кивнул.

Она в сердцах сжала руки:

— Ну почему у нас все не как у людей! Каспель! Я же предупреждала вас, что моё последнее слово — приказ! — Он ничего не ответил. — Не мудрено, Фроар, что вы рассвирепели, я вот тоже в гневе…

Сивара явно собиралась простить и отпустить Каспеля, но Фроар резко перебил её, указав на Джена:

— Этого тоже под замок! Он помогает Каспелю!

— Это правда? — Гнев Сивары перекинулся на Джена. — Нет! Можете не отвечать! Я должна была предположить это! — Она опять набросилась на старика в голубом: — Как вы посмели так поступить со мной! Это вы надоумили его объясниться мне в любви, так? А обо мне вы подумали? Или вы решили, что я смогу…

— Ни о ком он не думал, — торжествующе вставил Фроар. — Он ведь использует все средства, чтобы прервать наш вояж. Он готов и вас убить, только бы не пустить в Корф! Вот так-то, моя маленькая принцесса!

— Фроар! Опомнитесь! Что вы такое говорите? — Принцесса даже притопнула ногой.

— Спросите его, если, конечно, он ответит, — зло усмехнулся Фроар.

Сивара посмотрела на Каспеля. Тот опять молча кивнул. Принцесса в ужасе отшатнулась от него, налетела на Джена и вдруг зашлась в истерическом смехе.

— Скажите мне, ну скажите, какая ещё женщина была так замешана в интригах?

Любопытная Марсия, снова просунувшая лохматую голову в дверь, с интересом наблюдала за происходящим. Резко оборвав смех, Сивара закрыла лицо руками, устыдившись своей невольной вспышки. Все трое бросились было к ней, чтобы утешить, но столкнулись и застыли, с ненавистью глядя друг на друга. Кремниевые глаза Фроара злобно сверкали; Джен с Каспелем готовы были испепелить его взглядом. Сивара властно взмахнула рукой, призывая их к спокойствию, а потом, бессильно уронив руку, с достоинством выпрямилась:

— Теперь слушайте мой приказ! Отныне все дела, касающиеся этого путешествия, передаются в руки Фроара и его людей! — Резкие черты лица великана ещё более заострились, и он победоносно пригладил седые космы.

— Что касается вас, Каспель… Я бы не поверила, что вы помышляете убить меня, если бы вы сами не подтвердили это! Вы любите меня, я знаю. И не вы бы совершили это убийство, а демон ваших убеждений! Чувство долга говорит в вас! Я понимаю, однако и мой последний приказ продиктован не сердцем… Сознанием долга? Может быть. Я тоже люблю вас, Каспель! Всем сердцем! Я благодарна вам за годы заботы обо мне, за ваши нравоучения и советы. Но теперь я должна сама… — Принцесса замолчала, тяжело переведя дух, словно собираясь с силами, чтобы произнести последние слова. — Возвращайтесь к себе в каюту. Охрану вам Фроар, думаю, обеспечит. И если не будете предпринимать больше ничего недозволенного, вам не причинят зла. Так, Фроар?

Снаружи доносилось нетерпеливое поскуливание ветра в переплетающихся дебрях такелажа. Палуба тяжело вздымалась под ногами. Пытаясь сохранить равновесие, принцесса оперлась рукой о резную панель; лёгкие складки её жёлтого платья казались языками пламени, лениво вспыхивающими в такт движению корабля.

— А этого? — Фроар указал на Джена.

— К Каспелю, — презрительно усмехнулась Сивара.

— Прекрасно! — удовлетворённо хмыкнул Фроар и поманил угрюмых людей, неизвестно откуда появившихся в дверях. Завидя стражу, Каспель сгорбился от горя, уткнул в ладони морщинистое лицо. Принцесса ободряюще коснулась его плеча.

— А сейчас, Сивара, — резко проговорил Фроар, — я должен сказать кое-что лично вам. Вам тоже нужно поостеречься. Да, мы взяли Каспеля под стражу. — Он усмехнулся, кивнув в сторону старика. — Но долго ли он пробудет вашим пленником? — Стражники потихоньку подталкивали Каспеля с Джеком к выходу, и Фроар, повысив голос, наставительно продолжил: — Нет никакой гарантии, что вся команда на нашей стороне и Каспеля в скором времени не освободят. Стражу можно подкупить. Я знаю, что несколько человек действительно преданы мне, в остальных же — не уверен. Но пусть наши враги поберегутся! Я надеюсь получить ваши санкции для решения всех вопросов, касающихся их.

Принцесса энергично кивнула.

— В таком случае, оставайтесь в каюте до конца путешествия. О пище я позабочусь — по крайней мере, она не будет отравлена. Настоятельно вас прошу, не покидайте каюту!

— Я поняла, — серьёзно ответила Сивара.

Он подал знак и, пока слуги выволакивали Каспеля и Джена в коридор, встал перед принцессой, заслоняя неприятное зрелище.

— Пересажать бы под замок всех каспельских прислужников, тогда мы могли бы держать команду на коротком поводке, — вздохнул он мечтательно.

— А что, если отправить этого Джена туда, откуда его вытащили, — то есть за борт. Многие проблемы решились бы сами собой… — проговорила Сивара, однако пристальный взгляд колючих глаз заставил её осечься. — Впрочем, я не настаиваю. — Она в смятении протянула Фроару обе руки.

— Только пока вы влюблены в него, Сивара! Вы не настаиваете, только пока влюблены! Любовь и политика — вещи несовместимые.

Юное лицо принцессы стало жестоким.

— Вы полагаете, я люблю его? Этого… Этого слюнтяя! — Она в гневе сжала кулачки. — Да ещё после того, как выяснилось, что это Каспель подослал его объясниться со мной! И он согласился! По приказу! И вы думаете, что я стану заботиться о нём?

— Мне бы очень хотелось поверить сейчас в вашу искренность, — сурово проговорил Фроар и бросил стражникам: — Трое — в каюту Каспеля! Остальные оставайтесь возле двери. Один из них — бессильный старик, второй и вовсе похож на дитятю, справитесь в случае чего. Я скоро пришлю смену. — Он повернулся к Сиваре: — Доброй ночи, моя принцесса, — и, галантно поклонившись, на прощание поцеловал ей руку. Её покоробила надменность, с которой он сделал это. Или ей только показалось? Все ещё не желая верить себе, Сивара брезгливо отдёрнула руку.

Каспель и Джен в сопровождении трёх слуг проследовали в каспельские апартаменты. Двое охранников заняли пост у окна, третий — у двери.

— Надежды на возвращение рухнули. — Каспель, дрожа, опустился на кровать и, пока один из фроаровских слуг возился со светильником, тихо вздохнул: — Бедный Наних!

Джен подсел рядом и, положив руку на согбенную спину старика, обнял его:

— Каспель, простите меня!

Тот закашлялся и, качая головой, с отчаянием повторил:

— Бедный, бедный Наних…

Снаружи, в сетях такелажа отчаянно выл ветер и волны тяжело бились о борт, раскачивая корабль из стороны в сторону.

— Надеюсь, мы утонем, — тихо промолвил Каспель.

ГЛАВА VI

Тихо поскрипывала маленькая лампа. Джен полулежал на животе поперёк кровати, подставив руки под голову, и наблюдал, как нервные пальцы Каспеля, мерявшего комнату шагами, судорожно сжимают и разжимают застёжку плаща. Изредка Джен переводил взгляд на равнодушных охранников, которые нет-нет да поглядывали с тревогой за окно, на бушующее море. Стражник у двери приволок стул и, безмятежно скрестив руки, устроился на нём.

Вдруг Каспель резко поднял голову, словно ему на ум пришла какая-то спасительная идея.

— Вы должны нас отпустить, — раздражённо заявил он стражникам. — Или, по крайней мере, сопроводить к Сиваре. Нет ничего предосудительного в том, что мы хотим повидаться с ней, разве не так? — Он немного помолчал и продолжил: — Друзья! Я вас всех давно и хорошо знаю. Некоторые из вас уже не один год безупречно служат принцессе. Объясните мне, старику, как могло случиться, что вы так вдруг переметнулись на сторону Фроара? Почему вы продались? Почему? — Стражники у окна недовольно зашевелились.

— Каспель! Не заговаривайте нам зубы, у вас всё равно ничего не получится!

Старик приблизился к одному из них и мягко опустил руку ему на плечо.

— Мискаль, я чувствую, вы меня поймёте. Если мы не переговорим с Сиварой, если не повернём корабль обратно — Наниху конец! Верите вы мне? Или вас это уже не заботит? Так?

Стражник сбросил его руку с плеча и резко отвернулся:

— Я, кажется, предупредил, что не намерен вас слушать! И не пытайтесь меня уговорить! — Он поискал глазами поддержки у остальных, и те согласно закивали. Каспель, в отчаянии закусив губу, снова принялся угрюмо мерить комнату шагами. Лишь однажды он поднял голову и укоризненно взглянул на того, кого назвал Мискалем, но непреклонный охранник неумолимо покачал головой, и старик, вздохнув, снова заметался по комнате. Джен не шевелился. Ему было скучно, в его глазах застыло полное безразличие.

Между тем разыгрался настоящий шторм. Волны с грохотом разбивались о корабль, и однажды качнуло так, что Каспель едва устоял на ногах, а стражникам пришлось вцепиться в подоконник. Пронзительно завывал ураганный ветер. С очередным ударом старика отшвырнуло к кровати, и он рухнул на четвереньки рядом с Джеком.

Шло ли время? В это было трудно поверить. Корабль продолжало беспорядочно бросать из стороны в сторону, и в тягостном однообразии минуты оборачивались унылыми столетьями. Казалось, нет ничего, кроме пляшущих теней, отбрасываемых раскачивающейся лампой, да мрачных взглядов фроаровских соглядатаев.

В коридоре послышались голоса, и, хотя слов было не разобрать, кто-то явно рвался в каюту. Дверь дёрнулась, и в глазах Каспеля забрезжила надежда. Сидевший у двери охранник в мгновение ока вскочил со стула и, выхватив из ножен кинжал, осторожно приоткрыл дверь. Снаружи протянули записку.

— Принцесса прислала за Каспелем свою горничную. Мы отправили её обратно, но я подумал, что нет ничего страшного в том, что мы передадим записку, никаких распоряжений от Фроара на этот счёт не поступало.

Развернув ломкую бумагу, стражник быстро пробежал глазами столбцы иероглифов.

— Ты сам-то её читал? Может, лучше послать кого-нибудь наверх за Фроаром? Хотя, что бы он ни сказал, пока мы здесь, эта писулька не может причинить никакого вреда. — Он сложил листок и, кивнув, закрыл дверь. Затем предусмотрительно передвинул стул на прежнее место и только тогда протянул послание Каспелю.

Дрожащими пальцами старик развернул бумагу, и по мере того, как его взгляд скользил по строчкам, на морщинистом лице появлялись то удивление, то недоверие.

Заметив перемену в его настроении, Джен живо перегнулся через плечо Каспеля, заглядывая в записку.

— Что там? — спросил он, и стражники у окна, прислушиваясь, вытянули шеи.

«Я все поняла. Вы были правы, за нами гонится корабль. Хотела бы повернуть обратно. Простите меня, Каспель!» Старик тяжело уронил руку с запиской.

— Да. Наконец-то она поняла то, что я столько времени пытался заставить её понять.

«Я умоляла Фроара повернуть назад, но он только посмеялся надо мной. Мне кажется, он хочет переправить меня на корабль наших преследователей».

— Это конец! — прошептал Джен, заглядывая в глаза старику. Каспель уныло улыбнулся в ответ и, медленно разорвав послание на мелкие кусочки, аккуратно ссыпал их на пол.

— Поздно…

Джен метнул взгляд в сторону дверей, словно там стояла Сивара, и вскочил. В плане врагов определённо наметилась брешь!

Он нарочито лениво откинулся на шёлковое покрывало и, лукаво прищурившись, возвёл глаза к потолку:

— Каспель, а зачем Фроару Корф?

Тот не понял его игры.

— Вы спрашиваете, почему он так туда рвётся?

— Нет. Это мне ясно. Зачем ему предавать Наних?

Каспель раздражённо нахмурился, и Джен поспешил предотвратить неминуемую вспышку.

— Затем, что он хочет получить за это деньги и разбогатеть, правильно? А почему бы ему не стать богатым в Нанихе? Потому что там все свободны и равны! Но ведь Фроар не тот человек, который довольствуется тем, чего вполне достаточно остальным. — Лицо Джена было обращено к Каспелю, но краешком глаза он успел заметить, что стражники внимательно прислушиваются к его словам. — Каким же образом Фроар может разбогатеть в Корфе? — продолжал он. — Только предав сообщников и прибрав к рукам деньги, обещанные им. Ведь за измену, я полагаю, собираются заплатить всем? Итак, Фроар намерен поживиться за счёт других, благодаря своему эгоизму и беспринципности. — Джен бросил взгляд на притихших стражников и беззаботно спросил: — Каким же образом этот бесчестный эгоист отплатит своим людям? Вы говорили, что все они — уроженцы Наниха. Ну а их служба Фроару доказывает, что они не любят свою родину, не уважают своих родителей и не чтут память своих предков. Родившись в Корфе, имели бы они возможность выбирать? Выбирать, предавая свою страну? Конечно нет! Выбор — удел настоящих мужчин, а корфянам веками, из поколения в поколение передавалась такая черта, как раболепство. Лишённым же мужества никогда не придёт на ум отстаивать своё право выбора. А ведь в Корфе все такие. Настоящие мужчины там давно перевелись…

Каспель кивнул, начиная понимать, куда он клонит. Джен, ободрённый его поддержкой, бросил на охранников взгляд, полный гнева, и обрушил на них целую обличительную речь:

— Рабы Корфа! Что ждёт вас впереди? Страна шпионов, доносящих каждое слово полиции? Вам этого не хватало? Я поражён. В Корфе столько народу поплатилось головой за одно лишь неосторожно сказанное против тиранов слово! Я поражаюсь. — Он на секунду замолчал, наслаждаясь произведённым эффектом. — И даже если вы дождётесь от Фроара благодарности, она не будет вечной. А что вы собираетесь делать потом?

Стражники как зачарованные молча смотрели на него.

— С чего вы взяли, что Фроар не бросит вас в тюрьму, как только корабль войдёт в док? Почему вы думаете, что его заботит ваша судьба? Всё, что он хотел получить от вас, он получил, а в политических играх Корфа вас вряд ли можно использовать… Вы станете обузой для него, но Фроар слишком честолюбив, чтобы терпеть обузу. По-моему, вы имели возможность в этом убедиться на нашем с Каспелем примере. Ну что ж, вперёд, глупцы! Можете смеяться над нами, но, скорее всего, в Корфе мы с вами окажемся в соседних камерах. Может быть, мы и умрём там вместе. А ведь может ещё и так статься, что вы-то умрёте, а мы — нет. Каспель слишком сведущ во всех делах Наниха, чтобы его так бесцельно убить. Они ещё долго будут нуждаться в его советах, и, надо полагать, он-то будет иметь в Корфе и свободу, и влияние. И тогда вы, сгнивая в тюрьме, будете вспоминать его и жалеть, что дали Фроару так себя одурачить. Но тогда вам уже не поможет даже Каспель! — И, задыхаясь об благородного гнева, Джен снова уселся на кровать.

Моряки неуверенно зашептались между собой.

— Он прав, — наконец произнёс Мискаль, Второй слуга, сидевший у окна, поёжился, как от холода.

— Всё верно. Мы были слепы, мы глупцы. Так, Тор? — обратился он к стражнику у двери. Тот кивнул.

— Каспель! Прости нам нашу слабость! — Мискаль пал на колени перед стариком. — Мы будем служить тебе, Каспель! И больше не изменим.

— Я вам не верю, — медленно, с расстановкой произнёс Каспель. — Я вам не верю.

Теперь колена преклонили все трое.

— Поверьте, Каспель! Мы будем биться за вас. За вас и за Наних. Мы присягнём в этом!

Со смешанным выражением радости и недоверия на лице Каспель повернулся к Джену. В глазах старика стояли слёзы. Он хлопнул Джена по плечу:

— Молодец! — Он обернулся к слугам: — Встаньте! Я принимаю вашу службу! — Его голос с каждым словом становился всё более властным. — Нам предстоит сделать ещё очень многое, прежде чем мы сможем поздравить друг друга! Тор, сколько человек за дверью?

— Трое.

— Среди них есть Лал?

Тор кивнул.

— Отлично! Это наш человек, хотя и притворяется, что служит Фроару. — Каспель прямо светился от радости. — А другие двое?

Тор назвал их, и старец в раздумье потёр подбородок:

— У нас нет времени переманивать их на нашу сторону. Корф слишком близко. К тому же, если мы повернём назад, нам придётся обходить вражеский корабль. В общем, сделаем так: двое из вас спрячутся за дверью. Тор, ты позовёшь стражников, и, когда они сюда войдут, вы ими займётесь.

Матросы бросились к двери, Джен ринулся было вместе с ними, но тут Каспель предостерегающе поднял руку:

— Не убивать их! Только оглушить и связать! Джен! А вы куда?

— Помогать, — недоуменно ответил тот.

— Немедленно вернитесь! Вы должны сидеть рядом со мной и выглядеть несчастным, иначе охрана сразу раскроет нашу хитрость. Идите сюда!

Джен неохотно повиновался.

— Вот и хорошо, — улыбнулся старик. — Вы, трое, смотрите не подведите.

Матросы важно закивали.

Каспель подтолкнул Джена локтем, напоминая, что тому нужно изображать безнадёжную скорбь. Двое слуг застыли возле дверей, Тор приоткрыл её и окликнул:

— Чавик! Клор! — Голос Тора звучал крайне взволнованно. — Сюда! Скорее!

Двое стражников ввалились в каюту. Но едва они переступили порог, на них набросились новобранцы Каспеля, угрожающе размахивая ножами. Почувствовав холод лезвия у горла, оба вошедших безропотно подняли руки, страх связал их надёжнее верёвки.

— Теперь позови Лала, — велел Каспель, подымаясь с кровати.

Тор снова приоткрыл дверь, и в каюту вошёл Лал. Мгновенно оценив ситуацию, он широко улыбнулся.

— Свяжите этих двоих, — распорядился Каспель.

Тор пересёк комнату, сорвал с кровати покрывало и, орудуя кинжалом, нарезал прочных ремней. Остальные принялись вязать пленных стражников.

— Кто-нибудь охраняет Сивару?

— Нет. Пока мы были в коридоре, никто не смог бы пройти.

— Неплохо, неплохо. — Каспель повернулся к Тору: — Вы закончили? Поспешите. Закатите их под кровать, когда закончите. Вообще-то им место за бортом, но, возможно, они ещё будут полезны, когда излечатся от глупости. К тому же я по природе не убийца.

Связанную парочку с заткнутыми ртами перекатили по полу и отправили под кровать.

— Бросьте им подушки. Пусть будет поудобнее, — иронично заметил Каспель. — Так, теперь трое займитесь коридором, если там кто-то появится — задержите. Войдёт сам Фроар — свяжите его и дайте нам знать. Мискаль, вы пойдёте с Дженом и со мной к Сиваре.

Моряки высыпали в коридор. Каспель подтолкнул Джена, подозвал Мискаля и повёл их по узкому коридору к каюте Сивары.

Дойдя до двери её каюты, он чуть слышно постучал:

— Сивара… открой. Это я — Каспель.

Минуту всё было тихо, затем дверь приоткрылась, и подслеповатые глаза Марсии ещё несколько мгновений пристально изучали их. Но вот она быстро отступила назад, пропуская всю компанию в каюту. Принцесса сидела на груде подушек у окна. Тёмные пряди её прекрасных волос рассыпались по плечам. Она широко открыла глаза от изумления, а в следующую секунду, обвив Каспеля руками, уже осыпала его поцелуями.

— Каспель! Каспель! Простите меня! Я была просто дурой! Упрямой, неблагодарной дурой! Сможете ли вы когда-нибудь простить меня? — Она всхлипывала от счастья.

В глазах старика тоже стояли слёзы.

— Маленькая, я совсем на тебя не сержусь.

Рыдания вскоре затихли, и принцесса уже улыбалась, уткнув заплаканное лицо в складки голубого плаща старца. Вдруг она подняла голову и заметила Джена:

— Я не просила вас приводить этого… — Она с негодованием отвернулась.

Каспель быстро подошёл к Джену и дружески хлопнул его по плечу.

— Сивара, деточка! Если бы не сей благородный юноша, мы бы не смогли сейчас беседовать с тобой. Принцесса недоверчиво взглянула на Джена:

— После того, как он поцеловал меня, я… я ненавижу его! — Однако гнева в её глазах уже не было.

Джен шагнул к ней, взял её руки в свои — она не противилась. Тогда он наклонился и посмотрел ей в глаза:

— Сивара, я очень признателен вам за тот поцелуй, я и сам бы это сделал… Каспель здесь ни при чём — я не смог бы долго изображать безразличие.

Она слушала молча и напряжённо, но вот её губы слабо дрогнули, и Джен поцеловал её. Сначала она не ответила, однако уже через мгновение её руки скользнули по его плечам. Казалось, свет померк вокруг, и невыразимая минута тёплой тьмы поглотила их.

Каспель кашлянул:

— Друзья, у нас мало времени. Сивара, где сейчас корабль-преследователь?

— Посмотрите в окно. — Принцесса подняла раму, и свежий ветер взметнул занавески, обдав всех каплями дождя. За бортом неуклюже громоздились тёмные волны. Внезапно сияющий шар, похожий на луну, вспыхнув на краткий миг, осветил небо и тут же исчез, сопровождаемый раскатами грома, напоминавшими рокот гигантского барабана.

— Что это было? — спросил Джен.

Сивара с Каспелем удивлённо посмотрели на него.

— Молния. Ты что, никогда не видел?

— Они у вас всегда такие… как шары?

— Конечно. А разве бывают другие?

— У нас они самой разной формы…

Сивара пожала плечами.

— Корабль вот там. — Она указала изящными пальчиками в ночную тьму, где вдали, на расстоянии около полумили, вздымаясь и проваливаясь в волнах, мигали огни. Красный фонарь то вспыхивал, то затухал, ведя непрерывный разговор на языке света.

— Фроару сигналят. — Каспель отступил в глубь каюты. Джен придержал занавески, и Сивара закрыла окно. — Теперь-то мы, надеюсь, повернём?

— Конечно. Когда Фроар ушёл, я долго сидела тут одна и размышляла. Что только не приходило мне в голову! Я даже было решила, что это вы пытались отравить Джена. — Она подарила юноше долгий взгляд. — О! Я во многом вас подозревала! Но стоило мне увидеть этот корабль… Да ещё потом пришёл Фроар и объяснил, что нас преследуют по его приказу… Я поняла, что если мы попадём в Корф — Наниха мне не увидеть никогда! Войны с Корфом не избежать — вы правы. Успеть бы только вернуться!

— Мне кажется, успеем. Всё теперь зависит от тебя, Сивара. Пусть Мискаль сходит за Фроаром на палубу. Мискаль, постарайтесь сделать так, чтобы он пришёл один. — Каспель нежно возложил руки на плечи принцессы: — Дитя, я люблю тебя больше, чем прежде. Джен, — обернулся он, доставая нож, — откройте окно. Сивара, встань сюда.

Принцесса, очевидно, поняла, что он задумал, безропотно кивнула и подошла к окну.

— Мискаль, веди Фроара.

— Что вы собираетесь делать? — Джен все ещё не отпускал руку Сивары.

— Сейчас сюда придёт министр Фроар. Мы с ним объяснимся и предложим сдать нам командование кораблём. Если он не уступит — Сивара бросится в море. Мёртвая принцесса корфянам не нужна, поэтому Фроар согласится на все, боясь гнева своих сообщников. А если Сивара струсит и не бросится в море — я её зарежу. Как ты считаешь, Сивара, я прав?

Она побледнела от страха, но молча кивнула.

— Нет! — Джен схватил её за руки, пытаясь помешать ей открыть окно. — Нет, Каспель, вы же не сделаете этого! Сивара! Посмотри на меня, скажи, что…

— Каспель прав. — Принцесса одарила Джена таким взглядом, каким смотрят на расшалившегося любимца-щенка. — Если он бросится меня спасать, Каспель, будьте любезны, удержите его.

Министр понимающе кивнул.

— Сивара, — сурово начал Джен, — если вы броситесь в море, я брошусь следом! Надеюсь, вам это доставит удовольствие. — Он зло посмотрел на Каспеля.

— Ладно вам, — слабо отмахнулся престарелый министр. — Мискаль, что вы стоите, ведите Фроара, вам же сказано!

Старая горничная распахнула дверь, и Мискаль растворился в полумраке коридора.

Джен обхватил Сивару и крепко прижал к себе, однако она тут же высвободилась и снова потянулась к раме. Пронизывающий холодный ветер ворвался в комнату. Принцесса с покорным видом села на край подоконника, но не прошло и минуты, как корабль резко накренился и принцесса вновь оказалась в объятиях Джена.

Очень скоро вернулся Мискаль и доложил, что во всех их приготовлениях нет никакой надобности, поскольку Фроар так рвался поговорить с Каспелем и принцессой, что Лалу и Тору пришлось его связать.

— Отлично! Веди же его сюда! — Старик вложил нож в ножны. — Сивара, детка, слезай с окна. И будет лучше, если ты его вообще закроешь. Сквозняк.

Мискаль, поклонившись, исчез, а Джен бросился к окну и подхватил принцессу на руки. Она показалась ему легче пушинки!

Прошло ещё некоторое время, и ввели Фроара: руки связаны, глаза пылают, во рту кляп, который, осторожно приблизившись к пленнику, Каспель аккуратно вынул.

— Можете кричать, Фроар, сколько хотите. Никогда ещё не слышал, чтобы вы повысили голос. Теперь и мы можем повеселиться, ведь корабль-то наш!

— Заблуждаетесь, — сверкнул очами опальный министр, — мои люди…

— Шагу для вас не сделают ваши люди, пока вы наш пленник. — Старик скомкал кляп и, подбросив его пару раз на ладони, швырнул в дальний угол. — Кто им заплатит в случае вашей гибели? Тор, Мискаль, поднимитесь на палубу и объясните это остальным. А мы скоро к вам подойдём. Лал! — В каюту неслышно вошёл слуга в тёмном плаще. — Возьмите клинок и стерегите министра, пока нас не будет. Попытается бежать — пускайте в ход оружие. Да, если вдруг кому-нибудь взбредёт на ум прийти ему на помощь — убивайте сразу! Мы будем на палубе.

— С превеликим удовольствием, — Лал положил тяжёлую ладонь на спину Фроара, — нет ничего приятнее, чем низложение предателя Наниха! — И, сверкнув зубами в ослепительной улыбке, Лал толкнул Фроара на разбросанные подушки.

— Надеюсь, вы не убьёте меня, это было бы опрометчиво с вашей стороны, — предостерёг тот.

— Да нет, до прихода в Наних жизнь я вам гарантирую. Ваши люди… будут счастливы вновь увидеть вас!

Фроар потемнел.

— Вы не вернётесь в Наних! Нет! — проскрежетал он. — Разве только сможете оторваться от корабля, который идёт по следу… если сможете. Хотя не уверен… он легче и быстрее.

Каспель нырнул в примыкавшую к каюте комнату и вскоре вернулся оттуда с мохнатым ворсистым ковром.

— Занавешивайте все! — скомандовал он, набрасывая ковёр на окно. — Нельзя, чтобы они увидели наши огни! Сивара! Закутайся во что-нибудь тёплое и следуй за мной. Я буду уверен, что ты в безопасности, только если ты всё время будешь рядом. А вы, Марсия, — старуха как раз завязывала на Сиваре тёплый плащ, — обойдите весь корабль, проверьте, чтобы все огни были погашены, занавесьте все окна, затем возвращайтесь к Лалу и ждите нас здесь.

Престарелая служанка счастливо закивала и бросилась выполнять приказание: у самой двери она вдруг резко остановилась и, повернувшись, показала Фроару язык.

— Сивара! Джен! За мной! — воскликнул Каспель. — Нам предстоит много дел! Мы должны уйти от преследования!

ГЛАВА VII

Закутавшись в плащи, они бросились на палубу, Ливень хлестал в лицо, пронизывающий ветер прижимал мокрую одежду к телу; странные огромные молнии метались по небу, освещая все как днём, и оглушительные раскаты грома предвещали новое — до следующей молнии — погружение в сплошную тьму. Паруса были спущены — корабль прорывался сквозь шторм.

Каспель что-то крикнул, но из-за воя ветра ничего невозможно было разобрать. Покрепче обхватив Сивару, словно он боялся, что её унесёт в море, Каспель прокричал Джену на ухо:

— Рискованно поворачивать в такую погоду. Рискованно, да и тяжело. Разумнее было бы поднять паруса и следовать полным ходом вперёд. Корабль-преследователь!

Джен перегнулась через поручни — в темноте ясно вырисовывался красно-жёлтый парус, жадно глотавший ветер. Каспель взобрался на верхнюю палубу, скрылся из виду и через минуту вынырнул откуда-то снизу. По его приказу люди, прятавшиеся от ветра под навесом, высыпали под дождь и в несколько минут растянули и подняли кормовой парус, а затем был поднят дополнительный парус на носу. Корабль рывком бросило вперёд.

Наконец Джен добрался до Сивары. Прислонясь к стене каюты, принцесса пыталась рассмотреть в темноте корабль-преследователь. Мокрые волосы прилипали к её щекам, и, расстегнув пояс, она обмотала им голову. Огни преследовавшего их корабля то появлялись, то пропадали в разбушевавшихся волнах.

Возвратился Каспель. Отбросив для большей свободы движений плащ, он яростно размахивал жилистыми руками, отдавая какой-то важный приказ, но среди грохота волн и воя ветра его голос звучал чуть слышно.

— Гасите огни! Нас не должны заметить!

Ветер постоянно менял направление. Опасность оказаться выброшенными на берег Корфа была чуть ли не меньшей, чем опасность быть унесёнными в открытое море.

Полдюжины молний, вспыхнув одновременно, осветили небо сияющей аркой. На мгновение все зажмурились от ослепительной вспышки, и тут же эхом отозвались мощные громовые раскаты.

— Не боитесь, что мачты треснут? — прокричал Джен.

Один из моряков пожал плечами:

— Может быть, они ещё немного продержатся.

Ливень рокотал, низвергаясь подобно лавине. Ветер безжалостно трепал мокрое платье Сивары, и она, дрожа, прижималась к Джену. Небо время от времени освещали сияющие вспышки, сопровождаемые раскатами грома. Ветер снова резко изменил направление, и носовой парус, лопнув, сорвался, а мачта угрожающе заскрипела. Каспель попытался пробраться по накренившейся палубе к матросам, чтобы отдать новые приказания, однако сильный порыв ветра бросил корабль поперёк стремительной волны, и галера встала почти вертикально. От неожиданности Сивара разжала руки — Джену едва удалось подхватить и удержать её. Каспель и матросы, находившиеся рядом с ним, не удержались на ногах и, перескакивая друг через друга, покатились по мокрой палубе. Но лишь только равновесие восстановилось, команда бросилась ослаблять снасти.

Джен взглянул на Сивару — казалось, она вот-вот лишится чувств. Прижав свою ношу к груди, он, шатаясь, направился в сторону кают и, пнув наугад первую попавшуюся дверь, внёс принцессу в полумрак маленькой комнаты и осторожно уложил её на кровать. К счастью, это была его каюта. Даже в темноте было заметно, что лицо девушки белей обычного. Джен стащил с неё мокрый плащ, укутал пледом, затем, чуть придерживаясь за переборку, взял за руку.

Она не пошевелилась. Тогда он опустился на колени у изголовья и стал с силой растирать ей запястья:

— Сивара! Сивара!

Ресницы девушки чуть дрогнули, и она открыла глаза:

— Джен! Этот проклятый шторм! Я так испугалась! — Сейчас она не была ни принцессой, ни марионеткой всех своих подданных. Сейчас она была просто напутанной девочкой. Джен нежно прижался лицом к её щеке, затем, словно опомнившись, резко встал и поспешил к выходу.

— Ты куда?

— Нужно найти служанку и сухое бельё для тебя. Я быстро.

— Зажги лампу.

— Не могу. Не умею… — Он на ощупь пробирался по тёмной каюте, пока его руки не наткнулись на тяжёлую крышку сундука. Откинув её, Джен нащупал какую-то одежду и тяжело опустил крышку на место. Сивара приподнялась на кровати:

— Ты ещё здесь? Что это так грохнуло?

— Я просто искал себе что-нибудь переодеться. Ложись, Сивара, я скоро вернусь.

— Не уходи, Джен! Я боюсь оставаться одна! Мне кажется, если ты уйдёшь, обязательно что-нибудь случится! — Она сжала голову руками. — Проклятое путешествие!

Джен попытался беззаботно рассмеяться, но из этого ничего не получилось.

— Ерунда. Всё будет хорошо, — как можно бодрее сказал он.

— Поторопись! Прошу тебя, возвращайся скорее! — Свет молнии озарил её огромные глаза и изгиб тонкой шеи.

Раскаты грома заглушили ответ.

Пошатываясь и придерживаясь за стены тесного коридора, Джен отправился в каюту Сивары. Ветер выл как орда демонов, спешащая на чёрную субботу. Корабль резко накренило, и Джена почти втолкнуло в каюту принцессы. В неверном свете единственного фонаря он увидел Фроара, уткнувшего лицо, посеревшее от морской болезни, в груду подушек. Рядом с ним жизнерадостно скалил зубы Лал; перепуганная Марсия, сжавшись, забилась в угол. Старуха, что-то невнятно бормоча, прижимала к груди резного идола. Джен подошёл, наклонился и потряс её за плечо, но Марсия продолжала бормотать своё, не обращая на него внимания. Тогда он тряхнул её посильнее. Старуха покосилась в его сторону, и пелена ужаса спала с её подслеповатых глаз. Однако взгляд был таким пустым, что Джену показалось, будто она смотрит сквозь него.

— Принцесса в моей каюте. Ей нужна сухая одежда.

Старуха подняла измождённое лицо, с трудом пытаясь понять, чего от неё хотят, молча кивнула и, спрятав маленького идола за пазуху, проковыляла в соседнюю комнату. Вскоре служанка вернулась с грудой сухого белья, слегка поклонилась Джену и неверными шагами направилась к Сиваре.

Джен сбросил мокрую одежду и облачился в сухой плащ, который, как и предыдущий, был ему мал и не сходился на груди. Короткие рукава опять пришлось подкатать до локтя. Потом он заправил полы плаща за пояс, чтобы они не мешали двигаться, и подошёл к окну. Ветер, пробиваясь сквозь щели между стёклами, волновал занавеси. За окном всё было по-прежнему: сверкали молнии, гремел гром.

К нему неслышно подошёл Лал. Вглядываясь в тёмную ночь и бешеный кинжальный ливень, он покачал головой в немом комментарии к шторму. Кружевная пена водяной пылью туманила стекло. Огней чужого корабля нигде не было видно. Постояв ещё с минуту, Джен дружески хлопнул Лала по плечу и тоже отправился к Сиваре.

Зажжённая лампа неистово раскачивалась, и тени, мотаясь от кровати к переборкам, то уменьшались, то вырастали до неимоверных размеров. Сивара, уже сменившая одежду, сидела на кровати. Старая служанка, примостившаяся рядом с ней, опять прижимала своего идола к груди. Принцесса, словно ища защиты, обвила её шею рукой.

— Бедная Марсия почти обезумела от страха, — слабо улыбнувшись, пояснила она. — Это её первое путешествие. С Фроаром всё в порядке?

Кивнув в ответ, Джен придвинул кресло поближе и сел. Принцесса, погладив служанку по голове, протянула руку Джену, и тот, ничего не говоря, сжал её. Сивара удручённо покачала головой:

— Не так давно я смеялась над тобой. Я думала, что ты слабый, беззащитный… Теперь я знаю — это не так. Ты — силён. И я люблю тебя, Джен! Так же сильно, как свой народ.

В каюту ввалился Каспель с измученным лицом и в мокрой, облепившей хилое тело, одежде. Джен пододвинул ему кресло. Тот, поблагодарив его взглядом, уселся, тяжело переводя дух.

— Шпиона мы, кажется, потеряли, но я понятия не имею, где мы находимся, — проговорил он, отдышавшись. — Похоже, что нас несёт в открытое море. В общем, неизвестно, увидим ли мы когда-нибудь Наних.

Джен порылся в сундуке, подыскивая ему смену белья.

— Каспель, мы сбились с курса? — озадаченно спросила принцесса. Тот мрачно кивнул:

— Паруса опущены. Мачта рухнула. Дай Бог дохромать до Наниха. Если мы вообще туда попадём!

Джен протянул ему сухое бельё. Старик благодарно улыбнулся.

— С чего вы взяли, что мы не попадём в Наних?

— Как ты не понимаешь, — раздражённо воскликнула Сивара. — На карте есть Наних и есть Корф со всеми колониями. Всё остальное — большая вода. Можно до бесконечности пытаться достичь берега. Можно бороздить море годами, но так и не увидеть земли! Хотя… Хотя поговаривают об островах далеко в океане… Но ни одна живая душа их не видела…

Ночь подкралась тихо и незаметно, теперь корабль казался пилигримом в бесконечном кругосветном путешествии; наступивший день тоже никого не обрадовал — быстрые низкие облака так заволокли все небо, что, право, в сумерках бывало светлее.

Каспель освободил двоих узников в своей каюте, убедив их в том, что в сложившейся обстановке продолжать служить Фроару и бесполезно, и глупо. На палубе, где заправлял рулевой, не происходило ничего нового.

Фроару надели кандалы, и теперь он мог передвигаться по своей каюте. Шторм не стихал. Сивара большую часть времени проводила у окна, вглядываясь в волны. Джен почти не отходил от неё.

Чтобы хоть как-то забыться, Каспель разложил на низком столе игральную доску и попытался растолковать Джену правила игры. Тот слушал вполуха. Марсия, исчезнувшая из поля зрения, наверное, забившись в какой-нибудь угол, продолжала бормотать над своим маленьким идолом. Спустя какое-то время принцесса присоединилась к играющим, но вскоре со вздохом опустила карточки.

— Подумать только! Как сглазили! С самого отплытия дела шли из рук вон плохо, но сейчас! Посмотрите на нас! Каспель! Я не могу сосредоточиться на игре. Продолжайте вдвоём, если хотите. — Она вернулась к окну и стояла там, цепляясь за подоконник всякий раз, когда корабль кренился.

Резные фишки валились на доску так часто, что Джену с Каспелем уже надоело их ловить. Джен делал глупейшие ошибки, Каспель поправлял его, качал головой и снисходительно улыбался. Вскоре такая игра их утомила, и они встали рядом с Сиварой у окна и долго глядели на тёмные тяжёлые валы грозно рокочущего моря.

Шторм продолжался всю ночь. Проснувшись наутро, Джен выглянул в окно и обнаружил, что море успокоилось. На время приставленный к нему Лал уже принёс воду для умывания, и, наскоро освежившись, Джен выскочил на палубу. Свежий утренний ветер гнал сияющие громады белых облаков, чьи вершины ослепительно сверкали в солнечном свете. На палубе матросы не спеша чинили парус, другие возились у мачты, обшивая её металлической лентой. Вскоре к нему присоединились Каспель с Сиварой. В парчовом платье, покрытом роскошной накидкой, с тесно переплетёнными жемчужными нитями волосами, спокойная и уверенная, перед ним стояла настоящая принцесса. И первый же её вопрос, обращённый к Каспелю, был поистине восхитителен!

— Так где же мы теперь находимся?

Министр беспомощно развёл руками:

— Ума не приложу. Мы держим курс на запад. Возвращаемся к Наниху… или, по крайней мере, туда, где он должен быть.

Она тяжело вздохнула и, опершись тонкими руками на планшир, принялась разглядывать далёкие облака.

— Странно, — помолчав с минуту, произнесла Сивара, — тени от облаков там, вдали, вполне можно принять за сушу.

Джен и министр послушно проследили взглядами за её рукой.

— Похоже на горное плато, — наконец выдавил из себя Джен, — хотя воздух так дрожит, что с уверенностью утверждать нельзя…

— Облака-то бегут, а вот тёмное пятно под ними остаётся на месте.

— Я думаю, это земля, — быстро сказал Каспель и, кликнув одного из матросов, указал в сторону гряды облаков. — Взгляните туда.

Матрос, трудившийся над изорванным парусом, поднялся и посмотрел вдаль, другие, возившиеся с мачтой, тоже оставили свою работу и повернули загорелые обветренные лица.

— Земля! — крикнул наконец один из них, и с воплями, перегоняя друг друга, люди бросились на нос корабля.

— Это, конечно, не Корф и не Наних, — медленно промолвила Сивара, — маловато, чтобы быть тем или другим. Что же это тогда? Каспель, — она резко обернулась, — вам не кажется, что это один из тех самых мифических островов? Такое возможно.

— Мы можем подойти поближе, — тихо ответил Каспель, — это совсем недалеко.

Сивара весело хлопнула Джена по руке.

— Каспель! Помните легенды об островах? Города, полные несметных сокровищ! Странное, причудливое искусство аборигенов! — Её голос дрожал от волнения. — А вспомните легенду о колодце, в котором ярко пылает огонь самой жизни!

— Тогда уж вспомни и о дьявольских бестиях, и о расе разрушителей, — покачал головой Каспель. — Ну что только у тебя на уме, Сивара?

— Мы должны подойти к островам. Кто знает, что на них? Сокровища? Можно упросить продать их нам, и тогда защита от корфян обеспечена — они не станут нападать, если у нас будет чем откупиться. А может статься, жители островов помогут нам в войне… Каспель! Мы обязаны посетить острова!

Старик задумчиво потёр подбородок:

— Единственное, в чём я уверен, — это в том, что чем скорее мы вернёмся домой, тем лучше.

— Это не займёт много времени, — взмолилась принцесса, — паруса скоро залатают, мы же тем временем можем идти на вёслах.

— А если жители островов — каннибалы? — спросил Каспель. — Представь — дикая местность, дикий народ…

— Мы можем подойти поближе и посмотреть. Если есть поселения — высадимся. — Она встала, давая понять, что разговор кончен.

Каспель пытался ещё что-то говорить об опасностях, поджидающих их у незнакомого берега, но наконец сдался и, заявив, что, если принцесса так желает, можно переменить галс, сердито набросился на моряков:

— Что вы стоите? Все по местам! Меняем курс, идём к земле!

По приближении берега путешественники могли лицезреть острия голых скал, подобно грубым, неотёсанным колоннам пронзающие туманную пелену облаков. У их подножия громоздились огромные валуны. Спокойные волны набегали на берег и, словно отдохнув, скользили обратно с песчаного гладкого кряжа. И никакой растительности. Пустынный вид острова внушал благоговейный страх: куда ни бросишь взгляд — только горы, высокие, должно быть не менее ста футов, и мрачные, лишённые каких бы то ни было признаков жизни.

— Это напоминает мне Нью-Йорк, — наконец не выдержал Джен. — Только эти башни выше раз в двадцать-тридцать, и окон нет. Лишённый окон город в камне…

— Гигантский город либо город гигантов, — дополнил Каспель. — А наш корабль рядом с ним — щепка в пруду!.. Сивара, вы удовлетворены? Не нравится мне все это. Холодом веет от этого места. Ну что, возвращаемся в Наних?

— Нет-нет. — Она смущённо улыбнулась. — Подойдём поближе. Отсюда ничего толком не видно. Была бы здесь какая-нибудь зелень, и мы бы, Каспель, заимели неплохую колонию, я думаю.

Он оторопело уставился на неё:

— Возможно… Хм-м… Да, но ведь и минералы можно использовать в Нанихе! Хорошо. Уговорили. Подходим ближе. — И он отдал матросам короткую команду.

Подпирая небо скалами, остров высился над ними, как замок циклопов.

— Город! — воскликнула Сивара.

Всмотревшись, они действительно увидели город, и, судя по всему, немалый. Архитектура, как отметил про себя Джен, напоминала древнеегипетскую — террасы, уходящие ввысь, огромные колонны. Три гигантские скалы, соединяясь, образовывали нишу, в которой и ютился город с высеченными из серого камня домами, похожий на муравейник под сенью собора. И ничего живого, даже никаких признаков жизни: ни шума, ни суеты, ни движения. Два каменных пирса вдавались в море, но казалось, что они не приютили никогда ни одного корабля; мёртвые пирсы, созданные для призрачных кораблей и их не менее призрачных команд.

— Не стоит дольше терять время. Отправим несколько человек. В случае опасности они дадут нам знать, — сказал Каспель.

Сивара молча кивнула. И вскоре маленькая лодка с первопроходцами уже подпрыгивала на волнах, направляясь к острову. Оставшиеся на борту долго смотрели ей вслед, пока удаляющееся судёнышко не превратилось в крохотную тёмную точку.

На закате, когда Каспель и Джен прошли в каюту Сивары, чтобы отужинать, Мискаль доложил о том, что лодка возвращается. Сивара предложила отложить ужин и поспешно поднялась из-за стола, приглашая всех следовать за собой. Каспель с Дженом не заставили себя долго ждать, и уже через минуту все трое были на палубе. В лучах заходящего солнца, разбросавшего багровые прозрачные блики по тёмным пикам скал, совсем уже недалеко от галеры маячила маленькая лодочка. Сидевшие в ней моряки казались вполне невредимыми и даже, пожалуй, весёлыми. Сивара с Дженом, переглянувшись, договорились, что сравнят потом свои наблюдения, дабы иметь более полную картину.

— Вы нашли там что-нибудь? — закричал Джен, сложив ладони рупором. — Люди там есть? Людей видели? — В ожидании ответа они даже перегнулись через борт. Матросы в лодке замахали руками:

— Мы нашли вот это! — В руке одного из них мелькнул какой-то предмет, но лодка подошла ещё не так близко, чтобы можно было разглядеть его.

— Что это?!

— Сами не знаем.

Лодка приближалась, и загадочная вещица в руке моряка приобретала все более чёткие очертания, резко выделяясь в прозрачном розовом свете.

Это была маленькая глиняная кукла.

ГЛАВА VIII

— Всего лишь маленькая глиняная кукла… — протянула Сивара, который раз поворачивая вещицу в руках. — Но сколько таинственности! Кто её сделал… Зачем? Детская ли это игрушка, или предмет культа диких племён? Может быть, эта фигурка изображает островитянина, а может, это совершенно уникальная вещь и подобной нет во всём мире…

Каспель и Джен сидели под окном на больших подушках — они уже отужинали и теперь дожидались матросов, вернувшихся с острова. Их рассказ сразу по прибытии не удовлетворил любопытства принцессы, и она предложила после ужина всем собраться у неё в каюте, давая возможность людям передохнуть после тяжкого испытания. Да и ей самой необходимо было привести в порядок мысли и восстановить в правильной последовательности события, о которых они уже успели рассказать.

Ночь погрузила во тьму море и безымянный остров, словно укутала их, защищая от превратностей дня. В окно, весело перемигиваясь, заглядывали первые звёздочки.

Сивара, не переставая удивляться, наверное, уже в двадцатый раз подносила фигурку к глазам; глина, когда-то мягкая и влажная, теперь высохла и затвердела. Прекрасное, точное изображение человека, — очевидно, островитянина. И всё-таки это был не совсем человек: перепонки между пальцами рук и ног, длинные остроконечные ногти. Вверх от бёдер и по всему торсу шли мелкие перекрёстные штрихи, напоминающие чешуйки; вдобавок у куклы были огромные выпученные глаза и вместо волос — гребешок, похожий на плавник. Сивара совсем запуталась.

— Похоже на человека, — наконец заявила она. — …И на рыбу тоже… Если это идол, то какого божества? Что вы думаете по этому поводу, Каспель?

Тот медленно покачал головой, сославшись, что совсем не знает предметов культа.

— А вы, Джен, что скажете? — Когда принцесса обращалась к нему, её голос становился необыкновенно мягким и певучим.

Застигнутый врасплох, Джен пожал плечами. Тогда она обернулась к матросам:

— Расскажите же наконец все по порядку и со всеми подробностями. Ну, кто-нибудь, начинайте. Матросы, смущённо переглядываясь (похоже, каждому не терпелось рассказать о приключении), выбрали всё же одного рассказчика. Отважный путешественник вышел на середину каюты. Глаза его светились от удовольствия, и он робко начал свой обстоятельный рассказ.

— По правде сказать, мы боялись этого путешествия, принцесса, очень боялись. Город безмолвствовал и всё же казался живым, — более того, он как будто пристально следил за нашим продвижением и осуждал за вторжение. Я понимаю, это глупо звучит… — Рассказчик сконфузился и покраснел. — Я не поэт, а всего лишь ваш верный слуга, и, возможно, мне не найти подходящих слов, чтобы передать всё, что мы чувствовали тогда, но хочется верить, что вы поймёте меня…

— И я понимаю вас, — тепло откликнулась Сивара. Повернувшись вполоборота к Джену, она тихо прошептала: — Теперь видите, какие люди у нас в Нанихе? Мог бы корфянин так тонко прочувствовать настроение города? Среди таких людей и сам становишься лучше. — Она вновь обернулась к рассказчику: — Продолжайте.

— Остальным тоже было не по себе. Нас встретила такая насторожённая тишина… Знаете, как будто кошка, хотевшая вдоволь наиграться с пойманной мышью, застыла, выгнув спину, и вот-вот ударит лапой — вот так! — Он резко стукнул по столу. — И мышка готова! — Рассказчик помолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, и уже спокойнее продолжал: — Гавань — изгиб суши, вылизанный ветром и прибоем. Но сам город! Похоже, его не подметали со времён основания! Мы протоптали целую дорогу в пыли, пока бродили от дома к дому. Наконец мы подошли к громадному сооружению, нависавшему прямо над пропастью. Не долго думая мы миновали огромные ворота и двинулись внутрь. Там тоже везде была пыль. Шествуя длинными коридорами, мы время от времени натыкались на маленькие бугорки и, не удержавшись, один из них всё-таки разрыли. Там были кости какого-то животного, околевшего, должно быть, много лет назад. Наше прикосновение обратило кости в прах. О, это был зловещий знак! С этого момента нас не покидало ощущение, что дух умершего, неизвестно сколько веков назад, города проснулся и пристально следит за нами. У всех нас, я думаю, в тот миг мороз пробежал по коже, хотя вокруг были только незыблемые покойные стены. Ни следа росписи или резьбы, как это принято в Нанихе. И даже солнечный свет словно нехотя пробивался сквозь узкие высокие окна этих надменных холодных стен, не изменившихся, не потрескавшихся с тех пор, как они были возведены. Да, тот, кто строил город, трудился на совесть. По сравнению с мощью этих древних стен наши постройки в Нанихе выглядят жалкими и… убогими…

Сивара беспокойно зашевелилась:

— Хорошо. Но кукла? Куклу-то как вы нашли?

Матрос загадочно замолчал. В его глазах разгоралось воодушевление. Вряд ли он помнил, что перед ним принцесса, — сейчас она была всего лишь слушательницей, то есть частью его благодарной аудитории. Наконец, хитро прищурившись, лукавый рассказчик заговорил снова:

— Подождите, я все объясню. В пыли не было никаких следов, кроме наших. Переходя из зала в зал, мы не боялись заблудиться в лабиринте, так как знали, что всегда сумеем выбраться обратно по своим же следам. И вот, порядком проблуждав, мы оказались в огромной комнате. О! Вам и во сне не приснится в какой! — Он широко развёл руки, продолжая взахлёб: — Она была такая огромная — из одного конца не видно другого! А потолок так высок, что вообще напоминает серое небо в сумерки! Вот, они все могут подтвердить. Спросите кого угодно. Ваш дворец в Нанихе не маленькое сооружение, так вот он бы уместился в этой комнате четырежды и ещё не покрыл бы всего пространства! А если бы стены вашего дворца уложить три раза в высоту, они всё равно не достигли бы потолка. Двери, правда, узковатые, но в высоту — раз в десять выше человека. Гогир ещё сказал, что они не могут закрыться сами собой, столько пыли нанесло между створками.

И в этой комнате я увидел плиту… Невысокая, всего несколько футов от пола, она простиралась от стены к стене. Три-четыре ступеньки вверх…

— Семь, — угрюмо вставил Гогир, — я считал — семь.

— Семь ступенек вверх. — Рассказчик пожал плечами: — Может, и семь… Они там низкие, едва различимые. Так вот, там мы впервые и заметили резьбу. Она тянулась от стены к стене — беспорядочное пересечение линий. Понимаете, это никак не могло быть результатом выветривания камня, его разрушения на протяжении столетий. Время не тронуло город, по крайней мере, нам нигде не попадались на глаза следы его воздействия. Нет, определённо, это была резьба. Но зачем она здесь и что она означает? Огромная, занимающая почти всю стену. — Он очертил в воздухе контур, напоминающий лужу. — Если бы я был художником, я бы изобразил её вам, хотя, если это и было только бессмысленным контуром, что-то в нём приводило нас в трепет. — Глаза рассказчика снова загадочно заблестели. — Было такое чувство, что разбуженный дух города насторожённо следит за нами из этих самых линий! Эта резьба была живой! Живой и бдительной! И… — Матрос застенчиво опустил голову. — Я не суеверен, но, признаться, не люблю таких вещей. Да и все мы начали как-то беспокоиться… Правда, остальные были настроены более браво, чем я, я сам вряд ли вызвался бы в добровольцы. А они решили исследовать плиту…

На помосте лежала каменная плита. Мы не смогли её заметить, пока не поднялись по ступенькам, хотя она была отнюдь не маленькая. Нет! Но эта необъятная комната., эта приводящая в ужас резьба — они искажали размеры всего остального — всё остальное казалось незначительным и маловажным…

По колено в высоту, тридцать футов в длину и десять в ширину, плита была покрыта, как нанихские столешницы, гладким стеклом, толщиной дюймов в шесть, и, хотя всё вокруг было в пыли, мы не сомневались, что находимся в храме и резные линии — это изображение божества, а плита — алтарь. Ворвавшись снаружи, не соблюдая должных ритуалов, мы, очевидно, осквернили святилище. Наши сердца исполнились почтением к холодному величию древнего храма. Казалось, что неведомый бог поймёт нас и простит… Однако мы слишком нервничали, поэтому бросились к двери и ринулись прочь, пытаясь на бегу рассмотреть следы, ведущие к выходу. Вдруг рулевой остановил Гогира, схватив его за руку, и упал в пыль на четвереньки. «Что ты увидел?» — Гогир склонился над ним. Мы тоже подошли поближе. «Вот наши следы, но посмотрите внимательней, может, и вы увидите, — внутри наших ещё чьи-то следы!»

Присмотревшись, мы увидели, что он прав — здесь недавно кто-то прошёл. Какое-то маленькое живое существо. Впечатанные в пыль следы были размазанными и нечёткими, но чуть подальше они приобретали вполне отчётливые контуры, и скоро у нас не осталось сомнений — следы были человеческие! Только вот человек этот должен был быть не более шести дюймов росту. Это были следы, — торжественно произнёс рассказчик, — этой маленькой глиняной безделушки, что у вас в руках, принцесса!

Сивара не сводила с куклы зачарованного взгляда, и моряк, довольный произведённым эффектом, продолжил свой рассказ:

— Однако тогда мы ещё не знали, что следы принадлежат кукле. Мы-то надеялись встретить кого-то живого! Любопытство пересилило страх перед храмовой резьбой. Но как же найти маленького жителя? Пройдя немного вперёд по его следам, мы очень скоро достигли места, где они присоединились к нашим, — это была другая секция коридора. Стоит ли говорить вам, что, не сговариваясь, мы двинулись дальше, зигзагами плутая по бесконечным пыльным залам. Крошечное существо бежало где-то впереди нас, и мы понимали, что рано или поздно, сделав круг, вернёмся туда, откуда начали путь. Нам очень хотелось найти маленького жителя. Мы снова и снова пересекали собственные следы, и вдруг моё сердце сковал страх. — Он замолчал, прижимая руки к груди. — Да! Меня охватил ужас, потому что я подумал, что мы заблудились. Как можно выйти обратно по собственным следам, если мы уже сто раз пересекли их. Мы заблудились в лабиринте! Это явно было делом рук божества, храм которого мы осквернили. Это оно послало своего маленького служителя, чтобы запутать нас. И мы, надеясь выбраться, могли бродить по лабиринту до тех пор, пока не упали бы, похожие на скелеты, найденные нами по пути сюда, вконец измученные голодом и жаждой. Об этом я и сказал всем остальным. Такое открытие, сами понимаете, всех нас страшно рассердило, и мы решили во что бы то ни стало разыскать маленького негодяя. Несомненно, ему должен быть известен выход: тогда мы даже мысли не допускали, что у маленького существа, хотя и похожего на человека, ума может оказаться не больше, чем у мыши, и что, пока оно бродит по кругу, стараясь запутать нас, оно само может заблудиться. А если это не служитель храма, тогда что заставило его бродить здесь? Поиски пищи? Но какая пища в такой пыли, да и снаружи — ни стебелька травы, лишь голые скалы, чёрные и мрачные, не ведавшие прикосновения жизни. — Рассказчик резко подался вперёд. — Да, сейчас я могу определить словами дух города. Это было так, словно он умер давно, но его призрак задержался, страстно жаждая жизни, желая вернуться к ней, захватить, завладеть ею и использовать её для того, чтобы умереть опять, уже окончательно. Вот почему мы так перепугались. Немного погодя мы всё же догнали малыша: его ноги были слишком коротки, чтобы покрывать расстояние так же быстро, как это делали мы. Это была маленькая серая образинка, покрытая пылью, — вот эта глиняная фигурка, которую вы сейчас держите в руках, принцесса. Но она двигалась. Она была живой! Клянусь, я готов присягнуть — она была живой. Там, в лабиринте, оглянувшись и увидев, что её преследуют, она бросилась бежать. Гогир рванулся вперёд и схватил её. И что бы вы думали она сделала? Тут же стала неподвижной! Нет в ней жизни, и всё! Просто маленькая глиняная кукла.

Мы столпились вокруг Гогира и рассматривали её, передавая из рук в руки. И знаете, в наши сердца вернулся тот же благоговейный страх, что мы ощутили перед резьбой в храме. Мы очертя голову бросились бежать — все равно куда, только бы вперёд Только бы божество не покинуло своё убежище, не догнало нас, не вырвало из нас наши жизни, чего оно явно жаждало!

Рассказчик на мгновение застыл с потемневшим от тягостного воспоминания взором. Остальные, уйдя в себя, сидели съёжившись, словно ледяные руки страха снова простёрлись над ними, готовые вот-вот сомкнуться.

— Вдруг Гогир запнулся и упал, — снова заговорил моряк, — глиняная кукла выпала у него из рук. И тут мы все остолбенели — кукла снова ожила! Она медленно тащилась вдоль стены, словно оглушённая падением, потом остановилась, взглянула в нашу сторону пустыми глазами и бросилась наутёк. Гогир громко окликнул её, но это было бесполезно, — наверное, она его не поняла. Гогир всегда плохо владел литературным языком. — Глаза рассказчика лукаво блеснули. — Тогда он её попросту догнал и зачерпнул в ладонь вместе с пылью. И, представьте, опять у него в руке была только кукла! Маленькая глиняная кукла, и ничего больше. Правда, в другой позе. Когда он поймал её первый раз, ноги куклы были сложены вместе, руки по швам, а теперь она застыла на бегу — ноги согнуты, а ладони сжаты в кулаки. Гогир не повредил её, не сделал ей больно, даже не сжимал — зачем? Она ведь не пыталась вырваться. Но мы-то видели её бегущей. Для нас-то она была живой! Знаете, как для детей их куклы. Вот мы и стояли, как маленькие девочки, которые баюкают кукол, напевая им разные песни.

— Это колдовство, — не выдержал Гогир. — Божество, заключённое в резьбе, наслало на нас свои чары — вот мы и решили, что эта маленькая глиняная безделушка живая; наваждение и обман. Божество просто задурило нам мозги.

— А кто бы мог, хоть однажды увидев проклятую резьбу, оставаться в здравом рассудке? — поддержал его моряк. — Решив показать куклу вам, принцесса, мы двинулись в обратный путь. Еле волоча ноги от усталости, вздымая за собой тучи пыли, плелись мы назад в поисках выхода.

Дышать было нечем. Проклятая пыль забила лёгкие, к тому же мы помнили, что день на исходе, а приближение ночи пугало — кто знает, может, каменное божество бездействует по ночам, вот и прислало свою куклу, чтобы утром легче было нас разыскать? Снова всех охватила паника. Гогир засунул куклу за пояс, и мы побежали. Мы неслись как одержимые, как сумасшедшие, пока совершенно неожиданно не оказались снаружи, проскочив через какую-то дверь. Закат… Корабль, покачивающийся на зеркальной глади воды… Никогда не видели мы ничего прекраснее! Даже несмотря на то, что до этого произошло на борту, — я имею в виду низложение нашего капитана, министра Фроара, за его попытку помешать нашей преданной службе вам, принцесса. Так вот, даже несмотря на это, мы были счастливы снова видеть корабль! Быстро спустив лодку на воду, мы попрыгали в неё и поскорее отчалили от проклятого острова. Вот и все.

— Он ничего не упустил? — Сивара испытующе посмотрела на остальных. — Кто-нибудь может ещё что-нибудь добавить?

Моряки покачали головами.

— Всё было именно так, как он рассказал. Только он сделал это лучше, чем смогли бы это сделать мы, — сказал один из них, и все закивали, соглашаясь.

Сивара поднялась:

— Что же, теперь вы можете идти. Марсия, выдайте этим людям по горсти монет! — Она на секунду задумалась. — Нет, денег, пожалуй, недостаточно. Ведь вы проявили настоящее мужество. Вот. — Она сорвала с груди ожерелье — сияющие аметисты скользнули по нитке. — Разделите их между собой. С виду это обыкновенное украшение, такие мало ценятся в Нанихе, где всякая драгоценность — лишь часть красоты человека. Но это ожерелье дорого мне — его подарила мне мать, и я всегда носила его у самого сердца. — Она протянула аметисты рассказчику. — Возьмите, я признательна вам за храбрость.

Подоспевшая служанка уже звенела монетами, раздавая их в подставленные ладони подходивших по очереди моряков; их лица светились радостью и чуть ли не обожанием, когда они оборачивались, чтобы поблагодарить принцессу.

Та задумчиво коснулась обнажённой шеи:

— Каспель. Я намерена посетить город. И не позднее, чем завтра.

— Принимая во внимание всё, о чём нам только что рассказали, это — просто сумасшествие, — заметил он, поднимая взгляд.

Сивара прислонилась щекой к стеклу, вглядываясь сквозь звёздную мглу в мрачную громаду острова. Вдруг она резко обернулась:

— По-моему, и без слов ясно: всё, что с ними приключилось, — результат чьих-то магических действий!

— Сивара! — взмахнул руками Каспель. — И это после всего, чему я тебя учил?! Ты суеверна, как деревенская девчонка!

В ответ она только пожала плечами, затем ласково коснулась руки Джена:

— А что же это, если не магия, не колдовство?

Каспель беспомощно уронил руки:

— Люди были напуганы. Они устали. Да ведь они и сами признают, что были на грани сумасшествия! И потом… Когда они нашли эту маленькую куклу? Когда сами бежали, — вот им и показалось, что она передвигается! Все так просто!

— А следы, Каспель? — Джен взял куклу из рук Сивары. — Следы… и глина ещё не обсохла. Или кукла взмокла в пыли?

Каспель посмотрел на него как на предателя.

— Я забыл о следах.

Принцесса радостно шлёпнула рукой по подушке.

— Это магия, Каспель! Суровое божество города… Оно долго-долго пребывало в бездействии… Завтра же я обращусь к нему с мольбой о помощи. И может быть, оно отошлёт войска Корфа обратно!

— Магия! — усмехнулся Каспель. — Магия — пустой звук для жаждущих знания!

— И несмотря на это, завтра я обязательно посещу остров. Полагаете, я не права? — Вопрос относился уже к Джену. Тот продолжал внимательно рассматривать куклу.

— Право слово, я не знаю… В Нью-Йорке я видел мало чего чудесного, так хоть здесь в храм схожу. Но вот вам, мне кажется, лучше остаться. На корабле безопаснее.

— Безопаснее, — передразнив, рассмеялась принцесса. — Это с Фроаром-то на борту! А если он воспользуется подходящим моментом и сделает то же самое, что некогда сделали вы, — убедит стражу выпустить его на волю и следовать за ним. В общем, хотите вы этого или нет, с рассветом я отправляюсь в город. Мне нужно зреть бога.

— Пожалуй, я составлю вам компанию, — промолвил Каспель, — хотя ничего, кроме глупости и сумасбродства, в этой затее не нахожу, но… я с вами.

— Как быть с Фроаром? — спросил Джен. — Оставлять его здесь нельзя — мы до сих пор не уверены в том, что все на корабле преданы нам.

— Фроара можно взять с собой, — живо откликнулась Сивара, — свяжем ему руки. Каспель, ну невозможно же тратить столько времени на сомнения. — Она оперлась на руку Джена и встала. — Решено. Завтра с восходом солнца мы отправляемся на остров. А сейчас я совсем засыпаю. Нам нужно пораньше лечь, чтобы выспаться до утра. Кстати, не мешало бы взглянуть на Фроара. Когда я заходила к нему последний раз, мне совершенно не понравилось, как он себя вёл, — Фроар подозрительно весел для пленного. — Сивара презрительно скривила губы. — Он так трогательно разыгрывал галантность… Но я сразу подумала, что за этим что-то кроется, мне только хотелось бы знать, что именно. — Джен поднялся, прощаясь, и она чмокнула его в щеку: — Доброй ночи, мой милый. Этот наряд вам к лицу, хотя, как всегда, маловат. Все забываю напомнить Марсии, чтобы она соорудила мне такую одежду, какую носят женщины вашего мира. Забыла, что же они носят… Ах да, слаксы…

— Боже упаси, — только и смог вымолвить Джен.

ГЛАВА IX

Первые лучи солнца окрасили медными отблесками городские башни. Игольчатые скалы, уходя ввысь, сливались с небесами; они были похожи на колонны, поддерживающие безоблачную синь. Маленькая лодочка, направляемая четырьмя гребцами, уверенно заскользила по чуть колышущейся морской глади. На носу, рядом с Дженом, сидела Сивара. Каспель с Фроаром пристроились на корме: благородный старец в сверкающем голубом плаще, надетом словно специально для того, чтобы произвести впечатление на забытое божество, и надменный великан, облачённый в тёмно-красные шерстяные одежды, скрывавшие цепи под складками длинных рукавов, восседающий с таким гордым и надменным видом, как будто именно он возглавлял всю экспедицию.

— Ты обратил внимание, здесь совсем нет морских птиц, — вдруг прошептала Сивара, и, чтобы развеять внезапно охвативший его страх, Джен слегка взмахнул саблей, которую прихватил на всякий случай. Сейчас он не был унылым невольником серых нью-йоркских офисов — он был воином Наниха, готовым охранять свою принцессу.

Наконец лодка задела песчаное дно; гребцы сложили весла и, с опаской поглядывая в сторону зловещего города, вытащили её на берег. Джен подал руку Сиваре, помогая ей выбраться. Каспель поддержал Фроара. С любопытством посмотрев на тёмные скалы, принцесса обратилась к гребцам:

— Ждите нас здесь. Не думаю, что мы задержимся, но если не вернёмся к полудню — идите нас искать. Не боитесь?

Матросы поспешили заверить её в своей преданности. Впрочем, вопрос был правомерным — несмотря на то что все были вооружены до зубов, в напряжённых взглядах людей читались недоверие и страх. Принцесса, улыбнувшись, легко коснулась руки Джена:

— Пойдём!

Широкая мощёная дорога вела вверх, прямо к высеченным в скале городским воротам. У входа они сделали короткую передышку, рассматривая то, что осталось от древнего величественного сооружения. Очевидно, когда-то это было настоящим чудом архитектуры: громадная арка длиной футов в сто и шириной не менее двухсот — но как беспощадно обошлось с ней время!

— Изумительно… — Знакомый скрипучий голос заставил всех вздрогнуть. За последнее время они успели привыкнуть к молчанию второго министра; сейчас же его дружеский тон вообще казался неуместным.

Но Фроар улыбался. Улыбался так, будто в этом походе он был со всеми на равных, и им не оставалось ничего другого, как, недоуменно промолчав, двинуться дальше. За воротами была широкая площадь, возможно рыночная, лишённая теперь прилавков и товаров, голая и, как сказал бы вчерашний рассказчик, голодная. От неё, как ветви, разбегались улочки с маленькими приземистыми домами. Они вошли в один из таких домов — он был пуст — только слой песка, покрывавший пол, да яркий солнечный свет, проникавший сквозь узкие окна, лишённые стёкол.

Впереди их ждал возвышающийся над пропастью храм. Они прибавили шагу и в скором времени оказались у самого входа, замирая от ощущения собственной ничтожности и малозначимости.

Шагнув за порог, они ступили в толстый слой пыли.

Стараясь не пользоваться следами людей, побывавших здесь вчера, они, изредка перешёптываясь, двинулись внутрь. Джен семенил и часто поворачивался, привставая на носки. «Это позволит отличить наши следы от остальных», — пояснил он свои действия. Залы бесконечной цепью тянулись один за другим, и путешественники, подобно Джену, теперь изредка поворачивались вокруг себя, чтобы потом отыскать обратный путь. Они прошли нескончаемой чередой залов и комнат, где не было ничего, кроме пыли с изредка попадавшимися, как и рассказывал моряк накануне, небольшими бугорками. Около одного такого бугорка Джен остановился и осторожно коснулся его, рукой. Пошарив в пыли, он наткнулся на что-то жёсткое и извлёк на свет кусок резного металла, — похоже, это был кусок оковки сундука. Они внимательно осмотрели резьбу.

— Сивара!

— Фигурка, похожая на нашу глиняную куклу, — вроде человек, а вроде и не человек. — Принцесса передала находку Каспелю, и они направились дальше по коридору в следующий зал. Достигнув двери, они застыли, поражённые: по ту сторону дверного проёма лежал залитый солнечным светом сад. Они бросились туда.

Наверное, это был храмовый сад во внутреннем дворике. Но что за сад! Примерно на полмили тянулись деревья, напоминавшие берёзы своей тончайшей исчерченной корой. Ветки, усеянные нежно-золотыми листочками с бледно-зелёными прожилками, разбегались вверх от тёмно-багровых стволов, чтобы там, наверху, сойтись призрачными шатрами. Сквозь редкие ветви свисали спутанные гроздья прекрасных голубых цветов. Заросли нежной травы, словно налитой соком солнечного света, ковром стелились по земле, перемежаясь кроваво-красными азалиями. Чуть поодаль, за небольшим пригорком среди мягкого седого мха нежно журчал тёмно-зелёный ручеёк, в глубине которого перламутром светилась жемчужная галька, а в волнах то и дело мелькали проворные пугливые рыбки. Какое-то изящное животное, похожее на антилопу, склонило к воде длинную шею.

Они вошли в сад. В траве порхали удивительные бабочки с непомерно большими крыльями. Чудные голубые птицы гонялись за стрекозами и щебетали в полёте. Каспель споткнулся и чуть не упал, шепча: «Я поражён… Что это…» Его рука коснулась травы, и тут же рядом упало большое яблоко с тоненьким черешком. Джен не мог оторвать взгляда от сочных жёлтых плодов, похожих на груши, висящих прямо рядом на кустах.

— Это место… Да это же просто рай! — вскричала Сивара счастливо. Они решили обследовать садик, но через несколько шагов вынуждены были остановиться и прислушаться. Сомнений не было — в саду кто-то пел нежным, высоким голосом, похожим на детский.

— Я не разберу слов, — прошептала Сивара, вопросительно глядя на Каспеля. Тот пожал плечами.

— Странно. По-моему, все понятно, — пробормотал Джен.

Потанцуй средь бела дня. Потанцуй же для меня.
Как из ручейковой грязи — жизнь, движение в экстазе
Дать тебе помог мой разум.
Но мой разум — он и твой
Кровь твоя — моя любовь.
Так порадуй же меня — потанцуй средь бела дня.

— Вы не понимаете? — Джен повернулся к остальным. Сивара с Каспелем только покачали головами.

— Очень высоко. Я различаю лишь отдельные слоги, — прошептал Каспель. Джена это озадачило.

— Странно, я понимаю, а вы — нет… Давайте-ка посмотрим, кто это поёт. — И, разводя ветви зарослей, он осторожно двинулся вперёд, — только трава мягко шелестела под ступнями.

Вскоре, однако, ему пришлось остановиться. Ручей в этом месте делал изгиб. Джен подал знак, и его спутники, выбравшись из пышных зарослей, замерли рядом. Раздвинув ветви, они увидели берег, покрытый мхом, журчащую, искрящуюся воду и три маленькие глиняные фигурки, подобные той, которая осталась на корабле. Куклы танцевали, а над ними склонился человек. Но человек ли? Как и фигурки, он имел только некоторое сходство с людьми. Похожие на клешни руки с перепонками между пальцев, остроконечные ногти. Ноги и изрядное брюшко были покрыты зеленоватой чешуёй; лицо напоминало морду тюленя или морского котика; нос — только ноздри над серповидной щелью рта. Острый гребень на макушке плавно переходил в затылок и уже совсем мелкими гребешками шёл вдоль спины. Существо не было страшным — разве что нелепым. Изогнувшись над глиняными танцующими фигурками и распростерши над ними ласковые лапы, оно, поглаживая, сгоняло их в кучу и при этом напевало, блаженно подкатывая выпученные глаза. Джен смог разобрать слова:

Детки мои счастливы, — папочка я ласковый.
Детки мои лапочки! Поклонитесь папочке.

Куклы прекратили танец и пали ниц, простирая к нему руки.

Папа очень любит вас. А теперь пускайтесь в пляс.

Сказав это, он уже хотел отвернуться, но куклы безжизненно застыли на коленях.

— Что с вами? Что случилось? Что сделать? Вы только скажите! — запричитал он, неуклюже взмахивая смешными лапами. И тут его взгляд наткнулся на Джена и остальных. Коротко вскрикнув от удивления, он уселся прямо на своих кукол и стал похож на большой мяч. Впрочем, опомнившись уже через минуту, он вскочил на ноги и истошно завопил: — Люди! Люди! — затем поднял обвиняющий взгляд к небу: — Орчер! Это опять твои штучки?

Если он и ожидал ответа, то не получил его и поэтому после нескольких безуспешных призывов бросился к ним.

— Люди! — кричал он. — Здесь! Нет, это невозможно! Живые! Настоящие! Я просто отказываюсь верить! — Он протянул лапу и стал ощупывать их, дёргать за одежду. Сивара вцепилась в Джена, Чудище обиженно засопело: — Ты что, боишься меня? — Глазки его заблестели, он часто заморгал и стал причитать: — Хо-хо! Меня уже боятся. Занятно! Хо-хо! Занятно!

— Я не понимаю, что он говорит, — прошептала Сивара.

— Джен, как вы думаете, он опасен? — Каспель обнажил нож.

— Вы что, действительно ничего не понимаете? — прошептал Джен. — По-моему, он просто без ума от радости.

— Надеюсь, он, по крайней мере, не собирается нас есть? А что, если он читает мои мысли? — снова беспокойно прошептала Сивара.

Внезапно чудное создание перестало веселиться, но внимательно и печально посмотрело на принцессу.

— Я не хотел вас обидеть! — сказало существо, однако Сивара, конечно же, опять ничего не поняла. Джен поспешил исправить положение.

— Видите ли, какое дело, — вежливо начал он, — я могу уловить смысл ваших слов, а мои друзья — нет. И это нам кажется странным. Моё имя — Джен. — Он не стал называть полное имя, поскольку ни Каспелю, ни Сиваре, ни Фроару оно не было известно. — Принцесса Наниха — Сивара. Её первый министр — Каспель. А это… это… Фроар.

Сивара одарила Джена восхищённым взглядом — он мог разговаривать с чудовищем!

— Ну а я — Йанак! — ткнуло себя в грудь чудное создание и снова принялось ощупывать их одежду. Сивара прижалась к Джену. Каспель превратился в комок нервов, и даже надменно выпрямившийся Фроар, казалось, был несколько смущён таким приёмом. — Как здорово, когда есть с кем поговорить! За последние столетия вы первые люди, которых я увидел! Но я верил, я чувствовал — это должно было произойти! Люди… И как одеты! Красноречивая одежда. — Радушный островитянин вдруг смущённо взглянул на своё брюшко. — Прошу прощения, я не готов к приёму гостей! Минуточку! — Он поспешно отвернулся, склонился над ручьём и, запустив руки в мягкий жёлтый мох, стал быстро перебирать ими. Что он там делал? Незваным гостям были видны только мелькающие клешни — то одна, то другая, — и вот уже в его руках появился шарф, сплетённый из жёлтого мха. Гостеприимный хозяин обмотал себя им с ног до головы и улыбнулся: — Вот так-то лучше. Почему юная дама так меня боится? — Он обернулся к Джену: — Это ваша жена?

— Я думаю… что на данный момент окончательного решения ещё не принято, — растерялся тот. — Видите ли, она — принцесса, а я — никто. И вообще, я из другого мира…

— Жена… — Йанак мечтательно возвёл глаза к небесам, — это прекрасно… Я так молил Орчера создать хоть одну для меня… но он посоветовал мне воздержание. Ах! Я так одинок!

— Кто такой Орчер?

— Основатель города. Я вижу, вас удивляет мой вид, не обращайте внимания. Лучше пойдёмте, я вам покажу что-нибудь более интересное. — Он слегка прищёлкнул пальцами. Джен вспотел, пытаясь перевести этот импровизированный спич остальным, как вдруг, Сивара совершенно неожиданно перебила его:

— Удивительно, ты понимаешь его, а мы — нет. И это уже нельзя объяснить странностью нашей атмосферы… Мыслей ты не читаешь… Значит, должно быть какое-то иное объяснение…

Йанак вывел их из сада через огромную дверь, и они начали подниматься по чистым незапыленным ступеням. Пролёт за пролётом… третий, четвёртый, пятый… все выше и выше. Йанак, похоже, не ведал усталости, — он подпрыгивал на каждом шагу, и толстое брюшко при этом колыхалось, как у Сайта-Клауса. Что касается всех остальных, то они попросту валились с ног к тому времени, когда добрались до его жилища.

Это была огромная комната, доверху набитая всякими немыслимыми безделушками и напоминавшая скорее склад сюрреалистического хлама, чем жилище. Фроар, загремев цепью, тут же запнулся об один из пяти или шести ковров, беспорядочно разбросанных по полу, и оскорблённо дёрнул подбородком.

Здесь были кованые сундуки и большой треножник, длинные столы, заваленные обожжёнными глиняными фигурками; чуть в стороне стояло нечто, напоминающее собой готические башенки, сделанные из ракушек.

— Моя мастерская. — Йанак, улыбаясь, обвёл покои рукой и тут же осёкся, принюхиваясь. — Что это такое?

Джену почудился запах преющих фруктов.

— Ой, кажется, я понял. — Йанак бросился к длинному почерневшему свёртку. — Это я попросил кукол сплести ковёр из цветов, a он возьми да завянь… Извините, придётся это удалить, — он поднял свёрток и, подтащив его к одной из готических башенок, затолкнул в маленькую дверцу, — можете считать это крематорием, — постучал он по башенке и вдруг спохватился: — А что же мы стоим? Присаживайтесь! Присаживайтесь! — Джен перевёл его приглашение принцессе и министрам.

Они разыскали стулья. И даже Фроар, несмотря на неудобства, причиняемые оковами, ухитрился вытащить из хлама один для себя.

— Садитесь ко мне поближе, — Йанак предупреждающе поднял клешню, — конечно, я рассчитываю услышать от вас много интересного, но… попозже. — Он вытянул ноги, поудобнее устраиваясь в кресле. — Сначала я хочу рассказать вам об этом острове, о себе и об Орчере. Итак… Мы — морской народ, живший на дне океана… ох, уже и не вспомнить сколько тысячелетий назад. Я давно потерял счёт времени. Мы там жили, пока не стала остывать вода. И тогда мы вышли на сушу, — этот остров стал нашим пристанищем. Мы поселились в саду. Как раз в это время случилось так, что мимо проходил Орчер. Не знаю, где он шатался раньше, да, наверное, он и сам не знает — он живёт так долго, что даже с его мудростью всего не упомнишь.

Ему и пришло на ум построить здесь город. Это было причудой, прихотью, понимаете? А наш народ оказался очень суеверным — они объявили его богом и стали ему поклоняться. Ох, в конце концов все эти обряды и ритуалы приняли прямо-таки непристойный вид — кровь, жертвоприношение младенцев и прочие гадости с том же духе. — Йанак презрительно фыркнул. — В общем, всё это выглядело ужасно. Я пытался вразумить их, но… А Орчер… Орчера, похоже, все это забавляло. — Йанак выпрямился; сейчас он выглядел, пожалуй, даже величественно. — Орчер говорил потом, что всегда уважал меня за то, что я был скептиком. Я же никогда не делал из него бога только потому, что видел — он попросту талантливее нас. И ему нравилось это. Он многому меня научил. Однако очень скоро это место ему надоело. А потом он сделал меня бессмертным. Чтобы я имел время для самосовершенствования. Орчер — фанатик самоусовершенствования. И вот я здесь годы… годы… годы… Развлекаюсь лепкой глиняных кукол; некоторые невежды могут усмотреть в этом магию, хотя на самом деле это просто некий сорт науки… Мне всегда было невыносимо скучно с ними — и раньше, и теперь.

Однажды сюда занесло корабль, и некоторое время мне было с кем поболтать. Но люди быстро состарились и умерли, а я опять остался один. Когда-то я сам хотел построить корабль и посмотреть на белый свет. Я ненавидел этот остров, но понимал, что моя затея может прийтись Орчеру не по нраву. И потом… кто-то должен был присматривать за МАШИНОЙ.

— Машиной? — Джен чуть не поперхнулся.

— Да, машиной, которая может вызывать Орчера. Она там, внизу, в храме. Он оставил её на случай, если, скажем, родственники заглянут. С её помощью можно вызвать его откуда угодно. Но знаете… Никто сюда не зайдёт. Даже если он этого и захочет. Вы сами видели — здесь никого нет. Он так же одинок, как и я. Вот почему он был так груб со мной, когда я попросил его о супруге, — угрюмо закончил Йанак. — Это он виноват в том, что я так одинок! Мог бы сделать бессмертным кого-нибудь другого!

Джен перевёл его рассказ остальным.

— Так вы говорите, что вы из другого мира? — внезапно обратился к нему Йанак. — Хм-хм. Удивительно. Что это — несчастный случай или счастливая случайность? Думаю, Орчер наверняка приложил здесь руку. Просто уверен. Можно мне посмотреть в ваши глаза? — Йанак придвинулся поближе к Джену и пристально взглянул на него. — Да. Так я и знал. Вы понятия не имеете об этом, однако с Орчером вы уже знакомы. И кстати, то, что вы понимаете мою речь, в то время как другие ничего не могут разобрать, тоже подтверждает это. Он коснулся вас. Это Орчер. Он что-то сделал с вами, а мне не сказал… Со всеми своими прожитыми столетиями, я ведь только…

— Как выглядит ваш Орчер?

— Его изображение есть внизу, в храме. Хотите, можем пойти взглянуть.

Джен перевёл Сиваре, та кивнула, и вслед за Йанаком все четверо двинулись к выходу.

Спустившись по лестнице, они не стали возвращаться в сад, а проследовали в один из запылённых залов. При виде пыли Йанак закудахтал, прищёлкивая толстым красным языком:

— Простите, здесь не убрано! Я так редко здесь бываю! Ах! Я так нерадив!

Тем временем они достигли главных храмовых ворот — сооружения поистине титанического, как и описывали накануне моряки. Сивара покрепче сжала руку Джена — лицезрение таинственной линии, выгравированной над алтарём, повергло её в трепет, — она вся дрожала, и Йанак, желая подбодрить принцессу, совершенно неожиданно хлопнул её по спине. Принцесса вздрогнула и выпалила:

— Ваше божество внутри?

Джен перевёл.

— Нет, что вы! Он тоже занят. Он где-нибудь поблизости, в каком-нибудь другом мире или Вселенной. Что же хорошего — быть запертым на острове? И уж тем более нет ничего хуже, чем жить в каменной плите.

Джен передал Сиваре его слова, но, очевидно, не убедил.

Каспель тем временем преклонил колена перед резьбой, высеченной в стене и, закрыв глаза, молился, беззвучно шевеля губами. Сивара присоединилась к нему.

— Скажите им, чтобы немедленно прекратили. Ведут себя как дети, — нетерпеливо попросил Йанак.

Джен наклонился к Сиваре, взял её руку в свою и поднял с пола. Она гневно оттолкнула его, и вот тут-то всё и произошло.

Они совсем забыли о Фроаре. А тот и не думал сдаваться. Это было непостижимо, но казалось, что его колючие глаза превратились в одну сплошную бессмысленную и жестокую линию. Со слабой улыбкой на губах он стоял, глядя прямо перед собой, и вдруг поднял скованные руки, свёл их вместе и резко опустил — шестидюймовая цепь, зло сверкнув, ударила Каспеля по голове. Тот, тихо охнув, повалился в пыль. Быстрым рассчитанным движением Фроар выхватил у него из-за пояса нож и, подскочив к Сиваре, набросил на неё цепь, как обруч. Пока Джен соображал, что произошло, второй министр уже отступил на несколько шагов, увлекая за собой принцессу.

Возле тела Каспеля появилась лужа крови. Джен нащупал рукоять сабли.

— Оставь свою саблю в покое, — осклабившись, заорал Фроар. — Эй, ты! — это относилось уже к Йанаку. — Вернись назад! Не смей двигаться, не то я прирежу вашу маленькую принцессу! Вы ведь не допустите этого, не так ли?

Джен попытался засунуть саблю обратно в ножны, но там что-то застряло, и у него ничего не получилось. Фроар отступал, все ещё продолжая скалиться.

— Осторожно! Не поранься!

— Фроар, что вы задумали? — Сивара извивалась в его руках.

Великан приставил к её горлу нож:

— Ты вернёшься со мной на корабль, вот так, моя маленькая принцесса.

— Убейте его! Ну убейте же! — задыхаясь, прокричала Сивара.

Фроар расхохотался, и звуки, разнёсшиеся по залу, были подобны грохоту горного обрыва.

— Покуда мы здесь, они, похоже, не сдвинутся с места!

Джен сделал шаг — Фроар был уже совсем недалеко от храмовых ворот.

— Назад! — взревел он.

— А, собственно, почему? — Джен старался говорить как можно спокойнее. — Если вы убьёте Сивару — вам не вернуться на корабль. Так что вы обеспечиваете безопасность прежде всего себя, сохраняя ей жизнь. Корфянам нужна живая принцесса, не это ли вы мне сами когда-то поведали со всей присущей вам откровенностью?

— Можно подумать, что тебе нужна мёртвая возлюбленная, — парировал Фроар, продолжая пятиться к выходу.

Это было полным поражением. Джен беспомощно оглянулся — Йанак с явным интересом наблюдал за происходящим. Вдруг он вытянул свою клешню, собрал вместе пальцы и в следующий момент… Нет, ничего особенного не произошло, только на кончиках его пальцев вспыхнуло синее пламя, которое, усиливаясь, слилось в небольшой горящий шарик. Вот он оторвался от пальцев и медленно, чуть ли не лениво рассекая пространство, поплыл по направлению к Фроару. Тот быстро прикрыл голову руками. Сивара, широко раскрыв глаза, с ужасом следила за передвижением светящегося пятна. Шарик, подлетев, легко коснулся лба Фроара и растворился, вернее, просочился в тело великана, как капля воды в лужу! Похититель резко выпрямился. Глаза его светились пустотой. Нож выпал из одеревеневших рук.

Сивара оглушительно завизжала. Это вывело Джена из оцепенения, он бросился к ней и, подняв безвольные теперь руки, вытащил принцессу из объятий второго министра. Затем он снова схватился за саблю и наконец затолкнул её в ножны.

— Сивара!

Она, беззвучно глотая слёзы, бросилась ему на шею.

Йанак смотрел на них, мечтательно улыбаясь.

— Прекрасная штука любовь, — наконец проворковал он. — Ладно. Пошли дальше. Покажу вам МАШИНУ. — Он склонился над Каспелем. — Этот человек умирает.

Джен оставил Сивару и, тревожно взглянув на Фроара, тоже склонился над стариком.

— Тот больше не сможет причинить вам вреда, — не глядя, заверил Йанак. — Для собственного спокойствия можете считать, что я его загипнотизировал. — Он уложил Каспеля на спину и коснулся окровавленной головы: — Да… Хотел бы я помочь вашему другу… Слишком сильный удар — череп разбит. — Йанак печально покачал головой.

Сивара, всхлипывая, опустилась рядом со стариком и приложила ухо к его груди — он ещё дышал. Глаза его были закрыты, губы плотно сжаты, кровь уже не сочилась из раны. Внезапно он сделал неловкое движение, словно силясь подняться, в груди его заклокотало, он закашлялся и упал.

— Умер, — констатировал Йанак. С минуту длилось молчание.

— Каспель мёртв! Погиб преданнейший слуга Наниха! — Сивара как-то сразу осунулась и побледнела. — Он молился, чтобы вы согласились вызвать Орчера, он хотел просить его помощи в войне с Корфом. Боже! Услышь его молитвы! Вы говорили, что можно вызвать этого Орчера. Так позовите же его. Я сама обращусь к нему с мольбой! Смерть Каспеля не должна быть напрасной. — Её голос сорвался, она вдруг вскочила на ноги и схватилась за рукоять сабли Джена. — Фроар! Негодяй! Убийца! Я убью его! Сама убью!

Джен с трудом удерживал её, схватив за руки.

— Зачем? — пожал плечами Йанак. — Оставьте ему жизнь со всеми её страданиями — сейчас-то он ничего не видит и не слышит.

— Вызовите вашего бога! — Сивара кивнула, на алтарь. — Вызовите бога! — Постепенно её пыл улетучивался. Принцесса выпрямилась и решительным шагом направилась к алтарю. Йанак с Дженом, сопровождаемые отсутствующим взглядом похожего на изваяние Фроара, двинулись вслед за ней.

Дойдя до алтаря, Йанак суетливо засопел, стряхнул с него пыль и даже взобрался на плиту, усердно очищая поверхность лапами. Покончив с этим, он слез на пол и застыл в раздумье. Шестидюймовое стекло закрывало внутренности МАШИНЫ — некую конструкцию из колёсиков и разного рода шестерёнок, отдалённо напоминавшую часовой механизм.

— Здесь нет кнопок. — Йанак покосился на Сивару, которая плакала, уткнув лицо в ладони, и пояснил, обращаясь к Джену. — Пусковое устройство внутри, чтобы никто случайно не завёл эту штуку. Только я знаю, как с ней обращаться, вот!

Давая понять, что пояснения закончились, Йанак гордо выпрямился и вытянул вперёд лапу — на кончиках пальцев опять вспыхнуло голубое пламя. На сей раз сияющий шарик плавно перекатился на плиту и, без всякого труда просочившись сквозь стекло, юркнул вниз, где и растворился, слегка коснувшись одного из зубцов. Слабо пощёлкивая, зубец медленно начал поворачиваться, приводя в движение остальные части механизма — шестерёнки и колёсики. Нарастающее тиканье сменило ритм; теперь оно больше походило на журчанье, разливающееся из-под хранящей молчание зеркальной крышки и меняющееся с каждым новым, вступающим в работу, колёсиком. Постепенно звук становился всё громче, и вот уже целая гамма ревущих, визжащих, резких и глубоких звуков заполнила зал, словно под зеркальной плитой хранились все часы, изготовленные человеком с момента их изобретения.

— И это все? — Руки Джена обвивали Сивару, которая, рассматривая механизм холодным, неприязненным взглядом, перестала плакать.

— Это всё, что должен сделать я. А теперь смотрите.

Машину окутывало голубым туманом. Жужжащие колёсики, казалось, захватывали и переплетали светящиеся нити, протянувшиеся к ним из воздуха. Создавалось впечатление, что именно эти нити и были важнейшей частью всего процесса, в котором прядь за прядью, увеличиваясь в размерах с каждым новым оборотом машины, ткался прекрасный сияющий узор.

Сиянье и блеск нарастали до тех пор, пока это великолепие не стало ослепительным, то есть, в буквальном смысле, пока не стало слепить глаза. И тут маленькая светящаяся искорка снова возникла, пульсируя, на кончиках пальцев перепончатой лапы; покинув пальцы, она пробежала по виткам узора, подобно рассерженному пауку, бегущему по паутине, всё время при этом увеличиваясь и увеличиваясь.

Джен с Сиварой заворожённо смотрели на то, как голубой уголёк, сошедший с пальцев Йанака, увеличился сначала до размеров звёздочки, потом — луны… ещё больше… Вскоре светящаяся сфера разрослась так, что люди вынуждены были немного отступить. Тем временем голубое свечение приобретало причудливые формы — его огненные края напоминали края странного вида раковины и, разрастаясь, всё время меняли очертания светящегося пятна. Теперь уже никто не мог бы сказать, каким оно было: шарообразным? плоским? Продолжая расти, оно заставляло все вокруг трепетать в волшебном сиянии, похожем на отражение света от зыбкой поверхности воды. Его рваные края непрерывно вспыхивали, но этот свет не бросал отблесков на стены храма и не очерчивал тени людей, наблюдавших за происходящим. А оно всё росло; Джен, Сивара и счастливо улыбающийся Йанак отступали до тех пор, пока не очутились на пороге храма, рядом с ничего не видящим и не слышащим Фроаром. Голубое свечение постепенно достигло размеров огромной резьбы на стене, оно билось и пульсировало в воздухе. Один язык света протянулся вниз и коснулся стекла алтарной плиты. МАШИНА мгновенно стихла, перестав работать. И тут раздался голос… Однако слышали ли они его, или это было всего лишь игрой воображения, распалённого диковинным зрелищем? Звуки, полные смысла, но не нуждающиеся в словах, льющиеся по каналам их разумов, казавшиеся музыкой света бесчисленных звёзд, полифонией органа, в алмазные трубы которого поступал не воздух, но огонь!

— Йанак, я пришёл. Но я недоволен. Разве не просил я вызывать меня только по просьбе мне подобных?

Это был голос Орчера!

ГЛАВА X

Это была ни с чем не сравнимая музыка, превращающая огонь жизни в бушующее пламя, полнящаяся любовью и любящая так, как непозволительно смертным, поскольку даже легчайшее прикосновение её разметало бы тело на атомы. И хотя неведомая сущность предстала перед ними всего лишь непередаваемым всплеском света, Джен поёжился, чувствуя на себе её пристальное внимание.

— Прошу прощения, Орчер.

Проговорил ли это Йанак, взмахнув лапой, или его мысли вихрем пронеслись у Джена в голове? Воздух рябил, искажая движения, мысли, слова…

— Эти люди пришли просить твоей помощи. Им грозит опасность!

Невидимый взгляд ощупал Сивару и Джена, слегка коснулся Фроара и мёртвого старика в голубом. В гармонии голоса послышался диссонанс.

— Сам вижу. Нелепые маленькие твари… Оторвать меня от дел! Как вы посмели! Вообразили, что меня могут интересовать ваши проблемы? А даже если бы интересовали? Что можно с вас получить за помощь? — Голос горделиво возвысился. — Вам не под силу даже вообразить, какие у меня запросы! Целый мир подобных вам людей я могу создать за один вдох и разрушить с быстротой мысли. Всё, что вы могли бы мне предложить, уже было моим, пока я не отрёкся от этого. И всё же вы пришли ко мне просить благословения… — Невообразимый хохот потряс храм.

Каждый новый взрыв смеха сопровождался мощным порывом ветра, грозившим сорвать с людей одежду.

— Я — Орчер! И видел я немало взошедших солнц, ушедших солнц! Я наблюдал жизнь плазмы — первую, трепетную жизнь на раскалённой новорождённой планете… Но эта жизнь умерла. Потом появилась растительная жизнь, она медленно ползла, и думала, и строила свои маленькие городишки, однако тоже исчезла. Я видел расы рептилий, появлявшиеся и исчезавшие в течение миллионов лет. Я наблюдал вас, людишек, поднимавшихся по лестнице жизни из пятнышек желе, низвергнутых океаном. О, как вы меня развлекали! Так малы! Так ничтожны! Так слабы во всех своих усилиях и так бездумны! А ныне… — диссонанс пропал, — ныне я иногда чувствую к вам симпатию. Некоторые из вас так стараются быть похожими на меня! Вы жаждете достигнуть звёзд, пытаетесь изменить их траектории по своей прихоти, но не можете и, без сомнения, не сможете никогда. Вы ограничены вашими телами, нуждами ваших тел. Забавы эволюции… — Его внимание переместилось на Йанака. — Я мог бы изменить путь этой эволюции, Йанак, как сделал это с тобой. Я мог бы превратить ваши тела в ничто и создать доспехи из света для ваших душ, чтобы они могли спокойно парить в вечном пространстве. Однако я воздержусь от экспериментов. Действие должно оставаться за вами. Если я сделаю вас свободными, память о былом будет мучить вас, отравляя желанием вернуться на прежний путь — ничтожный, лёгкий, бездумный. Что вы тогда станете делать? Я уверен — ничего настоящего. А так вы сами можете прийти к моему пути, присоединиться к моим исследованиям. Нет. Я не дам вам свободы.

Хотите быть похожими на меня — изменяйте себя своими собственными силами. Если же нет — вы меня не интересуете. Очень скоро вы погибнете и будете забыты! И всё, что я могу сделать, — это учить вас, указывать вам правильный путь.

Ты, кого они зовут принцессой, ты пришла ко мне, ища помощи в войне. Жаль, что ты не пришла много лет назад, когда меня ещё интересовали человеческие эмоции. Но тебя тогда вообще не было на свете. А теперь меня это не волнует. Что мне в ваших войнах? Что может значить их исход для меня… Мне не важна ваша победа. Если вы проиграете — что ж, вы пропадёте, и только… Впрочем, я допускаю, что несколько заинтересован. Почему? Потому что эта ваша страна… Как её, Наних? Эта ваша страна следует по пути свободы, поиска и образования. В грядущих веках она, быть может, и породит разум, подобный моему.

Что касается Корфа… Мне чужды побуждения его властителей. Ради материальных благ они готовы держать разум народа в темноте, а это — путь деградации. Нет, мне это не нравится. Интересы вашей страны близки — о, уверяю вас в бесконечно малой степени, но близки мне. Вы стремитесь к величию так же, как я — к постоянному самосовершенствованию. Такое по мне. Но… — Мелодичный голос омрачился. — В этом Корфе нет ничего, что бы мне нравилось. Они вызывают во мне лишь гнев, а у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на гнев. Корф — это противоречие всем моим принципам. Да, чем больше я об этом думаю, чем больше мой разум привыкает к вашему миру, тем злее я становлюсь.

Но уточняю: я не могу уничтожить всех ваших врагов, поскольку не все из них хотят жить так, как живут. Они всего лишь рабы своих господ, живущие так по приказу, под страхом смерти.

Поэтому я могу обещать следующее: я прекращу эту войну, как только она начнётся. Но сделаю я это на свой манер. Вы можете счесть его смешным, но это весьма действенный способ. После этого войн у вас больше не будет, в этом можете быть уверены. Хватит войн — Корф и Наних соединят руки в мире и братстве.

Не кланяйтесь мне, принцесса. Я не бог. Боясь меня, вы пятитесь назад, в тьму суеверий. Лишь пытаясь понять меня, вы приблизитесь к сходству со мной.

Если пятно света может предостерегающе поднять указательный палец, то Орчер сделал именно это.

— Запомните! Я приду на зов, но только один раз. Лишь в случае крайней необходимости вы можете воззвать ко мне.

Над стеклом МАШИНЫ, как её называл Йанак, сгустилось сияние.

— Это устройство, вызывающее меня, — оно слишком громоздкое, чтобы вы могли взять его с собой. Поэтому я сделаю вам сейчас что-нибудь поменьше, что-нибудь, в чём останется частичка моего разума, дающая возможность связаться со мной, где бы я ни находился. Использовать эту вещь вы сможете только единожды.

Неведомая сила отбросила принцессу, Джена, Фроара и тело Каспеля к стене. Колеблющийся свет переместился от плиты в центр зала. Вращался ли он, стоял ли неподвижно — понять было невозможно, только края трепетали, как суетливые языки пламени, и это было видно отчётливо. На полу под ним пыль пришла в движение, с каждым мгновением она крутилась быстрее и быстрее, подобно ленивой серой воде, захваченной водоворотом. И вот уже поднялся тонкий пылевой смерч, вбирающий, втягивающий в себя пыль со всего пола. Часть сияния Орчера скользнула вниз, пронзив весь столб пыли, и на месте смерча остался лежать самоцвет, размером с голову человека. Судя по ясному голубому сиянию, это был сапфир.

Повторяя в миниатюре самого Орчера, эта угловатая и шишковатая гемма блестела звёздочками отражений.

Зрители были возвращены на свои места все той же неведомой силой.

— Вот мой дар. Когда понадобится — разбейте его. Вполне возможно, что он тяжёлый, поэтому нести его лучше тебе, Йанак. Видимо, придётся тебе сопровождать этих людей в Наних. Тебе самое время расширить кругозор. Пока ты будешь странствовать, никто не вспомнит о МАШИНЕ, а вернёшься ты скоро, обещаю тебе. Теперь мне пора возвращаться в созданную мною Вселенную, она слишком сложна, и поэтому её нельзя покинуть даже на час.

Сияние стало тускнеть, но вдруг снова вспыхнуло в полную силу и приблизилось к Джену.

— Да, я знаю этого человека! Совсем недавно, когда я смешивал измерения, чтобы построить новый мир, я, можно сказать, запнулся. Да… я запнулся и, сам того не желая, случайно выплеснул энергию, которая ненадолго сравняла законы его мира и вашего. Миры слились всего на мгновение, но он проскользнул в ворота. Полагаю, ему в это время казалось, что он тонет. Я не успел сразу вернуть этого человека обратно — помешали срочные дела, однако я коснулся слегка его сознания, чтобы ему легче было принять условия этого мира, если бы они оказались слишком непривычными для него. Неплохо… — Музыка Орчера рассыпалась быстрыми нотами смеха. — И он нашёл путь сюда, ко мне! Скажи мне, человечек, ты хочешь вернуться к себе? Решай быстро, но осторожно, — я не спрашиваю дважды.

Джен взглянул на Сивару — её глаза были полны печали.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Я остаюсь.

— Прекрасно. Теперь я должен вас покинуть…

Сивара, вырвавшись из объятий Джена, вскинула в мольбе руку:

— Подожди… — Она упала на колени и склонила голову, но голос её был твёрд. — Прости меня, Орчер, но я хотела бы попросить тебя ещё об одном… о том, что дорого моему сердцу. Этот человек, — она указала на Каспеля, — мёртв — убит. Он был мне учителем, как вы — Йанаку. И вот лежит поверженный… Орчер! Верните ему жизнь! Если можете…

Сияние потемнело, словно угасая. Голос стал задумчивым:

— Вы меня растрогали, принцесса. Я был бы счастлив, если бы когда-нибудь Йанак ради меня применил великую силу! Но я ведь объяснил, что я не бог! И не в моих силах вернуть жизнь. Всё, что я могу, — это создать подобие жизни. Думаю, что вы просите не об этом. Представьте — видеть человека, слышать его голос и при этом всё время помнить, что у него нет души. Поверьте, очень скоро вы начнёте его бояться, а потом просто возненавидите. Душа покинула тело — я не могу работать с таким материалом. К сожалению, ничем не могу помочь…

Сивара разрыдалась, мутная пелена застила глаза и Джену, а сияние Орчера, трепеща и вспыхивая, становилось всё бледнее и бледнее, пока совсем не исчезло, и опять остался только контур, высеченный в стене храма.

Долгое время они стояли молча, боясь пошевелиться. Потом Джен склонился над Сиварой, помогая ей подняться, а Йанак, суетливо шаркая, зашлёпал вокруг голубого камня. Он поднял его и, несмотря на видимое физическое превосходство над людьми, вынужден был признать, что камень тяжёлый.

— Похороним тело в моём саду. Рядом с ручьём. — Йанак повернулся к Фроару, и тот начал приходить в себя, его глаза тревожно заблестели. — Возьмите мёртвого человека, — приказал ему Йанак.

Министр механически склонился над Каспелем и поднял его. Сквозь запылённые залы они двинулись прочь из храма: впереди Йанак с голубым камнем, следом — Фроар с телом Каспеля на руках; Джен с Сиварой, уткнувшей заплаканное лицо ему в плечо, едва поспевали за ними.

Сад Йанака, как и прежде, был залит солнечным светом. Фроар опустил Каспеля на землю около ручья, и, пока Джен с Йанаком, набрав мха и перламутровых камушков, обкладывали ими тело, Сивара, рассеянно бродившая неподалёку, скрылась в зарослях высокой травы. Вернувшись с охапкой прекрасных серебристых цветов, она уложила их на могилу и, обессилев от горя, опустилась рядом на колени.

— Возвращаемся на корабль, — немного погодя безучастно произнесла она. Джен наклонился, чтобы поднять голубой камень, но, к своему удивлению, обнаружил, что не может даже сдвинуть его с места. Между тем Йанак свободно подхватил камень, но, немного подумав, опустил на траву и уселся рядом.

— Знаете, — вдруг заявил он, — я подумал, что, если уж покидаю это место, неплохо бы мне прихватить отсюда немного глины. Вдруг я захочу поразвлечься, а в вашем Нанихе может не оказаться того, что мне нужно. Секундочку. — Он юркнул на торфяной берег, пробежал немного вверх по течению и, зачерпнув побольше глины, скатал её в шар. Остальные молча наблюдали за тем, как ком становился всё больше и больше, а Йанак все добавлял и добавлял глины. Когда же шар стал с ярд в диаметре, морское чудище удовлетворённо похлопало его со всех сторон, выравнивая и уплотняя.

— Теперь вот что нужно сделать. — Он вымыл руки в ручье, вернулся к остальным, поднял голубой камень и, как будто поясняя свои слова, оглянулся на глиняный шар. И тут даже Сивара громко охнула от изумления — ком шевельнулся, словно его кто-то подтолкнул, качнулся, подпрыгнул и покатился с берега ручья. Докатившись до Йанака, ком капризно запрыгал возле его ног.

— Нет, — строго сказал тот, — иди впереди нас. — Шар обиженно обогнул его и тяжело выкатился из сада. — Теперь — вы, — повернулся Йанак к Фроару. Великан, с трудом переставляя негнущиеся ноги, двинулся за комом глины. Вслед за ними покинули сад Сивара, Джен и Йанак, прижимавший к груди голубой камень.

Они вновь шли по затемнённым, пыльным залам; шар, казалось, резвился, делая огромные скачки. Вот он весело выскочил из гигантских ворот и поскакал по мостовой к морю.

Матросы, ждавшие на берегу, приветствовали их было радостными криками, однако, заметив глиняный шар и неестественно сверкавший в руках Йанака сапфир, люди растерянно притихли. Самого Йанака они издали приняли за Каспеля — четверо уходили в город, четверо и возвращались из него, — но что за странная штуковина прыгает и крутится у них под ногами? Когда же они разглядели Йанака, ужасу их не было предела. Напрасно островитянин старательно растягивал губы в приветливой улыбке — это не убавило паники среди моряков.

Сивара, начав понимать язык Йанака с момента появления Орчера в храме, как могла утешила растерявшегося морежителя и попыталась успокоить перепуганных матросов.

— Он не причинит никому зла. Он — наш друг. Нам обеспечена поддержка в обороне Наниха!

— Принцесса! — Один из моряков едва мог говорить со страху, остальные, сбившись в кучу, наблюдали за происходящим с тревожным блеском в глазах. — Принцесса! Он что, будет вместе с нами на корабле? — Моряк, словно желая разогнать злые чары, очертил в воздухе каббалистический знак.

— Он не желает вам зла, — устало повторила Сивара, заглушая пылкое бормотание Йанака, затем, оперевшись на руку Джена, она ступила в лодку, А Джен как зачарованный глядел на ком глины, который остановился, задрожал, подпрыгнул и уже в следующий момент, глухо ударившись о доски, был в лодке. Йанак занял место на носу, уложив камень на колени. Фроар, вернувшись в своё обычное состояние, всем своим видом выражая враждебность и презрение, устроился напротив кормчего — подальше от Йанака, убрав цепь под складки рукавов, — цепь, которой был убит Каспель!

— К кораблю! — скомандовала Сивара. — Мы возвращаемся в Наних! — Гребцы, ропща и бросая косые взгляды в сторону Йанака, всё-таки повиновались, и уже через мгновение лодка плавно неслась к галере.

Йанак с любопытством рассматривал приближающийся корабль, однако, когда лодка подошла к нему вплотную, оказалось, что на палубе нет ни души. Они обогнули корабль, окликая команду, и наконец выяснили, что все попрятались, испугавшись Йанака. Это повергло его в уныние.

— Я им не понравился, они боятся меня. Теперь я понимаю, что поступал мудро, не покидая свой садик. — Он с тоской посмотрел на остров. — Если даже Орчер не прикажет мне, я все равно сюда вернусь. Да, здесь я был одинок, но меня никто не чурался. — Он встал, на другом конце лодки поднялся Фроар. Сивара нетерпеливо взмахнула рукой:

— Немедленно поднимите нас на палубу. Я хочу представить вам нашего нового друга.

Йанак поднял над головой голубой камень, и тот, освещённый ласковым солнцем, заискрился, озаряя палубу и столпившихся на ней людей.

— Именем Орчера! — громко объявил морской житель. — Я вступаю на борт этого корабля ради моего учителя, ради его усилий, направленных на установление мира в Нанихе! — И тотчас насторожённое молчание разрешилось одобрительным гулом. Принцесса улыбнулась:

— Починены ли паруса? Все ли готово к отплытию? Мы возвращаемся в Наних! Позвольте отбыть…

И тут раздался знакомый, похожий на грохот камней в консервной банке, смех.

— Позвольте отбыть… В Наних… — зло процедил Фроар. Все повернулись к нему, а он, как развеселившаяся скала, опять захохотал прямо в лицо принцессе, которая застыла от ненависти. Люди зароптали, сжимая кулаки и невнятно бормоча проклятья, но Сивара движением головы остановила их. Фроар перестал смеяться:

— Ты слегка опоздала, Сивара. Было условлено, что Корф подождёт с войной неделю, после того как ты отбудешь туда! Мои люди позаботились о ваших военачальниках. Ваш народ остался без предводителей! Ты вернёшься слишком поздно! — Он снова расхохотался, похлопывая себя по бедру, отчего цепи вторили звоном и грохотом. — Ох да! Позвольте отбыть в Наних! Если Наних ещё цел!

Сивара коснулась рукой матроса, стоящего рядом:

— Уберите его в каюту.

Когда министра поволокли прочь, он, повернув голову, насмешливо бросил через плечо:

— Что же, у вас есть ещё колдун со своей магией. Воспользуйтесь… Думаете, он поможет вам теперь?

ГЛАВА XI

Мрачные башни великого города террасами уходили ввысь, в сумеречное небо. Паруса раздувались под вкрадчивым бризом, нос судна разрезал водную рябь, и остров убегал к туманному горизонту, уменьшаясь, тая на глазах. Его пальцы-шпили, протыкающие об^ лака, цепляющиеся за них, как серые призраки, таяли в дрожащем вечернем воздухе, сливаясь в одно расплывчатое пятно. Тёплый свет заходящего солнца золотил купола облаков.

Сивара и Джен ужинали на верхней палубе. Марсия прислуживала им. Старая служанка сшила Джену из старого халата подобие рубашки и штанов, которыми он весьма гордился. Сивара, наливавшая палевое вино в высокие бокалы, вдруг застыла с бутылкой в руке, глаза её сверкнули.

— Ты выглядишь как-то иначе, — сказала она. — Таким ты мне нравишься больше, и дело здесь не в одежде. Мне кажется… — Она помедлила. — Твоё лицо изменилось. Ты словно переродился… Ты был таким робким… таким мальчишкой, когда мы тебя подобрали, Джен. Много ли прошло с тех пор? Неделя? Чуть больше? Ты повзрослел. Ты — мужчина теперь… Твои движения так уверенны… да… — она нежно вздохнула, — я люблю и их.

Джен взял её руку и прижал к своей груди:

— Если бы мне совсем ещё недавно сказали, что я окажусь на этом корабле, да ещё влюблюсь в принцессу, я бы просто рассмеялся, Сивара. Это звучало бы фантастически. Но вот я здесь, и выглядит это как нечто само собой разумеющееся…

Она отняла свои руки с притворным недовольством:

— Тебе не нравится быть влюблённым в меня? Его взгляд был красноречивее любых слов.

— Я не просто люблю вас… Мне не совладать с собой… — краснея, признался он.

Это ей понравилось, и она улыбнулась, снова протягивая ему руки:

— Если бы кто-нибудь сказал мне, что, покидая Наних, я встречу и полюблю тебя, я пришла бы в бешенство! После всего… да и кто ты, в конце концов? Некто из другого мира? И я — высокопоставленная особа! Однако ты — настоящий мужчина… чего ещё может пожелать себе принцесса?

Марсия, убиравшая блюда со стола, неожиданно рассмеялась. Это был счастливый смех, она смотрела на Джена с нескрываемым восхищением. Сивара легонько шлёпнула её и, улыбаясь, прошептала:

— Марсия счастлива за меня, да?

Служанка радостно кивнула.

К ним подошёл Йанак, прижимавший к груди несколько книг из библиотеки Сивары и небольшую деревянную шкатулку. В алом фроаровском плаще он выглядел весьма импозантно и был весьма доволен собой. Кокетливо расправив чешуйчатыми клешнями расшитый шёлк, Йанак обратил выпученные глаза на Сивару:

— Как я вам нравлюсь?

— Вы выглядите просто превосходно, Йанак, — нежно промурлыкала принцесса. Йанак повернулся к Джену.

— Я того же мнения, — кивнул тот.

— Я тут призадумался. — Йанак тяжело опустился на подушку и, усевшись, как это делают портные, поудобнее угнездил своё брюшко. — Прежде мне не приходилось уделять внимания одежде, на пустынном острове в ней, знаете ли, не было нужды. Но сейчас я хочу нравиться людям. Я решил произвести на них хорошее впечатление… Сивара, как называется то, что у вас в ушах?

— Серьги.

— Спасибо. Я поразмыслю и над этим. Вы не находите, что я буду выглядеть ещё лучше, если укорочу плащ так, чтобы были видны мои колени? Правда-правда, у меня очень милые коленки. Я склонен думать, что имею лучшие коленки на свете. Шипы выступают так явно… У большинства наших шипы были такие маленькие, невыразительные, да и перепонки не такие изящные. Ну вот, можно сделать так, чтобы мой плащ не прикрывал их совсем, а потом я возьму эти драгоценные камни — серьги — и привяжу по одному на каждый гребень. И вообще, вам не кажется, что мне нужно немного похудеть?

Они не смогли бы сказать наверняка, чего больше было в его тоне — самодовольства или лукавства. Йанак тем временем открыл маленькую шкатулочку, достал оттуда иголку и нитки. Затем он вдруг начал вырывать из книги страницы.

— Я хотел бы попросить вас замолвить за меня словечко перед вашей служанкой, принцесса. Я старался объясниться с ней, но, по-моему, она меня не поняла…

— Йанак, что вы делаете с моими книгами? — возмущённо воскликнула Сивара.

— Я полагаю, что делаю себе птичку, — невозмутимо ответил он. — А для этого мне нужна бумага. — Йанак провёл ножичком по странице, приложил к ней чертёж и быстро обвёл лезвием контур.

— Птичку? — переспросил Джен. — Она что, и летать будет?

Чудное создание молча кивнуло, продолжая сосредоточенно кромсать страницы. Немного погодя он, прищурив выпученный глаз и высунув от старания язык, попытался продеть нитку в иголку. Наконец Йанак торжествующе выдохнул:

— Готово!

Он стал нанизывать искромсанные страницы на нитку. Всё это время Джен с Сиварой молча наблюдали за ним. Старая Марсия неохотно унесла поднос и тут же поспешила обратно, сгорая от любопытства. Сивара поднесла руку ко лбу:

— Я чувствую себя виноватой. Мы здесь развлекаемся, а Наних по-прежнему так далеко… Нам нужно торопиться! Ох как нужно торопиться! С виду я весела, но сердце моё там. Я не так легкомысленна… И про себя я без конца твержу как заклинание: «Мы должны скорее достичь Наниха! Мы должны скорее прийти в Наних!» Как бы я хотела стать такой птичкой, Йанак, и полететь!

Мысли вихрем пронеслись в голове Джена, лицо его посветлело.

— Йанак, а большую птицу, такую, чтобы перенесла нас в Наних, вы могли бы сделать?

Йанак взглянул на него поверх своего шитья:

— Я? Боюсь, что нет. Вся моя сила может уйти на то, чтобы поднять в воздух даже эту маленькую птичку. С куклами все проще. Но вот много птичек мне не поднять. Понимаете, я собираю всю свою волю и посылаю мысленный приказ птице, чтобы затрепетали её крылья, чтобы она взмахнула ими, чтобы поднялась в воздух… Мне приходится всё время держать мозг в напряжении, иначе птица попросту упадёт в море, а это невозможно делать долго — всего полдня. Далеко она за это время улетит? Дольше удерживать её на лету я не смогу. Полдня, а большую птицу и того меньше. Однако я могу сделать этой птичке два маленьких круглых глаза из глины, чтобы смотреть через них. Если Наних впереди по курсу, глаза подскажут мне.

Тем временем то, что он сшивал, действительно превращалось в птицу — большую белую птицу, распростёршуюся на коленях Йанака и напоминающую раскрытый веер. Йанак сделал её без клюва, пояснив, что рот ей ни к чему. Размером с чайку, с поникшей на длинной шее головой, она была совсем как настоящая, только короче. Йанак краешком ножа завил одно из бумажных перьев:

— Готова птичка!

Солнце уже садилось, закатный отблеск скользнул по лицу Йанака.

— Сейчас я вернусь в каюту и оставлю дверь открытой. Я лягу на кровать с птичкой на груди — и жизнь перейдёт в неё. Хотите посмотреть?

Джен вскочил, подавая руку Сиваре, и она легко поднялась. Мягкий свет заката озарил её лицо, придавая ему необыкновенную прелесть. Её тёмные огромные глаза восторженно блестели.

Йанак утомлённо хрюкнул, усадил бумажную птичку на руку, сунул под мышку шкатулочку с нитками и порванные книги, спустился по узкому трапу и скрылся в каюте, которая прежде, сразу после спасения, принадлежала Джену.

Яркий луч заходящего солнца, проникающий в окно, словно луч прожектора, высвечивал низкую кровать с балдахином. Сгрудив на стол около двери порванные книги и шкатулку, Йанак аккуратно расправил расшитые полы своего яркого одеяния и улёгся на кровать.

— Хочу предупредить, — повернулся он к Сиваре и Джену, — вам может показаться, что я уснул, поэтому не беспокойте и не будите меня, иначе я потеряю контроль над птичкой и она упадёт в море, а мокрую её мне в воздух не поднять. Стойте рядом и слушайте — я буду рассказывать обо всём, что увижу. Долго удерживать её в полёте я не смогу. Проснусь я сам, без посторонней помощи. — И он откинулся на подушку.

Джен придвинул к кровати два кресла. Не сводя глаз с бумажной игрушки, которую Йанак положил себе на грудь, они устроились поудобнее и принялись ждать.

Слабый, потускневший рубиново-красный луч полз вверх по стене, по мере того как солнце клонилось к западу. Украсив стену гобеленами теней, каюту заполнил лиловый полумрак.

Йанак не шевелился. Он, очевидно, уже заснул, и маленькая птичка белым пятном плавно вздымалась и опускалась на груди в такт его ровному дыханию. Вдруг им почудилось какое-то лёгкое движение, казалось, она задышала! Да, они не ошиблись! Птичка вздрогнула, встрепенулась и, вытянув голову на длинной шее, уставилась на Джена с принцессой. С минуту она рассматривала их, затем кивнула и, вывернув шею, вперилась взглядом в Йанака. Спустя ещё мгновение она уже вертела головой во все стороны, как бы пробуя, на что способна, потом подняла крыло, сунула под него голову, словно прочищая пёрышки и распространяя при этом вокруг ужасный шорох сухой бумаги; затем она проверила одно крыло, несколько раз расправив его и сложив, подняла второе, с шелестом рассекла им воздух и, удовлетворённо кивнув, на секунду угомонилась. Наконец, расправив крылья, птица легко спланировала с груди Йанака и плавно проплыла по воздуху, слегка задев принцессу. Невольная попытка Джена уклониться привела птичку в игривое настроение, и, обогнув комнату, она коротко спикировала к его голове, но, вновь промахнувшись, развернулась и вылетела в открытую дверь.

Сивара с Джеком сорвались с места, бросившись следом, и правильно сделали — хлопая и шлёпая крыльями, птичка, трепыхаясь, билась о стены, пытаясь вырваться из узкого коридора. Джен быстро распахнул дверь; застыв на пороге, они с Сиварой долго следили за резвящейся над кораблём птахой. А та кружила, ныряя меж парусами: вот она поднялась и играючи спланировала по косой, задев рулевого — тот присел и поднял руки, закрывая от неё лицо, она же, хлопнув на прощанье бумажными крыльями, устремилась прочь от корабля, набирая высоту и паря в зареве уходящего за горизонт солнца.

Джен с Сиварой бросились к борту и, ухватившись за планшир, смотрели вслед, пока она не превратилась в пылинку, а затем и совсем не растаяла в вечерней заре.

Тогда они вернулись в каюту, где, по-прежнему недвижим, сладко посапывал Йанак. Но вот послышалось мягкое бормотание, и они склонились над морским чудищем, стараясь не пропустить ни слова, слетавшего с серповидных губ.

— Что он говорит?

— Весьма прекрасен сей полет. Хотел бы ввысь поднять большую птицу, да сил, боюсь, не хватит у меня. — Йанак блаженно улыбнулся. — Ветер попутный — лететь не трудно. Но даже эту маленькую птицу большой бы куклой я отяготил. Полет мой скоростной, высотный — обычным птицам далеко до нас!

Он ненадолго утих.

— Однако я забрался высоко. Здесь, кажется, восход. Я обгоняю солнце в его марше! Простые птицы не летают так! Прекрасно здесь! Похоже на зарю! Кабы я мог — я вечно любовался б! Друзья мои! Прекрасен мой полет! За взмахом — взмах, я догоняю солнце! Свобода в воздухе! Нет больше темноты! — Он снова замолчал. — И ничего… Лишь солнце и полет!

Джен посмотрел в окно — тёмное небо, усеянное звёздами.

— А здесь, похоже, близится закат, — дремотно Замурлыкал Йанак, — пусть солнце высоко, но я могу подняться выше, выше… — Он вдруг осёкся. — Но что я вижу... Далеко отсюда, — его голос стал взволнованным, тело судорожно дёрнулось, — там, далеко, я вижу корабли!

Сивара и Джен быстро переглянулись. Пошарив вдоль стены, Джен нащупал светильник и, поправив фитиль, зажёг его. Пламя отбросило янтарные отблески на кровать, на волосы и платье Сивары.

— Корабли… — отчётливо шептал Йанак. — Их сотни. Сейчас я поднимусь повыше. Сивара, Джен, вы слышите меня? Вы так далеко, где-то там, где ночь… Но почему? Здесь только приближается закат и очень странный движется корабль… Он много больше, чем корабль Сивары. Два паруса и два ряда гребцов. Я здесь не должен вовсе спотыкаться. — Йанак беспокойно зашевелился. — Ах! Нитка порвалась, я распадаюсь! — Он коротко рассмеялся. — Да, вдалеке чужие корабли. И странной формы — длинные, худые, носы изогнуты, как сабельки кривые. Блестят они на солнце. Почему? А потому — окованы металлом. Блестят на солнце тощие носы. — Голос Йанака дрогнул. — Не нравятся мне эти корабли. И острые носы меня пугают! Когда такой вот врежется в корабль — тот разлетится, как пустая дыня! Как много у меня тяжёлых перьев! Держаться в воздухе я больше не могу! Сивара! Джен! Мне к вам уж не вернуться! Я падаю… Не нравится мне это. Кружится голова, вода и небо смешались в одном водовороте! Уже в воде… Не знаю почему, но полюбить я не смогла бы воду. Она такая мокрая и злая! Хотя… Я в виде чайки очень хороша… Плыву я, изгибая шею. А эти корабли… Сивара… Они вам преградят дорогу, и встреча неизбежна, — приготовьтесь. Я ж буду волочиться потихоньку, здесь магия моя бессильна. Вода — мне не подвластная стихия. Ах, как не хочется тонуть… Нет, лучше я покину тело птицы и дам себе приказ вернуться к вам… — Йанак всхлипнул. Его голос становился все слабее и слабее, как будто доносился из дальней дали. Сивара заботливо наклонилась над чародеем. Джен потряс неподвижное тело, Йанак отбросил его руку и приподнялся.

Вскоре ученик Орчера окончательно пришёл в себя и уселся, осматриваясь.

— Корабли… — Джен оглянулся на Сивару, ища поддержки.

— Корфские корабли! — чуть слышно прошептала она. — Сколько их было?

Йанак пожал плечами:

— Полсотни… Сотня… Может, больше. — Он посмотрел на принцессу и Джена. — Нет, это просто удивительно! Тело моё было здесь с вами, а я летал! летал! — Йанак заколотил руками по кровати. — Это было прекрасно! Прекрасно! Сивара, что такое, почему вы так бледны? Вас что-то напугало?

— То, что вы видели, — военный флот Корфа. Иначе быть не может. Так, говорите, они плывут сюда?

— Да, наперерез нам. Они далеко от берега и, похоже, полны решимости встретиться с нами. — Йанак вдруг вздрогнул и обхватил себя руками, словно только что совсем вернулся с небес на землю. — Простите, я просто представил, что нас таранят, — успокаиваясь, пояснил он.

— Ветер довольно сильный, и если гребцы сядут на вёсла, мы сможем оторваться. Я скажу Мискалю, Сивара? — спросил Джен.

Она кивнула:

— Да, да. Конечно.

Джен пулей вылетел из каюты. Йанак тем временем сполз с кровати, сладко потянулся и проковылял в угол, где покоился глиняный ком, и отковырял от него немного глины.

— Что вы собираетесь делать?

— Я задумался над тем, что может произойти, если эти корабли нас догонят, — медленно произнёс он. — Хочу устроить им небольшой сюрприз, в случае, если нам придётся принять бой!

ГЛАВА XII

Небо было черным. В призрачном свете звёзд парили невесомые силуэты парусов. Гребцы налегали на вёсла, и корабль нёсся, рассекая волны, под лязг уключин и ритмичные выкрики рулевых.

Вдруг со стороны кают послышался крик. Едва касаясь поручней, Джен стремглав бросился туда. Хриплый вопль, полный ужаса, повторился. Распахнутая дверь фроаровской каюты, раскачиваясь, билась о стену. Двое охранников неслись по коридору так, словно им обжигала пятки горячая лава. Один из них споткнулся и, пытаясь удержать равновесие, повис на Джене, с грохотом повалив его на пол. Другой промчался мимо них, выскочил на палубу и под удивлённые взгляды гребцов ринулся к носу корабля.

С трудом выбравшись из-под обезумевшего от страха стражника, Джен поднялся на ноги и склонился, помогая ему встать. Тот, окаменев от страха, вжался в пол. Наконец, вцепившись в Джена, он привстал на четвереньки и, тяжело дыша, указал на дверь каюты. Говорить матрос не мог, поскольку его зубы выбивали дрожь; даже в темноте было видно, что он бел как мел.

Джен уже решил оставить его, чтобы самому посмотреть, в чём дело, но тут стражник обрёл дар речи:

— Черти! Там черти! Ваш колдун вызвал их! — Ухватившись за Джена, он вскочил и вслед за вторым стражником пулей выскочил на палубу.

Джен остался в коридоре. Дверь фроаровской каюты была широко распахнута, изнутри не доносилось ни звука. Он осторожно заглянул туда. Три маленькие глиняные куклы выскочили в коридор и юркнули мимо него в приоткрытую дверь каюты Йанака.

На полу осталась ещё одна кукла, совсем помятая, — очевидно, в спешке на неё наступили, и от неё, можно сказать, почти ничего не осталось. Сейчас это был просто кусок глины с нелепо вывернутыми руками и ногами. Однако и этот кусок ещё жил. Он протащился, похожий на карлика-пигмея, расплавленного губительной жарой, раскачивая изуродованное тело, мимо Джена в каюту Йанака.

А где же Фроар? В неверном свете лампы комната казалась пустой. Может, он спрятался за балдахином? Джен шагнул вперёд. Или он удрал через окно?

Что-то сверкнуло, с грохотом опускаясь прямо ему на голову. Джен, прикрыв голову руками, быстро отскочил в сторону. Фроар, прижавшись к стене за дверью, замахнулся, намереваясь ударить его точно так же, как когда-то — Каспеля. Но, промахнувшись и во второй раз, он быстро выскочил в коридор и, громыхая кандалами, побежал в сторону палубы.

Джен бросился следом. Добежав до распахнутой двери, он увидел, что бывший министр уже занёс ногу над фальшбортом, явно собираясь броситься в море. Двое гребцов оставили весла и кинулись к Фроару, чтобы оттащить его. Рукояти брошенных весел повело над остальными гребцами; они раскачивались, как дубинки, грозя кого-нибудь покалечить. К счастью, все успели вовремя пригнуться. Попытка Фроара не удалась.

Джен окликнул прижавшихся к борту охранников:

— Тор! Скар! Вернитесь, трусы! — Ответом ему было молчание. — Фроар почти сбежал! Маленькие глиняные безделушки не причинят никому вреда!

— Это магия. Они украдут наши души, — процедил сквозь зубы Тор.

— Что за ерунда, — жёстко оборвал его Джен. — Йанак — друг. Ему не нужны ваши души. Вернитесь и продолжайте охранять министра.

— Эти маленькие безделушки влезли в окно и принялись донимать Фроара. Мы хотели их остановить, так они развернулись — и к нам! — вступился Скар.

— Их там больше нет, — успокоил Джен. — А сейчас сопроводите, пожалуйста, министра Фроара в каюту. И не выпускайте. Он нужен в Нанихе.

— А Мискаль сказал, что если мы будем следовать прежним курсом, — тон Скара стал вызывающим, — то нарвёмся на корфский флот… И он разобьёт нас.

— Разобьёт? Несомненно. Если все будут такими же трусами, как вы, — огрызнулся Джен. — Отведите Фроара в каюту.

Фроар изменился. Его самоуверенности хватило ненадолго. Он стоял, ссутулившись, а жёсткие черты его лица избороздили мелкие морщинки. Но стоило моряку упомянуть о корфском флоте, как надежда вновь забрезжила в его мутном взгляде и он почти радостно направился в каюту в сопровождении стражников.

Джен отправился к Йанаку. Колдун восседал в кресле у кровати. Возле него застыли в разных позах три маленькие фигурки. Четвёртую — помятую — маэстро держал в руках…

— Йанак, я думаю, вы уже наигрались? — начал Джен. — Эти куклы — такие обычные и банальные для вас — перепугали до смерти всю команду. Слышали вопли? Фроар чуть не сбежал, он пытался броситься за борт.

Йанак спокойно отложил куклу.

— О да, я слышал крики, но был уверен, что вопит Фроар. Этот негодяй унизил меня, утверждая, что я ничем не смогу помочь принцессе. Мне очень захотелось его слегка постращать, поэтому я и решил устроить ему маленькое представление.

— Хорошо, но впредь, если надумаете устроить очередное представление, согласовывайте все с принцессой.

Глаза Йанака округлились. Он покинул кресло, подошёл к Джену и положил клешню ему на плечо:

— Вы сердитесь на меня? Я-то думал вас повеселить. Не сердитесь. Я скучаю по родине. Вы — мои друзья! — Голос его сорвался, и вытянувшееся лицо стало так печально, что Джен поспешил улыбнуться и утешить очаровательное чудовище. Он обнял его за плечи:

— На самом деле, я ничуть не сержусь, Йанак, но… пожалуйста, не делайте так больше. Йанак торжественно кивнул:

— Ладно, не буду.

Джен дружески поклонился и направился в каюту Сивары. Принцесса сидела за низким столиком и старательно царапала по бумаге заострённой палочкой, выводя замысловатые иероглифы. Она подняла глаза и протянула руку, усаживая Джена рядом с собой.

— Что это? — Он кивнул на бумагу.

— Это? Это — сплошное мучение. С чего мы взяли, что Орчер, поглощённый своими проблемами, действительно откликнется на наш вызов? А сами-то мы что можем сделать? Я уверена, он согласился помочь лишь в том случае, если у нас ничего не получится, и это не значит, что нам можно сидеть сложа руки, ничего не пытаясь предпринять. Итак, что мы можем сделать, вернувшись в Наних, если, конечно, проскочим корфский флот? — Она вновь опустила глаза к колонкам букв.

— Где камень?

Принцесса наклонилась, приподняла край плаща, и в жёлтом свете лампы вспыхнул другой — холодный] синий, безмятежный в своей глубине — свет. Джен дрогнувшей рукой потянулся к сапфиру, с трудом подтащил его чуть поближе и склонился, всматриваясь внутрь. Чем это было ещё, кроме драгоценного камня? Холодные, лазурные всполохи ничем не напоминали огни Орчера, однако он ведь сказал, что в камне хранится часть его самого и, разбив сапфир, её можно выпустить на свободу. Тогда он явится и поможет в величайшей беде.

Ну а до тех пор этот камень — просто драгоценность. Сивара, похоже, была настроена так же недоверчиво, как и Джен.

— О да! Конечно, мы воочию зрели Орчера, создавшего камень из храмовой пыли, и это должно бы убедить нас в том, что сам он явится к нам, едва камень будет разбит… — произнесла принцесса. — По крайней мере, он обещал. Но вот придёт ли? — Она подняла глаза на Джена. — Вспомнит ли? Что для него время? Что для него мы? Он обозвал нас хилыми зверюшками, сказал, что мы ничего не значим. Он может помочь нам по прихоти, а может и забыть — по капризу. Мне так кажется.

— Слышала крики? Йанак развлекался со своими вылепышами и напугал стражу Фроара. Тот убежал, пытался выброситься за борт.

Она подняла удивлённый взгляд:

— Впервые слышу. Но это… это плохо… Фроар не должен избегнуть наказания. Нет! После того, что он сделал с Каспелем, утонуть — было бы для него слишком простым выходом. Я хочу, чтобы он жил. Жил я раскаивался в содеянном. — Она опустила голову. — Пойдём к нему.

— Сивара, — неожиданно спросил Джен. — Почему ты всегда сидишь на подушках? Ты полагаешь, в кресле не так удобно?

— Ты прав, я никогда над этим не задумывалась, — улыбнувшись, кивнула она. — Раньше, когда народ Наниха ещё не был свободным, сидеть в креслах могли только мужчины, поскольку они были хозяевами. Впрочем, тогда у женщин не было даже подушек. Привычка сохранилась, только в несколько изменённом виде. Теперь женщины возлегают на мягких подушках, мужчины восседают в жёстких креслах.

Покинув комнату, они направились к каюте Фроара. Стоило открыть дверь, как один из стражников загородил им дорогу, но, узнав их, тотчас отступил. Бывший министр лежал на кровати, забросив руки за голову, и изучал складки балдахина. Увидев их, он быстро спустил ноги на пол, вытянулся, неприятно скривил рот и склонился в поклоне:

— Польщён вашим визитом, принцесса.

— Так вы хотели покончить с собой? — Сивара презрительно рассматривала высокую фигуру, склонённую перед ней в шутовском поклоне.

Он утвердительно кивнул головой:

— Глупо, правда? Однако я не повторю своей попытки, тем более сейчас, когда флотилия Корфа так близко. Я могу ещё быть спасён, а вы, принцесса, можете снова оказаться моей пленницей… Нет, я не хочу помирать.

— Рада слышать это, Фроар, — сладким голосом ответила Сивара. — Я тоже хочу, чтобы вы жили. Я могла бы вас убить, но я хочу, чтобы вы жили, чтобы раскаялись в своём безрассудстве, увидели бы солдат Корфа отброшенными от пределов Наниха. Мы не так беспомощны, как вы себе это представляете. Возможно, вы не знаете — Йанак тогда как раз ввёл вас в транс, — но великий Орчер дал нам кое-что, чтобы мы могли позвать его, и обещал помочь в войне против Корфа. Займите себя этой мыслью… А вы, — она повернулась к охранникам, — неусыпно стерегите его.

Они ничего не ответили, только зло смотрели на неё, словно заражённые заносчивостью министра. Принцесса, однако, не отводила жёсткого взгляда от лиц стражников, и те, дрогнув, опустили глаза.

— Пойдём, — она коснулась руки Джена, — заглянем к Йанаку. Нужно познакомить его с планом защиты Наниха, возможно, он сможет нам чем-нибудь помочь. Извини, я не должна была хвастаться, но соблазн был так велик… Фроар ужасно самоуверен! Подумать только, когда-то я ему доверяла. — Она в удивлении покачала головой.

Йанак не ответил на стук, и они открыли дверь, не дождавшись приглашения. Морское чудище, корчась и стеная, металось по кровати; смятое покрывало было сброшено на пол.

— Йанак! — Джен бросился к нему. — Йанак! Что случилось??

Тот не ответил, только, застонав, повернулся на бок и, сжав лапой одежду на груди, разорвал её. Вдруг Джен понял, что его насторожило в самый первый момент, когда они с Сиварой только вошли в каюту, — запах гниющих цветов! Запах вираса!

— Мы же убрали фроаровскую склянку! Где… где он мог найти!

— Йанак! Что здесь произошло? Кто дал тебе эту гадость! — Джен приподнял голову чудища, потряс его за плечи.

Йанак попытался улыбнуться, но быстро обмяк, и Джен снова уложил круглую голову на подушки.

— Один из слуг… — Голос мага звучал тихо и печально. — Я был так счастлив! Мне даже показалось, что я начинаю им нравиться. Слуга вошёл и сказал, что принёс мне что-то вкусненькое. У меня просто слюнки потекли, это было маленькое пирожное, пропитанное зелёным сиропом. Конечно же, я его сразу съел! И мне стало плохо! Что-то внутри меня хотело заснуть, но я сопротивлялся, боясь, что если усну, то никогда не проснусь. — Его взор затуманился, глаза закатились, прикрывшись полупрозрачными веками, голова завалилась, он задремал.

Джен скрипнул зубами:

— К счастью, он бессмертен.

— Насколько бессмертен? Не может быть, чтобы он был защищён от всего. Сталь, мне кажется, убьёт его. А вирас? Всего одной капли достаточно, он же съел целиком пропитанное им пирожное… Может оказаться, что этого вполне хватит. Теперь остаётся рассчитывать только на помощь Орчера… — Она скрестила руки на груди. — Джен, я боюсь! Мой бедный народ! Джен молча прижал её к себе.

— Кто бы мог отравить Йанака? Неужели наши люди так ненадёжны, что их точку зрения можно изменить буквально шёпотом? Если бы Йанак мог опять загипнотизировать Фроара! Это бы положило конец его козням! Мне кажется, оставить Фроара в живых — не самое мудрое решение. Как заложник, он не представляет для нас ценности. Может, лучше убить его? Я это сделаю. И с радостью! Бедный Каспель! — Она вдруг стала похожа на зверя, жаждущего крови. Джен невольно отпрянул от неё.

— Тебе это не нравится? Ты этого боишься! Ладно, не беспокойся! Тебе и не придётся убивать Фроара. Я сама убью его! И с большим удовольствием!

Джен взял её за руки:

— Но я не могу просто подойти и убить человека. Тем более такого, как этот. Другое дело, если бы это случилось в бою.

— А гибель Каспеля? А Йанак? Как ты думаешь, ты им ничего не должен? Ведь именно Каспель приказал тебя спасти. — Она резко высвободилась из его объятий.

Йанак повернулся и, тихо застонав, приоткрыл глаза. Его тело передёрнуло судорогой, клешни бессильно хватали воздух.

— Откуда я мог знать, — прошептал он, — что ему нельзя доверять? Живя один на острове, я совсем отвык от таких вещей. — Он беспомощно уронил лапы и снова отключился.

Сивара сурово взглянула на Джена:

— Кстати, Фроар и тебя пытался отравить…

— Да, Сивара, я помню, — поднял голову Джен. — Однако просто подойти к Фроару и убить его я не могу, да, полагаю, и ты тоже не смогла бы, разве не так? Он должен пройти какое-то испытание, и всё Должно произойти своим, особенным путём.

— Удивляюсь, за что я люблю тебя. Если бы я решила лишить его жизни, вряд ли меня кто-нибудь смог бы остановить. Даже ты. А об этом испытании я позабочусь прямо сейчас. Зачем откладывать до Наниха? Разве я не имею права судить Фроара? Какой мне прок от его злодейств? А ты ещё говоришь о каком-то «испытании». — Принцесса по-прежнему напоминала зверя, опьянённого запахом крови.

— А теперь я сомневаюсь в том, что люблю тебя, — резко сказал Джен. — По-моему, я просто сглупил, отказавшись от предложения Орчера отправиться обратно в свой мир.

Она застыла подобно статуе, и бесполезные слова как осенние листья падали к её ногам. Могли ли они тронуть её? И всё-таки Джен вдруг заметил, что глаза принцессы полны слёз, губы дрожат, а в выражении лица появилось что-то человеческое.

— Прости меня. — Она протянула руку. — Я всё время забываю, что ты из другого мира. Ты по-другому воспитан. Внешне ты изменился, но в душе остался прежним. И я люблю тебя такого и хотела бы, чтобы ты всегда оставался таким, равнодушным к женским истерикам. — Йанак снова шевельнулся, — То, что он может двигаться, — хороший признак. Этот яд парализует сначала волю, затем — почти сразу — мышцы, и уже в самый последний момент — сердце и лёгкие.

— Скорее дайте мне таз… Сейчас вырвет… Скорее…

— Тебе лучше вернуться в каюту. — Джен быстро проводил Сивару до двери. Она озабоченно кивнула и вышла.

Йанака вырвало зеленоватой жидкостью.

— Мне немного лучше… — у Джена сжалось сердце. — Мне получше, но внутри все сводит. Я с этим ничего не могу поделать.

— Мы бы дали тебе противоядие, но его не существует, — сочувственно погладил его по плечу Джен, — мне все это знакомо. Меня тоже пытались отравить. — Он облизнул пересохшие губы. — Ты уже можешь пользоваться магией? Или ещё недостаточно отошёл? Может, бросишь огненный шарик в Фроара, чтобы он успокоился хоть ненадолго?

Бессмысленно блуждающие глаза Йанака на секунду замерли, очевидно, идея Джена ему понравилась.

— Пока я в таком состоянии, — он снова откинулся на подушки, — я ничего не смогу. Мне не переключить сознание ни на что другое — только боль, боль… — Он опять выгнулся как кошка и зажал рот лапами.

— Может, попробуешь… — вяло промямлил Джен, едва чудище закончило изрыгать зелёную жижу.

— Не буду я ничего пробовать! — взорвался Йанак. — Уйдите! Оставьте меня! Дайте умереть спокойно! Ох! И-ох! И-ох! — В его стонах сквозило что-то театральное, и Джен поспешил выйти вон. В дверях он столкнулся с запыхавшимся Мискалем.

— Огни. Длинный ряд огней прямо по курсу, это флотилия! Они идут нам наперерез. — Он схватил Джена за рукав, увлекая за собой на палубу.

На горизонте мерцал ряд огней.

— Налегайте на вёсла!

— Есть! Изменим курс!

Но люди были истощены, да и ветер совсем скис.

— Мы не сможем идти быстрее! — Мискаль с отчаянием указал на обвисшие паруса.

Джен ничего не ответил, он уже занял пустующее место гребца, поднял длинное весло, с грохотом установил его в уключину и начал двигаться в ритм с другими гребцами, подгоняемыми командами рулевых — тинг, теньг, тинг, теньг.

Мискаль занял другое пустующее место и с отчаянной решимостью взялся за весло.

Один из передних гребцов свалился от усталости — рукоять весла опрокинула его со скамьи и задела ещё нескольких человек рядом с ним.

Быстро пробравшись между гребцами, рулевой выволок потерявшего сознание матроса и, уложив его на палубе, торопливо вернулся на своё место. Джен изо всех сил налегал на весло, его рубашка, мокрая от пота, облепив руки и спину, трещала при каждом Движении. Зеленоватый свет коснулся неба на востоке. Рассветало. Корабль нёсся вперёд.

Хрипло дыша, Джен поднялся на ноги и, тяжело опираясь на планшир, двинулся в сторону кают. Корфский флот неумолимо приближался. Подняв глаза, Джен увидел их: тёмная сплошная линия тяжёлых корпусов и над ней — длинной полосой — обвисшие, лишённые ветра, паруса. Они были уже в миле от галеры. Джен уставился себе под ноги и больше глаз не поднимал.

— Это бесполезно, — вдруг заявил Мискаль, бросая весло. — Ну хорошо, мы примем бой. А какие у нас шансы? Это будет глупое кровопролитие. С таким же успехом можно самим поджечь свой корабль или сразу попрыгать в воду и утопиться. Ничего не изменится. И это, может, даже лучше, чем попасть в лапы корфянам.

Перед мысленным взором Джена промелькнула жуткая картина: корабль горит, люди за бортом, Сивара тонет, уходя в холодную, зелёную глубину. Ужас и мука искажают её лицо. Вот она протягивает к нему руки сквозь колеблющуюся поверхность воды и медленно опускается в ужасную тёмную тишину…

— Мы примем бой.

— Бросайте весла! Руки теперь понадобятся, чтобы защищаться! Всех разбудить! Быстро!

Пока остальные, спотыкаясь и падая, бросились исполнять приказ, Мискаль тяжело навалился на фальшборт.

— Примем бой. Примем, если хотите… — Он тяжело вздохнул и с тоской посмотрел на корабли.

Не в силах что-либо ответить, Джен кивнул и бегом бросился в каюту Йанака. Ученик Орчера лежал недвижим, но взгляд его прояснился.

— Тебе получше? — спросил запыхавшийся Джен. — Хорошо бы помочь нам хоть каким-нибудь небольшим колдовством. Корфяне уже близко. Мы продержимся не более пяти минут…

— Я-то готов, но может статься, что мне не удастся сейчас даже самое маленькое чудо. Попробуем. — Он с трудом приподнял клешню, тщетно пытаясь скрыть, что она дрожит; по-видимому, ему было стыдно за свою недавнюю вспышку. — Голубой огонь вызвать не удастся. Хлопнув этого яда, я, кажется, совсем лишился силы. Разве что попозже.

— Ладно. Позови меня, когда сможешь. — Джен побежал в каюту Сивары.

Принцесса, укрывшись покрывалом до подбородка, лежала на кровати, но, увидев Джена, сразу поднялась и села.

— Они близко?

— Мы вынуждены принять бой. Мне ещё не приходилось держать меч в руках, но, похоже, сегодня утром придётся. Не дай им взять себя в плен.

— Не дам. — Она слабо улыбнулась и, приподняв подушку, кивнула на кинжал, припрятанный там на случай, когда ничего другого не останется. — Милый мой! Мой милый! — Её губы коснулись его щеки. — Прости меня за всё, что я тебе тогда наговорила! Если бы я могла вернуть слова обратно! Я люблю тебя! Люблю!

Он крепко сжал её в объятиях, и они долго, отчаянно целовались.

— Я должен вернуться к остальным. Оставайся с Марсией. — Его взгляд упал на камень. — А это я, пожалуй, отнесу Йанаку.

— Мы разобьём его? Прямо сейчас?

— Нет. Ещё не время. Орчер может явиться только раз. Пусть лучше Йанак, если сможет, испробует свои маленькие чудеса. Если сможет… А потом — разобьём камень.

— Тебе виднее, — тихо ответила она, и Джен, подсовывая под сапфир рукоять ножа и ворочая его то в одну, то в другую сторону, поволок камень в каюту Йанака.

Тот уже сидел на кровати.

— Смотри-ка! — Он радостно вытянул руку. — Голубой огонь! — Сияние и впрямь охватило кончики его пальцев, но каким оно было тусклым и бледным! — слабое подобие того, что они видели там, в храме.

— Здорово! — Джен сердечно хлопнул его по спине, да так, что чародей вздрогнул и уронил лапу на живот.

— Ох! Пожалуйста, не надо! Не так уж это и здорово!

— Я принёс камень. Он здесь, будешь его охранять. Прости, что возлагаем на тебя такую ответственность, но у нас нет выбора. Надеюсь, когда-нибудь я отблагодарю тебя. — Его голос дрогнул.

Йанак жестом остановил его.

— Я буду счастлив, если смогу помочь. Если смогу, — неуверенно повторил он. — Лучше пришли сюда Сивару, — по крайней мере, я постараюсь защитить её.

Джен выглянул в коридор и крикнул:

— Сивара! Перейди к Йанаку! И захвати с собой Марсию!

Затем он принялся выдирать из гнёзд копья, до сих пор служившие лишь украшением.

Вошла Сивара и, оглядев его с ног до головы, покачала головой:

— Ты не можешь сражаться в таком виде. Иди в каюту Фроара, там в одном из сундуков есть кольчуга.

Когда Джен вошёл в каюту Фроара, слуга, развалившийся на стуле в непринуждённой позе, не удостоил его даже взглядом. Когда же Джен указал ему на дверь, справедливо полагая, что в сражении каждый человек будет на счёту, тот вопросительно покосился на бывшего министра и с явным неудовольствием, но довольно быстро покинул каюту.

Интересно, что Фроар посулил охраннику? Как подольстился к нему? Ладно. Не время теперь думать об этом. Джен приблизился к креслу, в котором полулежал опальный министр. Тот насмешливо посмотрел на него, вопросительно приподняв бровь. Джен схватил его за грудки и рывком поставил на ноги:

— Вообще, я не бью беззащитных людей, Фроар, но сейчас другой возможности расплатиться с вами не вижу. — Его кулак врезался в скулу великана. Тот запрокинулся назад. Удар был сильным, но не оглушающим. Джен сделал шаг и снова ударил. На этот раз Фроар тяжело рухнул и затих.

Противник приближался. Резко звучали боевые выкрики и команды. Изготовившиеся к бою галеры шли в треугольном строю.

В укрытии для лучника вместе с одним из стрелков стоял Джен. Едва он появился там, воин вытянулся перед ним в струнку, как перед командиром. Тусклые в дневном свете факелы чадили. Гибкими масляными струйками над кораблём поднимался дым. Еловые стрелы, обёрнутые промасленными тряпицами, лежали возле каждого бойца. Несколько человек занимались тем, что обвязывали их ветошью и обмакивали в чаны с маслом, стоящие неподалёку.

А враг был уже совсем близко.

Лениво поднималось солнце, окрашивая горизонт в золото и пурпур. От флотилии отделилось несколько кораблей; они стремительно неслись к галере Сивары. Борта настигающих кораблей как будто вспыхивали при каждом взмахе весел. Затем, подойдя поближе, они изменили строй, окружая корабль принцессы. Агрессивные, воинственные крики летели со всех сторон — галеру Сивары сжали с бортов, обламывая весла. Если бы гребцы могли уклониться от резко взлетевших рукоятей! Многие матросы погибли.

Абордаж был подготовлен хорошо. Невозможно развернуть стиснутый корабль — корпус немедленно даст течь. Яростные вопли усилились.

Конечно, существовал ещё подарок Орчера. Искушение разбить его было очень велико. Разгромить флот корфян прямо сейчас, до подхода к Наниху. И одним ударом избавиться от вражеского войска! Лёгкая победа… Но так ли это? Лишившись флота, Корф пошлёт в Наних целую армаду с тщательно отобранными воинами.

Значит, камень разбивать нельзя. Во всяком случае, делать это нужно не сейчас.

— Суши весла! Вооружиться — ив бой! — Ритмичные выкрики кормчих прекратились, и гребцы, сложив весла, устремились в кубрик.

Неподалёку от Джена крутился маленький, субтильный человечек. Не переставая обмакивать стрелы в масло, неуклюже передвигаясь, он в конце концов столкнулся с Джеком.

— Смотри, куда идёшь! — гневно прокричал тот, резко обернувшись. — Как? Сивара?!

Она была похожа на подростка, до умиления хрупкая даже в кольчуге и шлеме, съезжающем ей на глаза.

— Немедленно вернись к Йанаку! Быстро! Пока не поздно…

Блестя острыми, закованными в металл носами, корабли Корфа продолжали окружать галеру. Солнце играло на доспехах воинов, заполнявших палубы. Уже отчётливо слышались громкие команды, звон оружия и крики людей.

— За кого ты меня принимаешь! — яростно крикнула Сивара. — Женщины Наниха вольны сражаться рядом со своими мужьями! А я — дочь своей страны! Я отдаю себе отчёт в том, что случится, если Йанак и Орчер не сумеют нам помочь. Нам не уйти живыми! Так лучше уж погибнуть вместе!

Времени препираться не было. Просвистевшая неподалёку стрела с глухим стуком вонзилась в деревянный щит.

ГЛАВА XIII

Теперь уже град стрел обрушился на беспомощную галеру, сопровождаемый грохотом и скрежетом сталкивающихся бортов. С противоположной стороны на защитников принцессы посыпались дротики. Пылающие стрелы пробивали доспехи, и первые жертвы битвы за Наних падали, сражённые замертво. В суматохе Джен успел заметить, как с вражьих кораблей полетели тяжёлые цепи; они цеплялись за борт галеры, и матросы, пытавшиеся сбросить их в воду, тут же погибали под потоком дротиков и стрел.

С укреплённых под мачтами галеры катапульт, со свистом рассекая воздух, неслись окованные железом бревна. Места сражённых тут же занимали новые бойцы. Отовсюду неслись крики гнева, ненависти и страха.

— Корф! Эрлих! Дан!

— За Наних! За Сивару!

— Ненавижу! Ненавижу! — бессознательно скрипел Джен сквозь зубы, машинально посылая стрелу за стрелой. Внезапно тетива порвалась, и он, отбросив лук, подхватил копьё. Воины Корфа, пытавшиеся по цепям перебраться со своих кораблей на галеру Сивары, один за другим, сражённые, падали в воду. Внезапно парус впереди стоящего корабля охватило пламя. Жёлтые языки, источая клубы едкого дыма, ползли вверх, захватывая новые полотнища. Очередная попытка воинов Корфа высадиться на корабль Сивары оказалась успешной, и теперь над палубой зазвенели мечи. Прикрывая собой Сивару, Джен, почти не глядя, опустил занесённый меч на чью-то шею и, только когда сражённый человек стал медленно оседать, сообразил, что, собственно, он сделал. Он убил человека! Джен застыл, не в силах отвести взгляд от окровавленного тела. Но тут внезапная боль пронзила руку, и ему пришлось скрестить меч с подоспевшим на помощь товарищу корфским воином. Первый же выпад заставил врага согнуться вдвое; не дав ему опомниться, Джен ударил его мечом по спине, и корфянин, как сломанная игрушка, распластался на палубе. Если бы Джен мог видеть себя со стороны! Он никогда не участвовал в сражениях и не знал, что сейчас его глаза наполнены злобой, рот приоткрыт в зверином оскале, — словом, он не особенно отличался от остальных.

В неравной схватке полегло немало защитников Сивары. Джен вовсю орудовал мечом, отбиваясь уже от трёх противников, окруживших его. Рядом с ним сражалась принцесса. Схватив одного из нападавших за грудки и прикрываясь им как щитом, Джен продолжал бой, как вдруг сильный удар одного из корфских воинов рассёк его живое прикрытие почти пополам. Ответным ударом Джен пронзил нападавшему глотку и, поскользнувшись, удачно избежал мощного удара сзади, — меч просвистел у него над головой. Быстро вскочив на ноги, Джен поразил врага, и оружие выпало из разжавшихся рук противника. Повсюду слышались крики, лязг металла, глухие удары стали о тела, боевые кличи. Джен оглянулся: Сивара, сразив одного вражеского воина, занималась другим. Коротко размахнувшись, он подсёк её противнику колени, и она, благодарно улыбнувшись, снова ринулась в гущу врагов. Тут Джен почувствовал сильный удар по спине; резко обернувшись, он выбил меч из^чьих-то рук и поразил другого воина, налетевшего на него. Удар по голове почти оглушил, но, падая навзничь, Джен увлёк за собой и этого противника. Они покатились по палубе. Подмяв врага под себя, Джен, потерявший меч при падении, начал колотить противника головой о палубу, пока тот не перестал сопротивляться. И вновь Джен был рядом с Сиварой. Лицо кровоточило — в перепалке кто-то успел рассечь ему щеку. Краем глаза заметив, что у принцессы выбили из рук меч, он подхватил чей-то клинок и бросил ей.

«Интересно, как там Йанак?» — подумал Джен, но мысли клубились в пьяном беспорядке. Ему представилось, как больное, несчастное чудище из последних сил швыряет бледные голубые огоньки в нападавших, осаждающих его каюту, в узком коридоре лежит уже немало поверженных врагов… Так не сражаются… Все они рано или поздно придут в себя, ведь очнулся же Фроар тогда в храме… Йанак, сейчас мы должны убивать! убивать! убивать!.. Чей-то меч обрушился на шлем Сивары, и она упала. Джен совсем перестал соображать, что делает. Он стоял над ней, и его меч с кровожадным свистом разил, разил, разил… Кто-то присоединился к нему, а потом он неожиданно понял, что происходит что-то не то. Становилось всё темнее, но Джен точно знал, что солнце недавно поднялось. И этот звон в ушах… Он ужасно мешал. Может быть, это дым… Или он просто устал… Да, он устал. Он очень устал, хотя это его мало волновало.

Вообще, ему казалось, что сражается сейчас не он, а некто, вселившийся в его тело, бьётся вместо него, разя врагов направо и налево.

Ещё есть камень! И магии Йанака явно недостаёт. Быть может, морское чудище слишком ослабло для своих магических штучек? А как бы хорошо сейчас — небрежный жест клешни, и много-много маленьких огненных шариков!

Разбей кристалл, Йанак! Разбей кристалл, позови Орчера! Сивара пала. Возможно, её уже нет в живых, и эта мысль болью стучит в висках. Почему так темно? В чём же дело? Палуба кренится… Мы тонем? Йанак! Разбей кристалл!

Джен упал, но уже не почувствовал этого. Рука, беспомощно хватавшая воздух, коснулась волос Сивары, однако и этого он тоже не почувствовал. Его тело вытянулось и застыло.

Все больше и больше корфян перебиралось на галеру принцессы. Один корабль горел, другой тонул, поражённый снарядом катапульты. Совсем немного бойцов Сивары осталось в живых. Обе палубы устилали горы трупов.

Но Джен ничего этого уже не видел. Его сознание блуждало по тёмным закоулкам иного мира, среди скрежещущей, визжащей музыки. Музыка… Орчер! Ты пришёл! Йанак в конце концов разбил твой огромный сапфир? Как хорошо! Хотя какая теперь разница, ведь Сивара мертва… А я, похоже, умираю, по крайней мере, так хочется в это верить! Зачем продолжать все это? Сивара мертва. Я не могу вернуться в свой мир… и не хочу, даже если бы мог… Наних… Если бы Орчер пришёл — Наних был бы спасён, впрочем, и это уже не имеет значения ни для Сивары, ни для меня…

Но Орчер не появился, — сапфир не был разбит. Голова Джена покоилась на чём-то мягком и шершавом. Тонкие ласковые пальцы нежно ворошили его волосы. Кто-то всхлипывал. Мысли наконец вырвались из темноты. Где меч? Джен пошарил вокруг рукой. Найти оружие! Он подтянул ноги, пытаясь встать… Найти оружие. Встать и сражаться… И… Он зажмурился от солнечного света. Окончательно очнувшись, Джен понял, что лежит на палубе и над ним колышатся прекрасные волосы Сивары, которая, склонясь, гладит его по голове. Их окружали вооружённые люди с обнажёнными мечами.

Левая сторона лица — там, где прошлась сталь, — горела, но он, превозмогая боль, всё-таки улыбнулся Сиваре, расширившей глаза от удивления. Её рыдания сменились светлым, радостным смехом.

Джен приподнял голову. Ни горящего, ни тонущего корабля не было видно нигде. Галеру по-прежнему окружал корфский флот.

Почему Сивара не покончила с собой? А он-то думал, что она мертва. Теперь же принцесса — заложница Корфа, и нет никакой уверенности, что корфяне обращаются с пленными гуманно. Что станется с ней? Как проведёт она остаток жизни? Джен глухо застонал. Сивара обеспокоенно приложила к его горящей щеке прохладную ладонь.

— Где Йанак? — Он попытался сесть и не смог.

Она кивнула через плечо. Морского чародея поддерживали под руки двое вооружённых корфян. Выглядел он ужасно.

— А камень?

Сивара, вытянув руку, указала куда-то вперёд. Проследив взглядом за тонкой рукой, Джен увидел четверых корфян, державших за утлы провисающий кусок ткани; судя по очертаниям, проступавшим сквозь неё, кристалл был там.

Рядом с воинами стоял Фроар, освобождённый от кандалов, в сияющем алом плаще, без единой царапины на лице. Бывший министр Наниха мило улыбнулся, заметив взгляд Джена, который опять попытался было подняться. Неподалёку от Фроара он заметил двух воинов в золотых кольчугах. И хотя доспехи были поцарапаны и испещрены тёмными пятнами, эти двое, казалось, излучали силу и власть. Джен снова попробовал сесть, однако упал, почувствовав боль в правой руке, и обнаружил, что она перевязана цветной тряпкой. Щека горела, запёкшаяся кровь болезненно стягивала кожу. Над ним ручейком заструился счастливый лёгкий смех Сивары.

— Джен! Ты жив! Ты жив! Ты так бледен, но ты жив!

Он обнял её здоровой рукой, покосившись на охранников, но те никак на это не прореагировали.

— Ты можешь держаться на ногах?!

Джен молча кивнул. Она обхватила его и, с трудом приподняв, помогла встать.

У него опять зазвенело в ушах, но на сей раз звон был гораздо слабее и отдалённей. Джен качнулся, пробежал взглядом по лицам. Всё казалось нереальным. Этого не должно было случиться. Нет, не должно было… И всё-таки это произошло… Он хотел уже рассмеяться над нелепостью всего происходящего, однако вдруг подумал о том, что, возможно, последний раз обнимает Сивару и неизвестно, что будет с ней завтра, а это было совсем не смешно.

Он повернул голову к принцессе:

— Сивара, что может быть с тобой завтра? Неужели это конец?

— Не знаю. — Её взгляд был холодным, как будто она, разговаривала с незнакомым человеком. — Не нужно отчаиваться. Мы до сих пор живы, а это уже неплохо. Кроме того, — она понизила голос, — у нас есть камень и Йанак, и, значит, не всё ещё потеряно. — Она вдруг тепло улыбнулась. — Милый, ты был прекрасен! Я даже не ожидала! Ты сражался как лев! Я никогда не забуду этого.

«Слабое утешение», — горько усмехнулся он. Стража расступилась, и двое в золотых доспехах направились к ним.

— Вот тот, высокий, — Дан, а рядом — его брат Эрлих, — тихо прошептала Сивара. — Они недавно, с месяц назад, приезжали в Наних с новыми требованиями. Довольно наглыми требованиями, я тебе скажу. Если ещё и Карелл здесь, то ты имеешь удовольствие увидеть всех властителей Корфа.

Высокий человек с тупым, но добродушным взглядом был светловолос и грузен. Его брата — худощавого брюнета с бегающими, вороватыми глазками, — наоборот, отличала живость заострённых резких черт. Эрлих чем-то неуловимо напоминал роденовские статуи. Братья долго рассматривали принцессу и наконец перевели взгляд на Джена. К ним поспешил опальный министр в алом плаще. Приблизившись, Фроар склонился и что-то горячо зашептал, указывая на Йанака. Выражение лица Эрлиха стало несколько злобным, Дан же, его грузный брат, по-прежнему оставался спокоен.

— Он говорит, что бессмертен. — Фроар опять указал на Йанака, которому, похоже, было уже всё равно, кто бы и что ни сказал.

— Вероятно, при помощи какого-нибудь острого предмета мы могли бы выяснить, так ли это на самом деле. Я считаю, что лучше всего убить его сразу. Он недавно проглотил огромную дозу вираса и, как видите, здоровёхонек. Он волшебник. Он чародей. Он создаёт маленьких злых духов всего лишь движением клешни, и они двигаются как живые, поражая все вокруг.

Дан слегка скосил глаза в сторону Фроара, всем своим видом выражая недоверие и презрение. Эрлих был хитрее, однако и его взгляд был полон сомнения и недовольства. Но Фроар, словно не замечая этого, суетливо продолжал:

— В этом кристалле огромная сила. — Он указал на камень. — Понятия не имею, что с ним нужно делать, но советую вам от всего сердца: послушайтесь меня — бросьте его в море, чтобы никто никогда его не нашёл и не смог им воспользоваться.

Дан лениво перевёл взгляд на кристалл. Проворный Эрлих не стал томить себя лицемерием — он быстро подскочил к воинам, державшим сапфир, взглянул на него и, кивнув брату, заявил:

— Такой большой кристалл в Корфе будет стоить очень дорого. Впрочем, как и в Нанихе, после того как мы объявим его своей колонией. — Он ухмыльнулся, покосившись на принцессу. — Зачем же выбрасывать в море такую прекрасную вещь…

— А что вы намерены делать с принцессой?

— Пусть посидит в каюте до прибытия Карелла. — Дан лениво почесал подбородок. — Ну а Карелл прибудет, там и решим.

— Не оставляйте хотя бы рядом с ней этого мужчину. — Фроар кивнул на Джена, но его советы, видимо, начали раздражать Эрлиха. Он резко повернулся к бывшему нанихскому министру, и, хотя ростом явно уступал великану в алом, это не мешало ему разговаривать с ним свысока.

— Фроар, тебе ещё рано лезть со своими советами. Мужчина пойдёт с ней, я не вижу в этом ничего страшного. А это чудовище, которое ты изволишь величать волшебником, — Эрлих рассмеялся, — простая земноводная тварь с хвостом. Ты же — просто суеверный дурак, Фроар. И это меня крайне озадачивает.

— По крайней мере, не оставляйте на корабле кристалл…

— Да? У меня на этот счёт другое мнение.

Но тут уж взорвался Фроар.

— Пока вот это, — он указал на Йанака, — будет живым, я здесь не останусь! Хватит! Я насмотрелся на эти клешнявые штучки! Благодарю покорно, второго раза мне не надо!

— Иди куда хочешь, Фроар. — Дан смотрел на него с явным презрением, однако, вспомнив, что они не одни, произнёс, подражая фроаровской изысканности речи, которую тот пускал в ход, когда хотел чего-то добиться: — Весь флот Корфа к вашим услугам, дорогой министр. — Во взгляде же Дана читалось: «Тебе не светит ничего хорошего, Фроар». Фроар и до этого был мрачен, но теперь его лицо совсем потемнело.

— Меня будет сопровождать эскорт? Я отправлюсь навстречу Кареллу.

Эрлих повернулся к шеренге воинов:

— Ты и ты. Достаточно.

Фроару, вероятно, ни тот ни другой не внушал доверия, но он смолчал и в их сопровождении раздражённо направился большими шагами к одной из лодок.

Дан прошептал что-то брату, тот, не дослушав, кивнул, и едва уловимый страх промелькнул в его прищуренных глазах.

— Уберите отсюда принцессу, её парня и это чудовище. — Он рассмеялся. — Пусть себе тешатся до прибытия Карелла. — Упоминание о Карелле, пожалуй, было неуместным, но Эрлих почему-то счёл нужным сказать это.

Джену скрутили руки за спиной, их провели в коридор и втолкнули в Сиварину каюту. Стражники зашли следом и расположились у большого окна, замерев в напряжённом внимании; они были незыблемы, как манекены, эти солдаты Корфа, с молоком матери впитавшие железную дисциплину. Приволокли Йанака и бросили его на пол у стены, где уже сидели принцесса и Джеа Потом в каюту втолкнули растрёпанную, взъерошенную Марсию в порванной одежде; это она перебинтовала руку Джену. Вцепившись в своего деревянного идола, служанка, шаркая ногами, пересекла комнату и устроилась подле Сивары, уложив седую голову ей на колени. Принцесса погладила её по голове и, словно ища поддержки, протянула руку Джену — говорить о чём-то не было нужды. Они понимали друг друга без слов.

Они долго сидели так, и время тащилось в своём бесконечном странствии, словно старая карга. Сгущались сумерки. Багровое сияние заката бросало прощальные отблески в большое окно. Галера, буксируемая другим кораблём, медленно двигалась вперёд, лениво рассекая морскую гладь. Стражники скептически поглядывали на Йанака; судороги совсем измотали морежителя, и все его попытки воспроизвести голубой огонь заканчивались ничем.

Им принесли безвкусную пищу, которую смогла есть только старая горничная, горстями отправлявшая в рот куски и не прекращавшая при этом горько плакать. Наевшись, она прижала руку принцессы к своей заплаканной щеке, но, постепенно обмякая, выпустила Сиварину ладонь и, откинувшись, захрапела.

Когда вошёл Фроар, в каюте уже зажгли лампы. Джен с принцессой, как во сне, осматривали тускло освещённые стены. Сивара с ненавистью взглянула на Фроара. Стражники у окна по-прежнему не шевелились, лишь глаза их блестели в мерцающем свете, и было ясно, что если принцесса сделает хоть одно движение, пытаясь подняться, охранники тотчас бросятся к ней.

Фроар приказал отойти им в глубину комнаты, но те только нерешительно переглянулись и не сдвинулись с места. Движения министра отличало несвойственное ему, странное нетерпение. Но тут за его спиной в дверях показался человек в золотых доспехах, и стража безропотно удалилась в другой конец каюты, откуда воины ничего не смогли бы услышать. Темноволосый и приземистый незнакомец чем-то напоминал Фроара, — возможно, тем, что черты его лица были ещё более грубыми, чем у бывшего министра Наниха. Вообще, вся его фигура напоминала статую, вытесанную топором из тёмного дерева.

— Карелл, — беззвучно прошептала Сивара, не то представляя вошедшего Джену, не то от неожиданности.

Никто не заметил, как маленький шарик голубого огня, зарождаясь, разгорался тем временем на сомкнутых пальцах Йанака. Вероятно, лукавый чародей вовсе не был так болен, как представлялось окружающим. По жесту Фроара Карелл направился к морежителю.

Один из стражников тихо проскользнул к выходу и бесшумно выскочил из каюты — только дверь слегка качнулась. Фроар этого не заметил — он был слишком поглощён тем, что должно было произойти сейчас в каюте.

— Я слышал, что ты — маг, — голос Карелла напоминал скрежет камня по металлу, — и что ты владеешь волшебным пламенем власти… Я сохраню тебе жизнь, если ты согласишься служить мне. Я сделаю тебя своим вассалом. — Фроар открыто усмехнулся, но Карелл, словно не заметив этого, продолжал: — Я — Карелл, один из трёх правителей Корфа. Я получу твою силу. Уничтожь Дана и Эрлиха. Дай мне власть над Корфом и колониями!

— Нужно спешить. — Фроар, воровато оглянувшись, положил руку на плечо Карелла. Тот кивнул и снова обратился к Йанаку:

— Ну что, ты поможешь мне? Подумай, от этого зависит твоя жизнь!

Джен с Сиварой многозначительно переглянулись: Фроар, похоже, вновь обратился к своей привычной политике — к предательству.

Глаза великана сверкнули, очевидно, он понял, о чём подумал Джен, и наотмашь ударил его по щеке. Из слегка затянувшейся раны вновь брызнула кровь. Джен, презрительно глядя ему в глаза, расхохотался. Это озадачило министра. Сивара нервно хихикнула; великан в бешенстве занёс было руку, собираясь ударить и её, но тут начал действовать Йанак. Яркий голубой туман, окутывавший его пальцы, подобно каплям ртути, собрался в небольшой шар и, оторвавшись от клешни мага, плавно поплыл по воздуху прямо в разъярённое лицо Карелла. Как только шар света проник в Карелла, вероломный правитель окаменел. Лапа Йанака точным движением направила следующий огонёк в сторону Фроара. Тот выругался и бросился к выходу, однако в этот самый момент на пороге появились вооружённые воины, возглавляемые Даном и Эрлихом. Министру пришлось отступить; он пятился, пока не упёрся спиной в стену, прислонившись к которой безмятежно спала Марсия. Оба брата и воины, вошедшие с ними, молча двинулись на Фроара, обнажив клинки. На физиономии министра не отражалось уже никаких мыслей. Упёршись в стену, он продолжал бессмысленно поднимать ноги, словно маршируя. Сеть глубоких морщин избороздила его лоб и щеки, до неузнаваемости искажая лицо. Сивара невольно отодвинулась подальше.

Свет ламп холодно поблёскивал на стали. Крик застрял в горле Фроара. Он захрипел, с ужасом и смятением рухнув на колени, и в следующий миг несколько клинков вонзилось в него.

Кто-то оттеснил Сивару и Джена от страшного места. Бывший министр лежал окровавленной тушей и не шевелился.

Дан с Эрлихом отошли, и их люди пинками откатили мёртвое тело в сторону.

Поначалу никто не обратил внимания на застывшего в нелепой позе Карелла, но теперь все с удивлением воззрились на него. Кто-то, подойдя ближе, осторожно толкнул его, и тот безмолвно повалился на пол.

Эрлих прищёлкнул языком; если он и хотел выразить сожаление, то получилось это не очень убедительно.

— Бедный Карелл. Он помер… — Эрлих лицемерно возвёл глаза к потолку. — И мы его таки не убивали. Вы все — свидетели.

Повернувшись к воинам, он положил руку на плечо брата:

— Нас осталось двое, и с нами — вся мощь армии Корфа. — Его глаза изучали обращённое к нему равнодушное лицо брата, словно пытаясь прочесть скрытые мысли.

Конечно, Карелл не был мёртв, а только заколдован, как некогда Фроар в храме Орчера, но Эрлих, разумеется, ничего об этом не знал.

— Мы со всеми почестями опустим его тело в море. Надеюсь, все понимают, что Карелла убили не мы — на теле нет ран. — Глаза Эрлиха переместились на Йанака. — Это сделал ты? Но как? Не хотел бы я, чтобы ты попробовал эти свои шутки на мне…

Однако Йанак снова выглядел нездоровым.

Эрлих указал в сторону бесчувственного Карелла:

— Унесите его, и поаккуратней, чтобы другие видели, как мы чтим погибшего.

Дан, как будто только что проснувшись, удивлённо взглянул на него и возбуждённо подхватил:

— Давай, братва! Все, кто охранял пленников, пока оставайтесь здесь. Вас скоро сменят и наградят. — В глазах стражников появился нетерпеливый блеск.

Карелла унесли, затем каюту покинули и Дан с Эрлихом. У дверей Эрлих картинно развернулся:

— Принцесса, не стройте иллюзий. Возможно, я сумею вернуть вас с небес на землю, сообщив, что мы вскоре достигнем Наниха. Вы понимаете, конечно, что это означает.

Сивара вздрогнула и обернулась к Джену с мольбой в глазах.

Эрлих удовлетворённо улыбнулся; он очень был похож на Фроара, когда чванливо проследовал за братом в коридор.

Стражники опять застыли, как манекены, жизнь угадывалась в них только по приглушённому дыханию да блеску глаз.

В окно, смеясь и подмигивая, заглядывали звезды.

ГЛАВА XIV

Неожиданно Йанак пришёл в себя и улыбнулся принцессе и Джену. Марсия вытерла с платья пятнышко крови и вновь погрузилась в молитву деревянному идолу. Сивара открыла было рот, собираясь что-то сказать, но её опередил Джен, взбешённо выпаливший:

— Йанак, что-то вы быстро поправились! Вам бы половину того здоровья во время боя! Неужели вы не могли вызвать Орчера!

Обиженный Йанак совсем растерялся:

— Мне было плохо, Джен. В самом деле! Ты не веришь мне? — Он протянул тощую клешню — никаких признаков голубого огня на кончиках пальцев. — А выздоровел я после того, как стражник хорошенько меня встряхнул, так встряхнул, что я чуть не потерял сознание, — наивно продолжал Йанак. — Думаю, что он просто вытряс из меня остатки яда.

Джен фыркнул, сдерживая смех. Принцесса подалась вперёд:

— Не ссорьтесь. Йанак, — она с опаской посмотрела на стражей и, понизив голос, продолжала: — У вас хватит сил заклинанием вывести нас отсюда?

Он кивнул.

— Но зачем? Мы окружены кораблями Корфа и добраться до Наниха раньше, чем они, явно не сможем. Так почему бы не перемещаться вместе с ними? И чем дальше, тем лучше.

— Мы могли бы разбить камень и вызвать Орчера, — грустно улыбнулась принцесса. — Хотя, кто его знает, придёт ли ещё он..

— Придёт ли… Вы правы, принцесса. Он опаздывал и раньше. Я вспоминаю те дни, когда был жив мой народ. О, это было много веков назад! Они звали его, но он так и не появился. Было и так, что я запускал машину, но он оставался вдали. Ведь у него столько важных дел! По крайней мере, для него они важны. Мы же для него — хлопотливые и бесполезные насекомые. Бесполезные… Поэтому, принцесса, я думаю, не надо нам ничего предпринимать, пока корабль не достиг Наниха, разве только в том случае, если кто-то захочет причинить нам зло…

— Возможно, вы и правы, — согласилась Сивара, — но я горю от нетерпения увидеть мой народ! Нанихцы до сих пор надеются на спасение! — Её огромные глаза, ища поддержки, смотрели на Джена.

— Сивара! Я совсем сплю, — сказал тот, словно сообщая о чём-то невозможном.

— Хорошо, спи. Прислонись к стене, а голову можешь положить мне на плечо.

Он повиновался, как ребёнок, и она по-матерински нежно погладила его по голове:

— Тебе бы снять эти тяжёлые доспехи, да боюсь, они скоро могут пригодиться. — Она многозначительно кивнула в сторону стражей: — Хотела бы я, чтобы они перестали на нас таращиться. — Подавив зевок, Сивара откинулась к стене. — Я тоже устала, но спать в такое время… Хотя что теперь изменишь? Йанак, а вы вселили в меня надежду. — Её улыбка была подобна поцелую, и чудище радостно засопело. — Я тоже попробую заснуть, если получится!

Джен уже спал, вскоре задремала и девушка. Йанак оглядел комнату: свет ламп… люди… Марсия со своей игрушкой. Он поёжился, душераздирающе вздохнул, один, другой раз, и, следуя общему примеру, наконец тоже заснул.

Их разбудили доносившиеся из-за двери крики и топот ног. Закоченевший сонный Джен, с запёкшейся на щеке кровью, перевернулся на другой бок и постарался снова уснуть. Но Сивара, поправив свои чудные волосы, заботливо склонилась над ним:

— Как ты себя чувствуешь? Я боюсь, как бы у тебя не начался жар.

— Этому горю я могу помочь, — Йанак успокаивающе поднял клешню. Он легко прикоснулся к одной из ран Джена и, смешно выпучив глаза, важно произнёс: — Я направляю белый свет в его раны. Это вроде как обеззараживающее, — пояснил он Сиваре.

Так, едва касаясь ран, он продолжал что-то нашёптывать, время от времени спрашивая Джена, чувствует ли тот что-нибудь. Джен качал головой, но, роняя что-то вроде: «Хорошо-хорошо. Это тебе тоже поможет», Йанак продолжал своё действо.

Очевидно, Марсия уже отчаялась дождаться помощи от своего деревянного идола, поскольку теперь он валялся на полу рядом с ней. Посматривая на двери, старая служанка прислушивалась к доносящимся снаружи звукам, как будто решая — пугаться ей или нет.

— Вот-вот должен показаться Наних, — Сивара обернулась к стражникам. — Мы приближаемся к Наниху?

Один из охранников счёл вопрос достойным своего внимания, важно кивнул и снова окаменел.

— Ну что ж, Йанак. Время испробовать вашу магию. Хорошо бы сейчас оказаться на палубе, чтобы все можно было увидеть.

Но воспользоваться магией они не успели, потому что сразу после её слов дверь распахнулась и в каюту вошли какие-то люди. Направившись к пленникам, они заставили их подняться и приказали им следовать за собой.

— Куда вы нас ведёте? — спросил Джен, придержав рукой Сивару.

— Эрлих хочет, чтобы вы воочию увидели падение Наниха! Он приказал доставить вас на палубу. Пленников провели через узкий коридор и велели подняться на верхнюю палубу. При виде засохшей крови, покрывающей почти весь дощатый настил, лицо Сив ары исказили боль и негодование. Им предложили сесть — для большего драматизма Эрлих приказал поставить неподалёку от штурвала четыре кресла. Сквозь сизые тучи проглядывало солнце. Галеру, буксируемую корфским кораблём, со всех сторон окружала вражеская флотилия. Наних был совсем близко, прямо по курсу виднелась его главная гавань — широкая зелёная линия, кое-где прерываемая бурыми островками рифов. Над гаванью возвышался город. Сивара судорожно вздохнула и сказала, указывая рукой:

— Это мой город — Жолайса. Слева за скалами — Шангал, дальше — деревни и совсем далеко — там, где сгущается дымка, — Эйля. — Она повернулась к ученику великого Орчера: — Йанак?

— Да? — Он отвёл взгляд от прекрасного вида, открывшегося их взорам.

— Помните, о чём мы говорили прошлой ночью? — Она не могла выражаться точнее — стражники насторожённо прислушивались к каждому их слову.

— Да.

— Так что же?

Йанак ничего не ответил, только ещё пристальнее стал смотреть в сторону Наниха, словно пытался запечатлеть в памяти все детали города до мельчайших подробностей.

Вдруг один из воинов толкнул другого:

— Посмотри вниз!

Его товарищ опустил глаза. Принцесса, Джен и служанка тоже посмотрели вниз. То, что они увидели, привело старую служанку в полнейшее смятение. Она вскочила со своего кресла, в ужасе зажав рот ладонью.

— Огонь! Там огонь! — сдавленно прокричала старуха, судорожно начав искать маленького идола в складках длинного платья.

Сначала это был всего лишь крошечный язычок огня, пробивавшийся сквозь деревянный настил, но пламя на глазах росло, сливаясь с другими маленькими язычками, из ниоткуда появлявшимися на палубе, и вот уже сухое потрескивание, сопровождающее пожар, донеслось до застывших в изумлении людей.

Несколько стражников бросились вниз по трапу, другие сгрудились около узников.

Сивара крепко сжала руку Джена. Тот вздрогнул и обернулся, на миг оторвав взгляд от пляшущего, растущего пламени. Твёрдо посмотрев ему в глаза, Сивара перевела взгляд на Йанака — ученик Орчера все так же безмятежно рассматривал берег.

Вокруг металось пламя, чёрные столбы дыма, клубясь, устремлялись ввысь. Уже и внизу из какой-то каюты вырвался огромный язык пламени. Однако было ли это настоящим огнём? Несомненно, ощущение тепла пламя давало. Возможно даже, что для корфских солдат это ощущение было непереносимым. Но огонь нисколько не повредил ни оснастку, ни палубу… Крики усилились.

— Огонь! Огонь! — Немногие из оставшихся внизу бросились в смятении на верхнюю палубу.

Было понятно, что бесполезно пытаться потушить такой дикий пожар — пламя уже охватило весь корабль. Едкий дым разъедал корфянам глаза. Четверо же пленников, сидевших в креслах, проявляли к происходящему весьма лёгкий интерес. Дым их нисколько не беспокоил.

Остатки стражи бросились прочь с палубы. Люди прыгали в воду и, вынырнув, пытались вплавь добраться до других кораблей. Меж корпусами флотилии металось тревожное эхо.

Галера была обречена. Её неминуемо нужно было бросить, чтобы пожар не перекинулся на другие суда. Несколько человек на нижней палубе, вспомнив о пленниках, ринулись было за ними, но огромная завеса пламени преградила им дорогу, заставив отступиться. Прикрыв одеждой глаза, они, почти ослеплённые, вынырнули из дыма и, с трудом пробравшись к борту, поспешили покинуть корабль.

Вполне возможно, что никто не чувствовал ни жара пламени, ни едкой горечи дыма, но, как это часто бывает при гипнозе, — вера затмила истину. Огненная баррикада скрыла всех, остававшихся за ней, и очень скоро корабль опустел. Гвардейцы Корфа попрыгали в воду, даже не вспомнив о маленьких шлюпках, специально предназначенных для подобных случаев. Только одна, лодочка, почти ушедшая кормой под воду, одиноко болталась на волнах, привязанная за верёвку к носу галеры.

Как только все корфяне покинули корабль, пламя отступило с палубы, оставив нетронутыми доски, и выросло вокруг галеры, создав из волнующихся чёрных потоков дыма непроницаемую для взгляда завесу. Йанак, до этой минуты созерцавший Наних, внезапно подался к Джену и прошептал:

— Помогите мне! Обыщите все судно! Найдите камень!

Они втроём спустились к каютам. Йанак остался ждать их на палубе у одной из мачт, — этакая фантастическая чешуйчатая статуя с выпирающим полушарием живота и странным, устремлённым вдаль взглядом.

Джен и Сивара, забыв об усталости, обходили каюту за каютой, заглядывая во все сундуки, приподнимая все покрывала в поисках волшебного камня.

В каюте Фроара они обнаружили накрытый стол. Еда была не тронута, как будто люди только-только собирались за него сесть. В каюте Йанака оказался склад оружия. Однако камня они не нашли нигде.

Наконец Джен заметил, что Сивара приуныла от бесплодных поисков — лицо её было белее мела, губы дрожали. Он ласково обнял её:

— Не нужно отчаиваться, Сивара! Наних устоит! Не беда, что у нас нет камня. Зато у нас есть Йанак. Хуже было бы, если б мы, выстояв в шторме, перегнав корабль-преследователь, вернулись в Наних без него. — Сивара кивнула и, улыбнувшись, поцеловала его. Она снова выглядела — как в начале путешествия — спокойной и решительной. Они стояли, улыбаясь друг другу, когда из каюты принцессы показалась Марсия с деревянным идолом в руках. Старуха служанка с сомнением разглядывала фигурку, словно решая, выбросить её или всё-таки лучше спрятать в складки тёмного длинного платья.

Они вернулись к Йанаку.

— Мы не смогли найти камень. Возможно, он на другом корабле. Что будем делать?

Казалось, что широкий рот Йанака был набит кашей, когда он медленно проговорил:

— Спускайте шлюпку. Идём в Наних!

Джен приблизился к огненной завесе, до сих пор окружавшей корабль, сунул руку в рыжеющие языки пламени — жара действительно не было. Поняв, что бояться совершенно нечего, он перегнулся через фальшборт и посмотрел вниз.

— Кто-то уже спустил лодку. Сивара, иди сюда! И вы, Марсия. Хотя… Подождите минутку! — Он бросился в каюту и вернулся оттуда, неся оружие для всех четверых. Клинки поделили.

Марсия так боязливо приняла кинжал, словно ей предложили взять раскалённый металл. Пальцы Йанака крепко сомкнулись на рукояти меча.

Утлое судёнышко болталось на волнах, и Джен здоровой рукой нащупал пеньковый канат.

— Сивара, как думаешь, ты сама сможешь спуститься вниз по верёвке или, может, лучше обвязать тебя ею и опускать потихоньку?

— Я-то спущусь сама. Позаботься лучше о Марсии. Не думаю, что она сейчас способна на осмысленные действия.

К ним медленно подошёл Йанак, поглощённый какими-то своими раздумьями.

Сивара обняла Джена, перемахнула через планшир и, вцепившись в канат, легко соскользнула в лодку, не обращая внимания на сожжённую кожу ладоней.

За ней последовал Йанак. Потом Джен, отвязав верёвку от шлюпбалки, обвязал ею слабо сопротивлявшуюся Марсию и, упёршись в борт, стал осторожно спускать её вниз. Наконец верёвка ослабла — Марсия благополучно достигла шлюпки, и Джен, морщась от боли, спустился сам. Они перерезали канат, и лодку стало медленно относить от галеры.

Принцесса подняла весло, велев служанке взяться за рукоять.

— Придётся погрести, Марсия, — пояснила она, берясь за второе весло. — Джен не может — вы видели его руку. Марсия! — резко окликнула Сивара. — Вы слышите меня? Гребите!

Старая служанка механически вставила весло в уключину и, наваливаясь всем телом, сделала несколько энергичных гребков. Сивара тут же приноровила взмах весла к её ритму и развернула судёнышко в сторону Наниха.

Стоило им отчалить, как огонь перебросился на шлюпку и вскоре завеса пламени и дыма, охватившая её со всех сторон, наделено скрыла сидевших в ней от взоров врагов. Джен с молчаливым удивлением смотрел на происходящее, изредка переводя взгляд на Йанака, который в немом сосредоточении замер на корме.

Где-то далеко впереди маячили паруса корфского флота. Навстречу им из нанихской гавани двигалась небольшая флотилия Сивары. Вскоре корабли сойдутся, и тогда… Ситуация определённо складывалась в пользу Корфа. Восхищённый Джен приподнялся с места, — даже зная о явном превосходстве врага, народ Наниха собирался защищать свою страну!

Они спокойно проскочили сквозь ряды корфских кораблей — никто не обратил внимания на горящую спасательную шлюпку с галеры Сивары — какой от неё может быть вред? Лишь бы пламя не перекинулось на тяжёлые военные суда, — корфяне были поглощены приготовлениями к предстоящей битве.

Судёнышко, охваченное пламенем, подходило все ближе и ближе к главной гавани Наниха — Жолайсе. Сивара смертельно устала, однако ей не пришло в голову предложить своё весло Джену. Зато это сделала Марсия, от ужаса, очевидно, потерявшая остатки рассудка. Прижавшись к борту, она пропустила Джена на своё место, но уже после нескольких гребков стало ясно, что продолжать он не может, и ей пришлось безропотно возвратиться на место. Наконец, покинув лес корфских кораблей, они оказались неподалёку от нанихской флотилии и, забирая немного в сторону, стали её обходить.

Внезапно пламя исчезло, и Йанак, гордо выпятив грудь, заявил, что он сделал всё, что мог, а теперь у него раскалывается голова и лучше бы ему поработать руками. Принцесса с радостью уступила ему своё место и, перебравшись к Джену, обняла его. Маленькое судёнышко продолжало свой путь.

Тем временем «пожар» на галере Сивары тоже прекратился, правда, они не смогли бы этого увидеть, даже если бы захотели, — корфские корабли закрывали весь обзор.

Флотилии неумолимо сближались, и, несмотря на малочисленность, флот Сивары всё-таки выглядел впечатляюще. Эх, быть бы ему побольше!

Гавань, приближающаяся с каждым взмахом весел, была полна людей. Вдруг с моря донёсся странный звук, похожий на звук рвущейся бумаги, — это столкнулись первые корабли. Битва на воде началась. И вот уже одно корфское судно запылало, охваченное настоящим бушующим пламенем.

ГЛАВА XV

Вскоре принцесса Наниха ступила на родной берег, совершенно лишённая сил и всё-таки полная решимости постоять за свой народ. Она ковыляла по пристани в своём рваном плаще, слегка поддерживаемая Дженом, который и сам не очень твёрдо держался на ногах. Их окружили солдаты, чьи громкие выкрики с трудом различал слух измученных Сивары и Джена. Солдаты помогли подняться Марсии, невидящим взором уставившейся на воинов Наниха. Следом за ней показался Йанак — его тут же окружила толпа изумлённых, зевак, что, однако, ничуть не смутило талантливого ученика великого Орчера; он с явным удовольствием вертел головой во все стороны, одаривая всех приветливой улыбкой.

К ним подоспел высокий воин, на ходу отдававший какие-то приказания. Он подхватил Сивару на руки, словно ребёнка, и понёс её, пробираясь через толпу. За ним следовало несколько человек, поддерживающих Джена. Следом, похожая на шагающую куклу, но куклу изрядно потрёпанную, плелась старуха Марсия, и завершал шествие Йанак, уставший скорее душевно, чем физически, и поэтому не нуждавшийся ни в чьей поддержке. Минуя баррикады, они свернули в ближайшую улочку. Жолайса была, в полном смысле слова, белым городом — известняковые фасады украшали изящные мраморные скульптуры.

Навстречу попалась повозка, запряжённая животными, немного похожими на оленей, и воин, нёсший Сивару, выступив на середину улицы, приказал ездокам освободить её для принцессы. Те безропотно повиновались, и, когда все расположились в повозке, Сивара обратилась к высокому воину:

— Мордин, вы сопровождаете нас во дворец?

Он кивнул.

Принцесса покачала головой:

— Думаю, нам лучше остановиться в доме Каспеля. Там все можно увидеть с крыша Дом стоит высоко и вдобавок недалеко от моря. Вы оставили человека вместо себя? Хорошо. Мне не хотелось бы, чтобы вы покидали нас. Нужно проработать план обороны на случай, если корфяне попытаются высадиться. У меня есть кое-какие соображения на этот счёт. А где Бейли? Горм? Рейчелл?

Солдат махнул рукой вознице, и повозка свернула на булыжную мостовую.

— Мертвы, принцесса.

— Фроаровские приспешники поработали! — ахнула она и задумалась. — Мордин, как укреплены другие города? Линия побережья защищена надёжно?

Йанак с Джеком, привалившись к борту тележки, слушали их неспешную беседу, и только Марсию, похоже, ничего не интересовало — она, как маленькая девочка, вертела в руках свою вечную деревянную куклешку.

— Мы разослали по селениям гонцов. Собрали ополчение. Сформировали костяк гарнизона. Приличные армии стоят в Эйле и Шангале. Несколько кораблей патрулируют побережье вплоть до Чёрной горы.

Принцесса одобрительно кивнула.

— Это почти всё, что можно было сделать.

С крыши дома Каспеля хорошо просматривался весь город с бегущими к самому морю маленькими светлыми улочками. Там, далеко на море, продолжалась битва, — отсюда корабли выглядели маленькими чёрными насекомыми, сгрудившимися вокруг лакомого куска. Меж ними метались огонь и дым.

Оставив пугливую Марсию где-то внизу, военный совет, в который входили принцесса, Джен, Йанак и несколько молодых генералов армии Наниха, готовился к своему первому заседанию. Снятые доспехи были разложены прямо здесь же, на диване, чтобы в случае чего их долго не искать. Раны Джена уже были перевязаны, на щёку наложили шов. Принцесса, прекрасная в своём платье, доставленном из дворца, правда, немного больше обычного бледная и уставшая, с пером в руке склонилась над бумагой.

— Йанак!

Морской кудесник покинул своё место у резного столбика, поддерживающего тент, и приблизился к Сиваре. Остальные тоже подошли к столу, рассматривая тонко исчерченный лист.

— Это карта. Карта Жолайсы. Река проходит почти посередине. Мы находимся здесь, — принцесса ткнула пером, — на правом берегу. За рекой — в основном фабрики и мастерские. Здесь и здесь — мосты. — Её кисть двинулась по жёсткой бумаге. — Со стороны мастерских Жолайса окружена стеной. Здесь и вдоль берега к реке — завалы из огромных валунов. Корфяне могут пройти там только в одном месте, но оно охраняется.

Таким образом, можно предположить, что враги попытаются высадиться прямо на причалы, поэтому нужно поджечь пристань. Здесь пакгаузы примыкают вплотную друг к другу — в этом месте им на берег не сойти. Значит, им остаётся только подняться вверх по реке. И здесь можете выступить вы, Йанак, с вашим магическим пламенем. Посмотрите, отсюда с крыши видно, — река не особенно широкая. Сможете перебросить через неё огонь? Ну, создать такую иллюзию, будто на воде горит масло. Тогда им придётся повернуть назад, а к этому времени как раз подоспеют наши патрульные корабли. Они отрежут путь к морю, и, если захватчики остановятся, мы подожжём их суда. В этом — шанс на победу. Небольшой, конечно, но всё-таки шанс. По крайней мере, стоит попробовать. Вы сможете нам помочь?

Йанак протестующе замахал клешнями:

— Сивара! Вы не представляете, чего мне стоило поддерживать иллюзию огня только на одном корабле! Конечно, я постараюсь помочь, но не знаю, как долго смогу это делать!

До сих пор никто ни словом не помянул камень Орчера, но каждый думал о нём непрерывно. Где он и что с ним случилось? Может, Эрлих решил забрать его на Корф? Или кристалл утонул в море? А может быть, его уже разбили, но Орчер, занятый своими делами, не заметил этого?

В сгустившихся сумерках горящие вдали корабли казались мутными красными звёздами. Военная флотилия Корфа неумолимо приближалась к гавани.

— Они уничтожили мой флот, — бесцветным голосом сказала принцесса. — Они приближаются… Йанак, вам пора приготовиться.

Если бы кольчуга Йанака была зелёной, она вполне бы сошла за его чешуйчатую кожу. Он важно оправил доспех и степенно кивнул:

— Мне лучше спуститься к реке. Чем ближе я буду к моему огню, тем правдоподобнее он будет выглядеть. Джен обнял Сивару:

— Я тоже пойду. Рана не настолько серьёзна, чтобы., я не мог сражаться!

Сивара не выпускала его руку.

— Останься здесь!

— Нет. Наних теперь и моя страна, и я буду биться за неё. Скоро сюда прибудут другие, с ранами значительно хуже моей, но думаю, что и они не согласятся отсиживаться. Пойми, я не могу спокойно наблюдать с крыши, как гибнут люди!

Она тяжело вздохнула и крепко поцеловала его, не обращая внимания на стоявших вокруг людей.

— Как хочешь, Джен, но тогда я пойду с тобой. — Она повернулась к генералам: — Там я буду не в меньшей безопасности, чем здесь. Если магия Йанака их не остановит, в Нанихе вряд ли найдётся хоть одно место, где можно было бы укрыться…

Сивара и Джен помогли друг другу надеть доспехи. Кто-то принёс Джену шлем, — шлем Сивары уже давно лежал на диване рядом с прочей амуницией. Раздали оружие, и маленький отряд, покинув крышу, двинулся вниз по лестнице.

Уже на улице Сивара вдруг резко повернулась к тем, кто шёл следом.

— Вы храбры! Вы все так храбры! — смущённо прошептала она. Неожиданно её голос дрогнул. — Боюсь, что не сумею сказать вам всё, что хочу. Но вы ведь знаете, о чём я думаю! — И принцесса улыбнулась сквозь слёзы, застывшие в её прекрасных глазах. Затем, тяжело вздохнув, она обвела долгим взглядом высокие светлые здания, окружавшие их. — Наних прекрасен. Будем надеяться, что он останется таким на века!

— Будем надеяться. До встречи.

Сивара, Джен и Йанак ступили в поджидавшую их тележку. Отряд пеших воинов двинулся следом за ними.

Слепые стены пакгауза нависали над рекой; напротив, за глубокой стремниной, чуть различимые в мерцающем свете шипящих факелов, белели фабрики. Над гаванью завис сизый дымок горящих причалов. С крыши пакгауза было видно, как беспорядочно двигаются в поисках стоянки неповоротливые корабли.

Как и предвидела Сивара, не найдя в гавани места для причала, суда развернулись к реке. Йанак дал пройти трём первым и расстелил по воде ковёр иллюзорного огня. По заметавшимся судам ударили горящие ракеты. С катапульт, вспенивая воду, понеслись огромные камни. Пристать было невозможно, и враг отошёл. На отрезанных от основного флота трёх покинутых кораблях вспыхнуло пламя — люди попрыгали в воду, пытаясь достигнуть берега, но течение отбрасывало их обратно, и они тонули в пенистой воде. Три корабля Корфа были уничтожены, и магическое пламя Йанака улеглось. Западня снова была открыта.

Словно почуяв затаившуюся опасность, корабли на некоторое время замерли, но, выждав немного, ещё три тяжеловесных чудовища двинулись вверх по реке. Четвёртый корабль успел уклониться от вновь возникшего из ниоткуда огня. Три же корабля ждала участь их предшественников.

Тем временем вдоль побережья шло сражение. Нескольким кораблям, случайно перевалившим через высокие преграды из сцементированного камня, удалось достичь пакгаузов. Но вода здесь была неглубокая, и с разбитых, повредивших днища кораблей воины выбирались на волноломы, карабкались на стены; у пакгаузов разгорелась жестокая схватка. Места погибших воинов занимали другие, вливаясь в бесконечные ряды атакующих, — пушечное мясо Корфа, казалось, было неисчерпаемо.

Словно не желая прекращения таких захватывающих событий, часы тянулись очень медленно, как будто нехотя.

Сивара и Джен пили тонизирующие отвары, изредка передавая чашу Йанаку — в минуты его коротких передышек. Он слабел с каждой минутой — выпученные глаза жалко поблёскивали из-под полупрозрачных век. Все чаще и чаще он тёр ладонью лоб, и наконец пелена огня, превратившись в призрачную пунцовую полоску, исчезла, а сам Йанак рухнул без чувств.

Сражение уже переползло на улицы. Снизу доносились крики и звон стали. Джен с Сиварой пытались привести в чувство обессилевшего героя, смачивая лицо и массируя ему грудь, но ученик великого Орчера не шевелился. Внизу послышались удары — таранили дверь. Джен и с ним ещё несколько человек вынуждены были, вверив Йанака заботам Сивары, обнажить мечи и быстро спуститься вниз. Металлические скобы трещали под лязгающими ударами тарана, и наконец дверь поддалась — засов отлетел, выскочив из каменного гнезда, дверь рухнула, и внутрь хлынули корфяне. Джен не успел даже взмахнуть мечом — он ринулся через зал к Сиваре, но по пути был небрежно сбит ударом чьей-то ноги. Солдаты Корфа устремились наверх.

Наних сражался геройски. Каждый дом стал крепостью. Женщины, старики, дети — все, кто был способен держать в руках оружие, встречали захватчиков. А корфяне сыпались и сыпались со сгрудившихся в гавани кораблей, выползая на берег и вливаясь в некогда светлые улицы города. Корф готов был дорого заплатить за победу — его люди с боем отвоёвывали у местных жителей баррикаду за баррикадой. Поддержка с побережья так и не пришла, и к вечеру следующего дня, серому от дыма и гари, великий город пал. Его патрульные корабли не могли прийти на помощь. Корфяне, предполагая засаду, направили к устью реки часть своего флота и потопили их.

Итак, Наних был побеждён — всё, что могло гореть, горело. Корфские воины патрулировали улицы; повсюду до самых облаков вздымались чёрные клубящиеся столбы дыма и гари. С падением Наниха прекратило своё существование и всё то, что олицетворял собой древний город.

ГЛАВА XVI

По улицам вели пленных. Они плелись неровным строем под резкие выкрики горна и тяжёлый пульс барабанов мимо белых домов, стены которых кое-где почернели от дыма и гари, мимо молчаливых жителей Жолайсы и мимо патрульных Корфа, мимо высоких куч, в которые были свалены тела погибших, плелись вверх по склону холма по широкой дороге, ведущей прямо ко дворцу Сивары.

Среди пленных был и Джен, — грязный, подавленный, он ковылял, глядя в землю, и думал о том, какая участь постигла Сивару. Изредка он поднимал взор, всматриваясь в насторожённую толпу, надеясь увидеть принцессу и понимая, что этого не произойдёт.

Несколько попыток местных жителей освободить пленных были быстро подавлены корфскими солдатами — лишь новые тела пополнили кучи мертвецов, а процессия даже не замедлила шага, продолжая двигаться дальше, к прекрасному когда-то, но вытоптанному и полусожженному сейчас дворцовому саду — там их уже ждали восседающие в портике Эрлих и Дан, уныло рассматривающие погубленный сад, окружённые группой вояк.

Пленные один за другим по очереди проходили мимо Эрлиха. Тот добродушно улыбался и, кивая все с той же улыбкой, ронял одно и то же слово — «смерть».

Когда приблизился Джен, Эрлих, узнав его, даже подался вперёд.

— Этому человеку — тоже смерть, но медленная, — осклабившись, заявил он.

Когда все пленники прошли мимо него, Эрлих встал:

— Жолайса — сердце Наниха — наша! Скоро и весь Наних будет наш! Он станет колонией Корфа!

Сваленные у его ног в кучу сокровища Сивары тускло поблёскивали в сером свете, словно даже игра камней затихла, умерла с падением великого города. Эрлих высоким певучим голосом благодарил солдат за отвагу, восхваляя сомнительные победы Корфа. Впрочем, Джен не слишком прислушивался, ожидая своей участи в длинном ряду смертников.

Солдаты привели Сивару. Пробежав взглядом по лицам пленных, она наконец увидела Джена и печально ему кивнула.

Принесли сапфир. Вдохновлённый собственными речами, Эрлих подскочил к принцессе и вытолкнул её на середину.

— Она надеялась победить Корф! Она глупа! Более того!.. — Посыпавшиеся непристойности подействовали на Джена подобно разряду переменного тока. С искажённым от гнева лицом он ринулся вперёд, однако его вернули на место ударом бича. Джен перехватил было хлыст здоровой рукой, но корфский солдат огрел его мечом по руке, и он выпустил хлыст.

Сивара держалась достойно. Гордо окинув взглядом окружавших её гогочущих солдат, она попыталась что-то сказать, но Эрлих, оттеснив её, приказал поднять камень повыше.

Несмотря на сумрачный день, подарок Орчера искрился неизменным мягким светом, вызвав восхищённый ропот притихшей толпы. Сам Эрлих жадно пожирал его глазами, а гигантский сапфир продолжал пригоршнями лиловых искр источать своё безмятежное сияние.

Сивара вдруг громко попросила охрану пропустить её к Эрлиху: она, мол, одумалась и хочет просить прощения у нового повелителя города. Изумлённые стражники не сразу нашлись, что ответить, и не остановили её. Быстрым шагом выйдя на середину, принцесса пала на колени, воздев руки к растерявшемуся от неожиданности Эрлиху. Пока озадаченный поведением принцессы предводитель соображал, что бы все это значило, Сивара быстро развернулась и схватила за ногу одного из солдат, державших гемму Орчера. Тот дёрнулся, пытаясь освободиться от рук явно свихнувшейся с горя принцессы, и… дело было сделано — его рука дрогнула, гигантский сапфир качнулся, другие солдаты потеряли равновесие, камень выпал из их рук и грохнулся о каменные плиты. Стража оттащила счастливо улыбавшуюся принцессу; из маленькой-маленькой трещинки на сапфире струился такой знакомый ручеёк туманного света.

Вскоре он, набрав силу, уже змеился голубой лентой, как будто вытаскивая себя из сапфира и поднимая по невидимой лестнице все выше и выше, прямо в облака.

Толпа притихла. Люди, замерев, обратили лица к небу; там, на конце закрученной сияющей ленты, появилась звезда — голубая искра, которая увеличивалась, приближаясь к земле. Ни звука не раздалось с момента падения камня, и напряжённая тишина была подобна паузе между заключительным аккордом и первым взрывом аплодисментов. Джен тоже узнал разъярённую, быстро увеличивающуюся тень голубого огня. Орчер! Корфян охватила паника. Давя друг друга, прорываясь через толпу, превращая упавших в кровавое месиво, рванулись они прочь, подальше от коснувшихся земли, сверкающих языков голубого пламени. Сивара, Эрлих, Джен — все были забыты. Обезумевшие люди метались, пытаясь вырваться из плотного кольца толпы. Джен, как мог, расчищал себе дорогу к принцессе, пуская в ход руки, ноги, орудуя плечами.

Заполняя собою, как казалось, все небо над ними, пульсирующим пятном раскачивался Орчер. Симфония его голоса порождала порывы ветра.

— Солдаты Корфа высадились в Нанихе! Хозяева Корфа решили развязать войну? Они любят сражения! Хорошо! Я покажу им кое-что новое из практики ведения боя!

Мерцающие контуры изменились — появилось нечто, смутно напоминающее руки и ноги. Конечности пошевелились, словно Орчер разминал их, и пропали. Мелодия его голоса была величественнее любого человеческого творения.

Эрлих и Дан бежали, возможно надеясь скрыться во дворце. Рассеявшаяся наконец толпа хлынула к домам, к воде — куда угодно, только бы подальше от этого места в саду принцессы, и очень скоро возле треснувшего сапфира остались только Джен и Сивара. Они стояли, обнявшись, не в силах разжать руки, словно боясь опять потерять друг друга.

— Да-а, — пропел Орчер, обращаясь к ним. — Я покажу им кое-что. — Голубое сияние проплыло над садами. — Например, вот это. — Воздух раскололо могучим звуком, как будто зазвенел громадный рог. Можно было видеть волну воздуха, сжатую этой чудовищной вибрацией… А дальше началось что-то невообразимое. По всему городу пришли в движение горы убитых. Тела катились, толкая друг друга, поднимали руки, сгибали ноги. Они вставали — отвратительные марионетки с невидящими глазами. Живые оцепенели от ужаса, а стекавшиеся со всех концов города зомби, осторожные, покачивающиеся из стороны в сторону, по-кошачьи пригнувшиеся, словно готовились к прыжку, разделились на отряды и двинулись к центру города.

Там они схватились — это омерзительное месиво мёртвых тел. Они буквально разрывали друг друга, сдирая друг с друга кожу, из-под которой не текла кровь, выбивая пустые глаза, с треском ломая кости. Но мёртвые не падали — они уже не могли умереть. Охваченные ужасом зеваки, застыв, следили за этим чудовищным сражением. С небес неслись звуки, подобные грохоту барабанов, — Орчер хохотал, его контуры трепетали, озаряя битву лучами голубого света. Затем, вытянувшись над сражающимися мертвецами, сияющие ленты коснулись их, опутали, смяли в ком, сдавливая плоть, как будто некий гигантский скульптор работал с глиной. Теперь уже вместо мёртвых тел друг на друга надвигались безглавые гиганты. Светящиеся щупальца Орчера опять потянулись к ним. И снова они смешивали, мяли эту жуткую глину, превращая её в многоруких и многоногих монстров. Башнеподобные, громоздкие монстры, раскачиваясь и задевая стены домов, двинулись друг на друга, сцепились, и вновь слепящие пальцы света коснулись их. И вот, сминая дома, как бумажные коробки, титаны, возникшие от прикосновения пламени, двинулись по городу в поисках противника. И они нашли его. Сжав мириады кулаков, сгребая в пригоршни кирпичи разрушенных стен, отрывая и отшвыривая конечности друг друга, могучие тени начали новую битву.

Орчер хохотал. Первый удар напоминал звук лопнувшего барабана. Столкнувшись, гиганты слились в одно большое чудовище, уже ничем не напоминавшее человека, — это была многорукая и многоногая паукообразная тварь. Аккуратно перемещая конечность за конечностью, стараясь не задеть встречные дома, она медленно двинулась в сторону моря.

Добравшись до гавани, чудовище, не медля ни минуты, вошло в воду, подняв высокую волну, и направилось прямиком к корфским кораблям.

Схватив один из них, гигантская тварь сжала его и, отбросив остатки в море, ринулась к двум другим и раздавила их, как орехи, друг о друга. Так, продвигаясь от корабля к кораблю, размеренно шевеля лапами, чудовище одно за другим разгромило все корфские суда.

Улицы опустели. Все люди давным-давно попрятались по домам и, онемев от страха, с широко раскрытыми глазами на бескровных лицах, дрожа слушали громовые восклицания Орчера.

— Я хочу отправить это создание через море на Корф. Пусть оно там повторит свои подвиги!

Сивара упала в обморок. Обессилевший Джен, прислонясь к камню, смотрел, как голубое свечение, оторвавшись от дворца, зависло над морем.

— Я ещё не закончил! — Музыка Орчера звучала угрожающе. — Я научу вас воевать! — Его тень приобрела почти человеческие очертания, и теперь казалось, что в небе замер колосс из голубого света. Он поднял руку, и из закружившихся над ней облаков, словно подхваченных смерчем, посыпались светящиеся голубые шары. Орчер жонглировал ими, и громовые раскаты рассыпались над городом и холмами. Он выбросил светящиеся нити, сплёл их в паутину, протянул через облака, созидая языки корчащегося пламени. Соединяя их один с другим, он быстро соткал мучительно великолепный город из голубого огня, и водопадом звуков обрушился на Жолайсу его голос:

— Вы, мельчайшие… Воевать захотели! А это вы сделать можете? А это? А это? Тогда что же хорошего сделали ваши воины? Они только отняли у вас время и силы. Вы все могли бы стать подобными мне. Вы хотели власти, но что стоит ваша власть в сравнении с моей? Вы, попусту растрачивающие своё время, можете сразить меня? Попробуйте. Кто-нибудь один или вместе… Ведь вы обожаете сражения!

Его огненный город задрожал, распадаясь, светящиеся шары рассыпались по всему небу. И вдруг начался дождь. Огромные капли разбивались о землю возле принцессы и Джена; вскоре весь город укрыла беспокойная пелена дождя. Сивара и Джен вскочили.

Промокшая одежда хлопала на резком ветру, дождь перешёл в мощный ливень. Зловещее сияние уходило за море. Принцесса прокричала что-то, однако сквозь завывания урагана он ни слова не разобрал. Тогда она схватила Джена за руку и, сопротивляясь бешеным порывам ветра, потащила его в сторону дворца. Загрохотал гром. Люди, словно тени, притихли за спасительными стенами дворца. Среди них был и Эрлих. Завидя вошедших, вояка бросился со всех ног к ним:

— Прекратите магию! Остановите! Уведите чудовище от Корфа! Мы согласны на мир! Мир на любых условиях!

Джен покачал головой:

— Это не магия. Здесь уж мы ничего поделать не можем.

Сивара пересекла просторный зал и вошла в комнату, пол которой был покрыт полированными керамическими плитками. Все окна были выбиты ветром, занавеси летали, как танцующие привидения, озаряемые время от времени ослепительными вспышками.

Укрывшись от ветра в углу, они в молчаливом ожидании смотрели на море. Орчер возвращался; он не обращал внимания на шаровые молнии, отмахиваясь от них, как от назойливых насекомых. Море поседело от пены.

— Остановите! Остановите это! Мы сделаем всё, что хотите, только пусть это прекратится! — Обезумевший от страха Эрлих пал перед ними на колени, зажав уши руками. Сивара и Джен даже не посмотрели на него. Их взгляды были прикованы к гороподобным валам, обрушивающимся на побережье.

ГЛАВА XVII

Орчер ушёл. Ураган прекратился. В Нанихе воцарился мир. Люди выбирались из укрытий, молча поглядывая на разрушения вокруг, на обломки кораблей, заполнявшие гавань.

Галера Сивары между тем дрейфовала неподалёку цела и невредима. Казалось невероятным, что кораблю удалось избежать гнева мстительного орчеровского монстра и губительных ударов разбушевавшихся волн.

Люди бродили по городу как неприкаянные, словно внезапно оказавшись в каком-то странном месте и при странных, непостижимых обстоятельствах. Они молча исподлобья посматривали друг на друга, но, встретившись взглядами, вздрагивали и спешили отвернуться. В словах ни у кого не было нужды — все мысли читались во взглядах.

Так выглядели не только нанихцы — в городе осталось немало бывших воинов славной победоносной армии Корфа. Притихшие, голодные, они ютились по ночам в пустых домах, а днём сидели на берегу, глядя в морскую даль, или шныряли по городу в поисках пищи.

В один из таких дней несколько корфян ввалились в дом, где женщина кормила обедом своих маленьких детей. Изголодавшиеся, обросшие щетиной молодцы схватили со стола хлеб и бросились к двери, напугав ребятню и перевернув впопыхах все стулья. Однако добрая горожанка вовсе не разгневалась, как можно было ожидать, а, мягко улыбнувшись, произнесла:

— Вы могли бы попросить — мы бы поделились. Разве после того, что с вами произошло, вы по-прежнему думаете, что можете врываться в дом и брать всё, что захотите?

Налётчики потупились, пристыженные, вернулись к столу, положили все обратно и покинули этот дом.

На улице они встретили других корфян, промышлявших подобным же образом. Посовещавшись, воины в конце концов решили направиться ко дворцу принцессы.

Местные жители, изредка встречавшиеся на улицах, угрюмо смотрели им вслед; какой-то старик не выдержал и спросил, куда же теперь направляется толпа, горе-победителей.

— Ко дворцу вашей принцессы, — ответил один из них. — Домой мы вернуться не можем, а есть нам всё-таки что-то нужно.

— Ах вы корфские псы! — горько рассмеялся престарелый горожанин. — Каково быть побеждёнными? Почему наша принцесса должна теперь заботиться о вас? Страдайте, умирайте.

Эта краткая отповедь заставила нескольких солдат замереть с ненавистью в глазах. Внезапно солнце прикрыло небольшое облако, и все они — и нанихцы, и корфяне, — неосознанно, с перекошенными от ужаса лицами, запрокинули головы. Но это был не Орчер, а всего лишь маленькое глупое облачко. Переждав несколько минут, нанихский житель смущённо поправился:

— Простите меня. Приходите в мой дом. У нас есть немного еды. Я скажу соседям, они тоже не откажут вам в пище. — Корфяне молча склонили головы и побрели своей дорогой.

Горожане не могли похоронить или оплакать своих убитых: всех мёртвых Орчер смешал в последнее безумное творение — улицы были чисты от трупов, и только доски, осколки камней да вывороченные двери и рамы напоминали о произошедших здесь совсем недавно кровавых событиях.

Во дворце шли переговоры. Собравшиеся вокруг стола министры Наниха, принцесса и Джен выслушивали Дана и Эрлиха, которые, нервно поигрывая перьями и пузырьками чернил, сбивчиво излагали свои новые предложения.

— Мы предлагаем иметь двух королей: одного здесь, другого на Корфе, — медленно, с расстановкой говорил Дан. — Они могут править попеременно — год у нас, год в Нанихе, тогда для возникновения разногласий между странами не остаётся почти никаких шансов.

— Зачем вообще короли? — спросил Джен. — Почему бы не отдать власть тем, кого предложат сами люди? Хотя бы на короткое время. Если власть попадёт в ненадёжные руки — вся ответственность ляжет на народ. И зачем два королевства? Почему не два штата одной страны?

Собравшиеся понимающе закивали, соглашаясь с ним. Тут вбежал слуга и крикнул с порога:

— Там много народу. Они поднимаются по холму и вот-вот достигнут дворцового сада! Они что-то кричат и размахивают руками. Похоже, это корфяне…

— Они что, забыли Орчера? — Принцесса поднялась и прошествовала в другую комнату, балкон которой выходил в сад. Оттуда все смогли увидеть толпу приближающихся корфян. На их лицах не было гнева — напротив, они светились радостью. Вскоре можно было разобрать и выкрики:

— Корф восстал! Корф восстал! — Люди остановились, войдя в сад, и только трое воинов прошли во дворец.

Принцесса возвратилась к заваленному бумагами столу.

— Да, это так, — Корф восстал, — заявил один из вошедших вместо приветствия. Он нервно оглядывался, по-видимому оробев от окружающего великолепия. Мы только что оттуда. Чудовище появилось там, уничтожило и сожгло полгорода. — Он побледнел от тяжких воспоминаний, прижал руки к вискам. — Ваш магический монстр, принцесса, заставил многих из нас по-новому взглянуть на жизнь. И мы восстали против господ. Ваша магия сильнее. Мы хотим служить вам.

Сивара улыбнулась и легко коснулась плеча Джена.

— А мы тут как раз обсуждаем вопросы нового управления. Вы голодны? Устали? Нет? Тогда присаживайтесь и будем думать вместе.

Бледный посланник корфян оглядел лица присутствующих Его губы презрительно скривились, когда он увидел Дана и Эрлиха.

— Мы уже не те, что были раньше. — Дан облизнул сухие губы. — Нам не нужна власть. Теперь мы, как и ты, — часть народа… — Он улыбнулся и протянул руку. — На выборах наш голос будет значить столько же, сколько и твой.

Посланник обновлённого Корфа, чуть поколебавшись, пожал протянутую руку, затем подошёл к креслу, предложенному ему Сиварой, и робко присел на самый край, нервно поглядывая на замысловатую резьбу подлокотников. Дан тоже вернулся на место.

— Продолжим? — Сивара изучала поданную посланником петицию.

Украшавшие ночной город огни раскачивались на протянутых поперёк улиц проволоках. Тёмные улицы были заполнены людьми. То здесь, то там мелькали вывески: «Голосуем здесь». Мрачные, недружелюбные люди молча расступались перед Джеком и Сиварой, шедшими рука об руку по тёмным и необычайно шумным для такого времени суток улицам.

Едва наши герои переступили порог одного из избирательных участков, как народ, собравшийся там, приутих и так же, как на улице до этого, расступился, давая им дорогу. Словно чёрный ангел смерти пролетел над ещё мгновение назад веселившейся, шумной толпой.

— Они боятся нас. — Сивара мрачнела с каждым шагом. — Джен, прошлое никогда не вернётся. Не быть мне прежней любимой принцессой для своего народа… — Они покинули зал, и вновь их появление на улице остановило веселье.

— Поспешим во дворец, к Йанаку!

Сидя в глубоком кресле, морской кудесник задумчиво лепил из глины странного вида фигуры, которые, в отличие от его предыдущих творений, явно предназначались не для танцев. Они были похожи на мосты с тремя парами опор и широкими перемычками; длинные — около тридцати футов, да ещё снабжённые шестью парами рук каждая, — эти штуковины производили жутковатое впечатление.

— Йанак, что вы делаете?

— Это будет вместо гребцов на корабле, когда я отправлюсь на свой островок. — Глаза чудища были полны печали, а лицо — мрачнее тучи. — Не могу я здесь больше. Я надеялся, что обрету друзей, что наконец-то буду счастлив, избавлюсь от одиночества и скуки. Но люди ненавидят меня. Им кажется, что я несу зло! Кроме вас, я никому здесь не нужен. — Йанак счистил глину с пальцев и рассеянно взглянул на Джена и Сивару: — Послушайте, а почему бы вам не присоединиться ко мне? Сивара, после сегодняшней ночи вы, считай, не принцесса. Сможете вы жить, как остальные женщины, — в заботах о доме, о муже?

— Почему бы и нет? — рассмеялась Сивара, обнимая Джена.

— Потому. Потому что вас всегда будут считать чужаками.

— Но мы можем поселиться в каком-нибудь тихом уголке, где нас никто не знает, — заметил Джен.

— Не-ет, милый, — покачала головой Сивара, — меня здесь знают все. Впрочем, — с сомнением добавила она, — можно уехать на Корф... — Однако было ясно, что такая перспектива никого не прельщает.

Через несколько дней их посетила группа сановников.

— Мы представляем интересы народа, — начал один из них, кланяясь принцессе с подобающим её бывшему титулу почтением. — Вы много сделали для Наниха, это действительно так, но теперь пришло время сделать ещё больше — уходите.

Сивара с Джеком переглянулись.

— Уходите, — повторил сановник, — ваше присутствие здесь теперь неуместно. Вы сделали всех нас, как бы это сказать… самосознательными. Мы хотим управлять страной по-новому. Но люди опасаются, что, устав от новых условий жизни, от неизбежных трудностей, вы снова призовёте ваших магических монстров, однако теперь уже против нас. Только покинув великий остров, вы сможете подтвердить свою преданность ему.

— Они, пожалуй, правы, — повернулась Сивара к Джену. Тот растерянно потирал раненую щеку. — Может, нам уйти вместе с Йанаком? Помнишь его чудесный садик? Мне кажется, что, выращивая там цветы, мы бы вполне могли быть счастливы. — Она обернулась к сановникам: — Вы дадите мне галеру?

Те кратко посовещались, и главный из них кивнул.

— В таком случае, как только Йанак соберётся, мы отбудем.

Оставшись с Дженом наедине, принцесса подняла руки:

— Смотри, они действительно правы. Мы не можем оставаться.

На кончиках её тонких пальцев, мерно поблёскивая, сияли голубые огоньки.

Джен не ответил, но тоже поднял свою руку. Она сияла.

Галера покачивалась в восстановленном доке. Все улицы и набережную усеял народ, высыпавший провожать свою принцессу. Но когда из дворцовых ворот вышли и двинулись к гавани по булыжной мостовой три мостообразных чудища, люди испуганно отпрянули, их лица опять помрачнели.

Наверху одного из сооружений восседал Йанак и, казалось, спал. На самом деле, погруженный в транс морской кудесник управлял своими глиняными творениями. За монстрами следовали Сивара с Дженом, слуги, нагруженные припасами, и, в некотором отдалении от кавалькады, полиция нового режима.

Забравшись на корабль, йанакские создания расположились вдоль скамьи гребцов и как-то смешно, угловато схватились огромными ручищами за вёсла. Джен тем временем направился к штурвалу, а Йанак, как всегда, расположился у своей любимой фок-мачты. Канат был перерублен, судно оттолкнули от причала, и оно, чуть кренясь, развернулось к выходу из гавани. Прощальных криков не было, как не было и добрых пожеланий и машущих рук, только тишина и угрюмые лица оставались позади набиравшего скорость корабля. Сивара с грустью посмотрела назад.

Джен подошёл к ней и, крепко обняв, прижал к себе.

— Мы будем счастливы на островке, — негромко сказал он. — Тебе кажется это концом? Да, возможно, это конец дружбы, человеческого тепла… Но, Сивара, это — только начало для нас! — Джен поднял вверх руку — кончики его пальцев были озарены голубым огнём.

Принцесса понимающе улыбнулась:

— Ну и что хорошего? Одиночество, старость и единственное занятие — забавляться куклами, как Йанак.

— Нет. Вспомни, что говорил нам Орчер в храме… Всё будет принадлежать нам, если мы захотим учиться. А мы захотим, мы будем познавать этот прекрасный мир. И однажды мы покинем наш остров. Освободившиеся от тел, вольные пересекать космос с быстротой молнии, вольные создавать и разрушать, подобно богам…

— И, возможно, бессмертные, как Йанак, — почти весело сказала она, — печаль, растворившись, исчезла с её лица.

Весла ритмично поднимались и опускались в воду, корабль уходил всё дальше в море. Оставшимся на берегу он уже виделся тёмной точкой… Но вот и эта точка, побледнев, растаяла.