Annotation

Клим умеет плести кружево из металла, создавая в своей кузнице настоящие произведения искусства, и долгое время именно работа составляла главный смысл его жизни. Но встреча с Полиной показала ему, что бывает и другая жизнь. Эта девушка похожа на каплю живительной росы – такая же прекрасная и чистая. Неудивительно, что она вскружила голову суровому кузнецу с первого мига встречи, а волшебная ночь на Ивана Купалу закружила их в своем хороводе, зажгла в сердцах яркое пламя.

Татьяна Алюшина

Татьяна Алюшина
Чудо купальской ночи

© Алюшина Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Клим всякий раз радовался, когда приезжал сюда. Ему нравился этот удивительный, странноватый дом необычной планировки: с разными уровнями крыш и разной этажностью корпусов, словно перетекающих один в другой, создавая квадрат с двумя арками противоположных въездов, в так называемом тихом центре Москвы – памятник архитектуры, ну не самой древней – всего лишь начало двадцатого века, – но бесспорно памятник. Нравилось, как качественно и профессионально отреставрировали это здание, и особо радовал его уютный, закрытый со всех сторон от шума и суеты огромного города охраняемый двор.

В любое время суток машины в этом дворе практически не парковались, единицы – и то в основном днем, а потому что жили в этом непростом домике люди сплошь сознательные и ставили свои любимые авто в ближайшем подземном гараже, чтобы не создавать друг другу неудобства и не загромождать обзор на красивый двор и маленький зеленый скверик в центре него. Бывает и так в наше время, уж поверьте.

А посторонние въехать и поставить машину во дворе не имели возможности, в связи с серьезной охраной территории, которую не забывали проверять и поддерживать на добровольных, так сказать, началах особо бдительные жильцы, в ряды которых входили в основном боевые въедливые старушки из числа жен бывших номенклатурных работников высшего звена.

Клим хоть и являлся по сути посторонним и в данном жилищном анклаве не проживал, мало того, не проживал здесь никто и из числа его родственников, но и совсем уж в чужих тоже не числился, по той простой причине, что имел индивидуальный пропуск на въезд, дававший право в любое время дня и ночи заезжать в эту благодать центральную и оставлять здесь свою машину.

А вот потому что надо иметь хорошие знакомства даже в таких исторических местах. Правильнее, наверное, сказать: особенно в таких местах. Клим, например, таковых знакомых имел – замечательную женщину, талантливого дизайнера Алину Глаумову, с которой они вот уже несколько лет успешно сотрудничают. Ну а поскольку приходилось частенько «заседать» по рабочим вопросам у нее дома, Алина и снабдила Клима заветным пропуском на закрытую территорию памятника культуры и архитектурного искусства.

Вот и сейчас, медленно проезжая к нужному подъезду, он с удовольствием отмечал тишину двора, отрезанного от шума центра закрытой планировкой здания, смотрел на зеленый островок скверика, женщин с колясками и без, сидевших на лавочках, играющих детишек, и эта картинка, как бывало всякий раз, когда он приезжал сюда, настраивала на спокойствие и неспешность.

Наверное, благодаря этому, каждый раз возникающему здесь состоянию умиротворения и мимолетной душевной приятности посреди загруженного делами, встречами и решениями напряженного рабочего дня Клим и обратил особое внимание на девушку, идущую по тротуару как раз мимо того места, где собрался припарковать машину.

Походка ее была легкой, стремительной и при этом какой-то веселой, что ли, – без напряжения в теле, в движениях. Длинная, широкая шелковая юбка, закрывавшая даже щиколотки, при каждом шаге девушки струилась и закручивалась вокруг стройных ножек, очерчивая умопомрачительной красоты и формы попку, обозревать которую тактично не мешала короткая, до талии курточка, по середине которой протекала густая темно-русая коса, заканчивавшаяся вот как раз у начала умопомрачительных ягодичек и раскачивавшаяся над ними из стороны в сторону при движении хозяйки.

Клим даже притормозил, залюбовавшись этим видением. Ему очень импонировала новая мода на длинные юбки и платья. Казалось, что в них женщины становятся иными, барышнями – загадочными, утонченными, гораздо более недоступными, у них даже походка меняется, появляется плавность движений, манер, а эта милая необходимость так элегантно приподнимать ручкой подол при ходьбе по ступенькам – и уже совсем как-то по-иному ты к ней, а она к тебе. В мужчине просыпается гораздо больше охотничьих инстинктов и фантазий – ножек не видно, и приходится додумывать, какие они там. И обращать более пристальное внимание на девичьи щиколотки, почти позабытые современными мужчинами из-за слишком щедрой женской телесной открытости, и становится понятно, почему их красоту так воспевал «наше все» – Пушкин.

Клим вдруг отметил, что девушка поворачивает именно к тому подъезду, в который он направлялся, и подумал: может, догнать? Ведь интересно же! Тыл девушки оценил по самому высокому разряду, любопытно же, что там с фасадом. Но ей уже ответили по домофону, и, открыв двери, девушка скрылась в подъезде. А Клим быстро прикинул: припарковаться, выйти из машины, дойти до подъезда, не-а, не успеет – лифты в этом доме, невзирая на его приличный возраст, вполне современные и ездят быстро и исправно.

Не успеет. А бежать, торопиться – это вообще история не про него. Клим с младенчества не суетился и не производил лишних, ненужных, торопыжно-суетных телодвижений, если не требовали особые обстоятельства. Спокойный, уверенный в себе, выверявший свои решения, он все делал неспешно, вдумчиво, но споро – «с толком и расстановкой», как говаривала его бабушка.

Ну вот бежать за девушкой и не станет, думал Клим, входя в подъезд и вызывая лифт. И все же небольшое недовольство таким решением оставалось. А потому, что все стояла перед его мысленным взором эта прямая спинка, заканчивающаяся высокой кругленькой попкой и весело подпрыгивающий над ней кончик густой длиной девичьей косы.

Ну нет так нет, что ж теперь. На других девушек полюбуется – отпустил он мимолетное происшествие.

– Поленька! Привет, дорогая! – открыв дверь, обрадовалась ей Алина.

– Здравствуй, Алиночка! – Перешагнув порог, она попала в теплые объятия дизайнера.

Недолго пообнимавшись, Полина отстранилась, сняла с плеча и кинула на пуфик у столика свою сумку, привычно достала тапочки с рисунком, стилизованным под гжель, которые Алина купила лично для нее, как, впрочем, покупала индивидуальные тапочки для каждого из своих постоянных гостей, скинула мокасины, переобулась и принялась быстро пояснять ситуацию:

– Потенциальный заказчик, с которым я должна была сегодня встречаться, перепутал что-то там со временем и перенес встречу на другой день, и я решила, что приду к тебе пораньше, а если ты занята, тихонько посижу, подожду… – но была остановлена восклицанием Алины.

– Полька, ты что за красотищу такую сотворила! – схватив сумку гостьи, рассматривала и восхищалась Алина. – Господи, какая обалденная работа! Потрясно!

Сумка и вправду удалась на диво – вместительная, скроенная таким образом, что две широкие ручки являлись одним общим полотном. Выполнена она была из грубой ткани, практически из дерюги, сверху которой находились ажурные кружева, вывязанные крючком. И это сочетание грубой ткани и нежных кружев яркой расцветки с плетением цветов, птиц, деревьев было неожиданно, но смотрелось просто потрясающе! И вызывало желание завороженно рассматривать этот сказочный узор, подержать в руках и примерить на себя.

Что Алина тут же и сделала, повесив сумку на плечо и рассматривая себя в большое зеркало прихожей. Сняла с плеча, отодвинула на вытянутые руки, покрутила так и эдак, посмотрела и восхитилась:

– Полинка! Ну какая это красота!! Каждый раз поражаюсь, ну как тебе такое удается, как ты это придумываешь? Просто чудо какое-то! Ты волшебница, вот признайся!

– Мне просто понадобилась новая большая сумка! – засмеялась Полина.

– Просто понадобилась… – поворчала, передразнив ее, Алина, осторожно укладывая сумку обратно на пуфик, не в силах сразу оторвать от нее взгляда и тяжко вздыхая, – и ты решила создать очередной шедевр!

– Мне она тоже нравится, – посмеивалась гостья.

– Просто нравится! – возмущенно всплеснула руками дизайнер. – Да выставочная вещь, произведение искусства, а ей просто нравится!

– Ну, она большая, я в ней карманы предусмотрела нужные, и в ней удобно вязанье носить, ну и украсила немножко! – пожала плечиками, улыбаясь, Полина.

– Кошмар! Я с тобой с ума сойду! Украсила она немножко! Версаль! Эрмитаж! – театрально преувеличенно возмущалась хозяйка и, приобняв одной рукой гостью за плечи, еще разок тяжко вздохнула: – Вот все вы такие, творцы: наделаете вещей чудесных и как ни в чем не бывало ими пользуетесь, словно это барахло какое дешевое, а мы завидуй! Пошли, что ли, от расстройства чай пить?

– А ты у нас кто? – звонко рассмеялась Полина. – Тоже творец еще тот! Вон какую красотень делаешь, – девушка повела рукой, показывая на квартиру. – А потом в этом Версале с Эрмитажем и живешь, на зависть всем!

– Ладно, – усмехнулась хозяйка – Понарасхваливали друг друга в удовольствие и хватит. – И, не удержавшись, все ж таки добавила: – Но сумка классная! Шик! И заметь, я не прошу такую же, хотя страшно хочется, но ведь знаю, что тут же примешься стараться-расстараться, а ты мне сейчас для проекта позарез нужна. Ну что, чай-то будешь?

– Буду, – веселым колокольчиком посмеивалась Полина и вспомнила: – Ой, да я же картофельники принесла, утром делала как раз для тебя к чаю!

– Полинка! – громко застонала Алина. – Ты что вытворяешь?! А моя фигура?! А последнее честное слово, данное себе, больше не объедаться и сесть на диету?

– Переживет твоя фигура вместе с диетой, – отмахнулась Полина, доставая из сумки плоский большой контейнер. – К тому же они совсем легкие.

– Да знаю я твои «легкие» штучки! – махнула безнадежно рукой дизайнер. – Вкуснотища страшная, налопаешься так, что потом ни дышать, ни ползать не можешь. И «пока» стройности! – и потянула гостью за локоток в сторону кухни: – Ну, идем скорее твои вкусняшки есть.

Хозяйка принялась накрывать стол, поставив на плиту воду в эмалированной кастрюльке, – Полина не признавала кипяток из электрических чайников, поэтому Алина всегда к приходу Поли кипятила воду только на плите, а потом заваривала пахучий чай с неимоверно душистыми травками, которыми снабжала ее Полина, в большом пузатом английском фарфоровом чайнике. Который и приготовила, поставив рядом с плитой, и, не удержавшись, схватила-таки маленький пирожочек, съела и закатила глаза от избытка восторженных чувств и ощущений, но вдруг задумалась, что-то вспомнив, свела брови и требовательно поинтересовалась:

– Так я не поняла, что ты там начала говорить о каком-то заказчике?

– Ну, мне предложили интересный заказ. Только пока по телефону, – призналась Полина. – Подробности мы еще не обсуждали.

– Поля, – сразу сделавшись строгой, села за стол напротив нее Алина, – я твой основной заказчик, и у нас большой проект.

– Конечно, – улыбнулась ей обезоруживающей улыбкой девушка, – но я все успею в срок, ты же знаешь.

– Знаю! – недовольно кивнула Алина. – И что ночами спать практически не будешь, работая до глюков перед глазами и временной слепоты, и вкалывать без выходных и передыху. Тебе зачем это надо? Вот закончим проект, и бери сколько хочешь заказов!

– Ну так, – замялась неопределенно Полина, – и фурнитура, и материалы все закончились почти… Есть и еще кое-что…

– Что? – Хозяйка участливо положила руку на ее ладошку, придвинулась ближе и заглянула в лицо: – Снова мама?

– И это тоже, – усмехнулась невесело девушка.

– Что на этот раз? – сочувственно поинтересовалась Алина.

Ответить Поля не успела, что сильно ее порадовало, – неприятный разговор как нельзя вовремя перебил звонок в дверь.

– О! – поднялась со стула Алина. – Еще один творец пришел. Гость жданный и желанный.

– Я, конечно, не вовремя, – забеспокоилась гостья. – Давай в комнате тихонечко посижу, поработаю, а может, пойду погуляю, пока ты занята?

– Не хватало еще этого! – отмахнулась хозяйка. – Во-первых, он тоже с нами по этому проекту работает, а во-вторых, давно хотела вас познакомить, да как-то все не получалось.

– Зачем знакомить? – настороженно спросила Поля.

– Так надо, – рассмеялась Алина и вышла из кухни.

Поля легонько вздохнула, встала и принялась хозяйничать – раскладывать маленькие пирожочки картофельников на большое блюдо, уже приготовленное и выставленное для этой цели хозяйкой на столешницу.

За четыре года их сотрудничества Полина не просто прониклась глубочайшим восхищением силой и мощью таланта художника и дизайнера, она по-настоящему уважала и любила Алину, которая стала ей почти подругой. Во всяком случае, отношения у них сложились теплые и дружеские, при этом Поля всегда четко помнила о том, что Алина является ее самым крупным заказчиком и самым главным плательщиком. Увы, но данный факт не мог служить поводом для совсем уж тесного дружеского сближения.

Полине невероятно нравилось все, что делала Алина, – ее потрясающие проекты, придумки, идеи. Перед тем как сдать заказчикам работу, дизайнер устраивала для Полины экскурсию по объекту, чтобы она могла увидеть картину целиком, вместе с работами, которые сама сделала для этого проекта. И каждый раз девушка поражалась до глубины души тому, как и что получилось, и дивилась невероятно – ну как это можно было все держать в голове в полном объеме и законченном виде со всеми деталями, детальками, штучками и декором!

Она часто вспоминала, как они с Алиной встретились.

Зарабатывать деньги Полина Юдина начала еще подростком. Первые честные трудовые денежки она получила в четырнадцать лет, выполнив заказ для бабушкиной знакомой. Бабуля к тому времени стала плоховато видеть, но самое главное – потеряла интерес к вязанию: да надоело ей, и все! Всю жизнь рукодельничала и в удовольствие, и для семьи, и для неплохого приработка, но сколько же можно. Ну вот надоело! А внучку многому обучила, передала секреты и знания, да та оказалась похлеще и куда талантливей бабушки в этом деле – вязала, как из пулемета строчила, – быстрехонько да легохонько. И любой узор у нее сразу получался, да так гладко выходил, словно не руками, а на машинке вязали, загляденье.

А тут пристала как-то одна давняя знакомая к Анне Викторовне по старой памяти: свяжи, мол, да свяжи юбку для моей невестки, хочу ей на день рождения такой подарок преподнести; знаю, какие великолепные вещи ты делаешь, а невестка у меня фасонистая, любит красиво одеваться. Бабушка отмахивалась, а однажды от назойливости чужой возьми да скажи: вон Полина свяжет, только заплатишь ей сполна. Женщина и согласилась.

Юбка вышла шикарная! Просто отпад! К тому же как раз во всех известных домах мод в этом сезоне оказались самым писком моды, главным трендом вязанные вручную изделия.

Заказы от знакомых и коллег той невестки посыпались на девочку сплошным потоком. Папа этот поток притормозил так по-серьезному, напомнив и Полине, и заказчицам, что ребенку вообще-то учиться надо, у нее впереди выпускные классы, но и запрещать строго не стал. Сказал: если очень хочешь, вяжи, конечно, но рассчитай правильно свои силы и каждодневную занятость, не забывая и про отдых. А ей вязание как раз и в радость, и в отдых было.

Вот так, с той «невесткиной» юбки, все и началось.

Всегда находились заказчики. Полинины работы продавались, где бы и как бы она их ни представляла и ни выставляла. Но помог действительному серьезному продвижению, рывку, можно сказать, случай, основанный на бабушкиной былой славе известной вязальщицы.

Большой интересный заказ пришел от внука некогда близкой подруги Анны Викторовны, почти олигарха. Может, и не олигарха, но, во всяком случае, внучок вырос и стал весьма обеспеченным человеком и, что самое важное, с нежностью вспоминал свои детские вещички, которые вязала для него подруга бабушки по заказу его родителей. Вот, видимо, счастливое детство в удобных, уютных и стильных вещичках и напомнило о себе, когда у него самого родился ребенок. Хочу исключительно индивидуальные вещи для сынка, решил дядька и обратился к бабушке. И докатилось это пожелание по цепочке до Полины.

Ну вот, а жена этого почти олигарха оказалась не просто моделькой какой с амбициями, а женщиной умной, искусствоведом по образованию и с большими знакомствами. И ей так понравились вещички, изготовленные Полиной, что она мало того что скупила большую их часть, помимо, разумеется, детских вещичек ее сынишки, но и настояла на том, чтобы Поля поучаствовала в престижной художественной выставке, и сама договорилась с директором известного салона о том, что Полинины работы станут выставлять и продавать там.

Как говорится, большое вам за это творческое мерси!

Да потому что именно с этого момента Поля стала зарабатывать действительно серьезные деньги, и с каждым годом все больше и больше. Правда, пришлось несколько лет, пока олигарх с женой-искусствоведом не уехали жить в Англию, обвязывать всю семью этой благодетельницы и отдавать почти за бесценок свои художественные изделия – закон-то мышеловки никто не отменял, как и законы богатых людей, обожающих наживаться на менее богатых. Но и бог с ними, Полину это нисколько не задевало.

Вот именно в этом художественном салоне и увидела Алина ее работы – две картины, вышитые крестом шелковыми нитями, вязанную крючком круглую скатерть и вязанный шелком букет роз. Она купила все сразу, совершенно обалдев от этих вещей, и выудила каким-то невероятным образом из директора салона координаты Полины – каким, не признается до сих пор. Хоть пытай.

Директор-то одного из известных салонов, разумеется, мужик тертый и прекрасно понимал, что может потерять художника, произведения которого никогда не залеживались и продавались как горячие пирожки. Даже образовалась некая группа покупателей, которые ждали новых поступлений – именно Полиных изделий и всегда их разбирали. Била Алина его, что ли, там, раз он раскололся?

Почему-то Полина очень четко, в деталях запомнила первую встречу с Алиной. Прежде чем отправиться на это деловое рандеву, она прочитала о дизайнере Глаумовой все, что смогла найти в Интернете и в специальных журналах, и сильно впечатлилась, даже сомневалась, какое у них может получиться сотрудничество: Глаумова – это имя, она даже в Европе интерьеры делала, хотя там своих дизайнеров завались, а вот поди ж ты, приглашала. А на родине так и вовсе с такими клиентами работает, что ой-ей-ей! И что Полина? Студентка двадцати лет, ну здорово вяжет-вышивает. А потом подумала: вообще-то это знаменитая Алина Глаумова меня разыскивала и настаивала на встрече, значит, чего-то стою! Помедитировала так немножко, взбодрилась и пошла!

И зря она трепыхалась душевно!

Они договорились встретиться в известной кофейне и отчего-то сразу друг друга узнали, хотя обе в предварительном телефонном разговоре забыли описать, как выглядят.

– Я Алина, – представилась женщина, сразу же безошибочно подойдя от входной двери к столику, за которым сидела Поля.

На женщину Полина засмотрелась – возраст не определить, лишь мудрые глаза выдают, что около сорока где-то. Энергичная, решительная, стремительная, невысокая и плотненькая, но полнота ей необычайно шла, совсем короткая стрижка, незаметный макияж, интересные большие серьги, явно авторской работы, колье на шее и кольца на пальцах в одной стилистике с серьгами и необыкновенный, яркий, но в то же время элегантный наряд.

Она Полину просто поразила! Очаровала и ошеломила напором.

Эта смелость наряда, кипучая энергия, удивительные темно-карие веселые глаза, улыбка и исходящая от нее мягкая деловитость.

– Поленька, – женщина приступила к делу, как только села за стол и сделала заказ тут же подошедшей официантке, – я хочу предложить вам сотрудничество, надеюсь, интересное для обеих. Но для начала спрошу: как вы делаете эти вышитые картины? Я такой технологии и такой ювелирной тонкости работы никогда не видела. А я видела, поверьте мне, многое.

– Это действительно особая, уникальная техника. Меня научила бабушка, а ей мастерство перешло от ее бабушки, которую обучила некая известная французская вышивальщица, – пояснила Полина и задорно улыбнулась. – Правда, этот факт в нашей семье стал почти легендой и оброс всяческими невероятными подробностями.

– Полина, у вас совершенно невероятная улыбка! – ошарашила прямым восхищением дизайнер.

– Да, мне говорили, – рассмеялась Поля.

– Извините, если обескуражила, со мной такое бывает, – усмехнулась в ответ женщина. – Ну так что там дальше про вышивку?

– Это очень трудная и кропотливая работа, – продолжила пояснения Поля. – Сначала необходимо найти нужную картинку, ведь такой трафарет никто не производит. Прабабушка моя, например, сама рисовала и переносила на ткань, бабуля перерисовывала контуры, а дальше вышивала по образцу. Ну а я нахожу то, что нравится, и отдаю в специальную студию, где мне распечатывают схему на нужной ткани. Вы, я так понимаю, купили современную мадонну и девушку с пионом?

– О да! – кивнула Алина. – Повесила на самое видное место и никому не отдам! Они великолепны.

– Спасибо, – улыбнулась похвале Полина. – Так вот, ткань, на которую наносится картина, должна быть тонкой, но плотной, нитки – специальный, очень тонкий шелк, я их во Франции заказываю в одном магазинчике. Иглы тоже особые и очень тонкие. Делать вышивку можно только при дневном свете, на специальных пяльцах. При искусственном свете оттенки нитей становятся другими и глаза сильно устают. Вот, пожалуй, и все.

– Да, не считая безумно кропотливой работы и усидчивости, – поддержала Алина. – А этот букет роз?

– Тоже шелковые нити, но плотные. Вывязываются отдельные детали очень тонкими спицами, потом стебли крепятся на каркас из толстой проволоки, а сам цветок собирается лист к листку. Это намного проще, чем вышивка.

– Ну да, – скептически заметила дизайнер и спросила: – А что вы еще делаете?

– Я вам покажу, – полезла в сумочку Полина, – специально взяла небольшой каталог своих работ.

– Я так понимаю, что есть еще и большой каталог? – уточнила Алина, принимая от Поли альбом с фотографиями.

– Есть, но он дома.

– Поля, вы занимаетесь только рукоделием или еще чем-то? – расспрашивала Алина, рассматривая фотографии.

– Учусь на третьем курсе Университета дизайна и технологий на факультете «Прикладное искусство и народные промыслы».

– Умница! – энергично похвалила Алина, решительно захлопнула альбом и заявила: – Поехали!

– Куда? – обескураженно поинтересовалась Полина.

– К вам домой. Покажете мне все каталоги, все свои работы, и я расскажу вам, что нас с вами ждет впереди.

– Что? – рассмеялась колокольчиком Полина.

– Интересная, насыщенная жизнь и большие дела!

Работа с Алиной оказалась и на самом деле интересной и очень насыщенной творчеством, познаванием нового.

Надо повториться, что дизайнером Алина Глаумова была не рядовым, а известным и занималась оформлением загородных домов, вилл и участков весьма обеспеченных людей. За эти четыре года Полине по ходу работы пришлось с огромной радостью и интересом изучать прикладное искусство и традиции разных народов и направлений. А потому, что заказчики дизайнера Глаумовой были разные, но все с большими претензиями, прилагавшимися к большим возможностям и деньгам, одни хотели хай-тек, другие стиль прованс, третьи арабский стиль с повторением гаремных помещений, четвертые русский боярский уклад, ну, сами понимаете.

Для одного клиента Алина воспроизводила стиль английской загородной усадьбы. Причем мужик совершенно маргинального вида среднерусской полосы, а поди ж ты, Англия ему понадобилась, наверное, Конан Дойла начитался сверх меры. Это так Алина выразилась, а Полине он показался нормальным дядькой, ну, с заморочками, а кто без них.

Алина с Полиной несколько раз в Англию ездили за счет заказчика и мебель там подбирали антикварную и фурнитуру разную, и чего только оттуда не навозили. Ну, и пледы Поля вязала, делала вышивку на многочисленных наволочках и пододеяльниках. И самое кропотливое – на чем только можно: вензеля и монограммы семейства.

И ей было так интересно, что хотелось все время узнавать еще и еще про Англию, про уклад жизни, традиции. Девушка находила в Интернете и на дисках записи лекций по культуре и традициям этой страны и слушала часами, пока работала. И так каждый раз!

Полина испытывала такую сильную жажду познавать что-то новое, окунаться в историю рукотворных вещей разных стран, что за эти годы выработала уже ряд привычек – как только Алина звала ее в новый заказ, она сразу же начинала глубокое изучение того стиля, в котором они собирались работать. И каждый раз погружалась туда, словно ухала с головой!

Университет за это время Поля окончила, два года назад, и не заметила даже как – вся находилась в работе, а экзамены сдавала, как песню пела, – легко и радостно. Красный диплом не получила из-за двух четверок, которые схлопотала по профильным предметам на втором курсе. Да и бог с ним, с красным. Хотя преподаватели предлагали пересдать. А зачем? Она и в институт-то особо не рвалась, ей в семнадцать лет казалось, она уже знает и умеет все, что ей надо в этой жизни, и деньги зарабатывает побольше родителей. На фига тогда эта учеба? Но мудрая бабушка Анна Викторовна настояла с помощью смеси легкой тирании, уговоров и намеков на свои нервы, которые нельзя теребить.

И, как всегда оказалась, права!

А потому что выяснилось: любительское рукоделие – дело, никто не спорит, хорошее, но если ты просто тупо вяжешь и вышиваешь и не знаешь технологии материалов, их сочетаемости и свойств, не знаешь истории и новшеств того, чем занимаешься, не знаешь, как можно сочетать и варьировать технологии, какие существуют новейшие достижения и материалы, не освоишь рисунок и композицию, дизайн и еще многое, необходимое действительно серьезному специалисту, – то так и останешься навсегда кофточки с пледиками вязать и продавать их за копейки.

За эти четыре года работы с Алиной Полина, считай, что еще один университет окончила, так каждый раз приходилось ей погружаться в историю других государств, в их искусство и промыслы. И объездить много стран, познавая их культуру, облазить невероятное количество блошиных рынков, магазинчиков, музеев и выставок.

Интересно! До щенячьего восторга!

Вот и сейчас у них новый проект, очень объемный, именно для Полины – средиземноморский! Кра-со-та!!

Люди хотят настоящего солнечного тепла, много света, много текстиля, вышивки, вязаний, даже плетение циновок будет! Так что ждет поездочка по Средиземноморью. Уже все продумано, куплено множество книг по укладу жизни в этом регионе, и лекции скачаны, и даже два диска документальных фильмов приобретены.

Ура! Работа! Какое счастье!

Поля улыбалась, думая об этом и немного предавшись воспоминаниям, чуть прислушиваясь к голосам, доносившимся из прихожей. Поставила в центр стола блюдо с угощением – сегодня рано утром встала и специально напекла для Алины. Ей всегда хотелось ее угостить, побаловать, настолько благодарным и преданным ценителем она была.

Алина обожала кулинарию Полины, всегда искренне восхищалась даже незамысловатой стряпне, поражаясь, как такое вообще можно сотворить. И каждый раз вспоминала, что пора на диету и не есть после скольких-то там, и вообще «где моя фигура», но все это были привычные стенания, не имеющие ничего общего с реальной жизнью, в которой Алина с удовольствием баловала себя вкусняшками, а уж Полиниными и подавно!

Вода в милой эмалированной кастрюльке почти закипела, и Полина поспешила снять – травки эти лучше не заваривать крутым кипятком, они многое теряют, нужно укутать ненадолго и дать потомиться, чем девушка и принялась заниматься. Обдала изнутри горячей водой чайник, выплеснула в раковину, насыпала смесь, залила и надела сверху «чайную бабу», которую сама и сделала для Алины года три назад, – симпатичную, веселую куклу, очень похожую на хозяйку квартиры. Даже прически у них были одинаковые – коротенькие стрижки жестких непослушных волос.

И повернулась к двери, краем глаза уловив там какое-то движение.

Незнакомый мужчина остановился на пороге, и с Полиной что-то случилось! Какая-то непостижимая тайна произошла с ней в этот момент – она смотрела на него, и казалось, что все вокруг провалилось куда-то. Было непонятно, почему Поля не может оторвать от него взгляда и откуда она его знает…

«О господи! – прошептал кто-то в ее голове и повторил, как молитву: – О господи!»

Еще двигаясь по коридору в кухню, Клим увидел девушку, стоявшую у столешницы, и сразу понял, что это та самая незнакомка, так понравившаяся ему со спины. И он заранее улыбнулся, радуясь такой неожиданной удаче и возможности все-таки узнать, как она выглядит в лицо и в полном комплекте, так сказать.

Клим шагнул в кухню, девушка повернулась…

И что-то случилось с ним.

Каким-то непостижимым образом все вокруг исчезло, и он видел только эту девушку, ее распахнувшиеся от удивления выразительные серые глаза, лицо, скорее образ, а не конкретные черты… Смотрел на нее и не мог пошевелиться.

«Замечательная, – подумал он, чувствуя, как внутри растекается незнакомое нежное тепло. – Я знал, что замечательная».

Они стояли и смотрели, смотрели друг на друга очень долго, бесконечность…

– Знакомьтесь! – вышла из-за спины мужчины и весело сказала Алина.

…А оказалось, прошли мгновения. Мир вернулся на место.

– Это Полина Юдина, наша прекрасная рукодельница, – указала хозяйка рукой на девушку и перевела ладошку на мужчину, – а это Клим Иванович Ставров, лучший в мире кузнец.

– Здравствуйте, – пролепетала Полина, улыбнулась и отвернулась к плите, не зная, куда деться от навалившегося смущения. – Я чай заварила.

– О! – порадовалась ничего не заметившая Алина. – Замечательно! Сейчас чай с пирожками пить будем! – Потом, резким движением сложив ладошки на груди, повернулась к мужчине и, закатив от восторга глазки, принялась нахваливать: – Клим, ты не представляешь, как она готовит! За Полину еду можно сто раз Родину продать! А за рыбник, который она делает, и просто умереть! От счастья! Я не шучу!

– По-моему, ты преувеличиваешь, – совсем засмущалась девушка.

– И вот нисколечко! Наоборот, словами передать вкусноту твоих шедевров невозможно! А вот лишиться разума от кайфа – вполне! – настаивала хозяйка.

А Клим улыбался, слушая Алину, и разглядывал девушку. Не очень высокая, нормального среднего роста, и фасад у нее оказался высший класс! Белая футболка с интересной вышивкой спереди обтягивала торс, демонстрируя во всей красе прекрасную грудь достойного размера, тонкую талию и высокую стройную шейку. Личико классического овала, красивые брови дугами, удивительные большие серые глаза, милый, немного вдернутый носик, полные губки и… обалденные ямочки на щечках, когда она улыбается, делавшие ее и задорной, и невероятно притягательной.

А еще, совсем уж позабытое, – настоящий румянец! Девушка смутилась, и от этого ее румянец из нежно-розового налился алым. И при этом она не переставала улыбаться.

«Какая девушка!» – все с тем же, затухающим уже понемногу нежным теплом внутри подумалось ему.

– Так! Давайте пить чай! – тем временем руководила Алина. Она на удивление споро сервировала стол тарелочками, чашками с блюдцами, выставив еще и вазочки с каким-то вареньем. – Тоже Поля готовила, – по ходу оповестила Клима хозяйка и настойчиво потребовала: – Да ты уже попробуй пирожок!

Клим неспешно сел на указанный стул, устроился за столом, подождал, пока Алина нальет ему чаю из большого английского чайника, положил себе на тарелочку два маленьких пирожочка…

– Их надо целиком класть в рот и раскусывать только там, – наблюдая за его действиями, подсказала Алина.

Клим последовал совету знающего человека, положил пирожок в рот и надкусил, даже скорее раздавил, таким нежным он оказался. И во рту случилась революция вкуса! Сначала взорвались какие-то кисло-сладкие маленькие шарики, и тут же эта субстанция перемешалась с удивительным нежнейшим картофельным пюре с непонятными, но очень классными вкусовыми оттенками. И вместе получилась ну просто бомба обалденного, невероятного вкуса!

– Очень вкусно, – проглотив и запив травяным настоем, сказал наконец Клим и улыбнулся, заметив, как смотрят на него обе женщины в ожидании оценки.

– Просто «очень вкусно»? – возмутилась всем своим видом Алина.

– Не просто «очень», ты права, – согласился Клим, – необыкновенно. Я такого в жизни не пробовал.

– Вот! – довольно кивнула Алина. – Удивительно и вообще полный отпад!

– Согласен, – поддержал с улыбкой мужчина и посмотрел на Полину: – А что там внутри, я не понял?

– Я тебе расскажу! – вместо Полины вмешалась хозяйка. – А то она себя хвалить не умеет. Значит, так, знаешь, что такое зразы?

– Такие картофельные пирожки с начинкой, – припомнил он.

– Да, они. Так тут начинка из моченой брусники с медом, в том смысле, что Поля бруснику засолила по какому-то старинному рецепту, потом добавила туда меда, а тесто сделала из картофеля с какими-то приправами и секретами, которые знает только она.

– Нет там никаких секретов, – рассмеялась девушка.

А Клим поплыл. Мало того что у нее все уже отмеченное и оцененное им ранее – и фигурка, и стать, и эти глаза колдовские, и ямочки на щеках очаровательные до не знаю чего, и румянец, так ее красивший. Он заметил и то, что девушка почти все время улыбается потрясающе обаятельной улыбкой, но когда она засмеялась… Смех у нее оказался тихим, но таким серебристым, переливчатым, как перезвон колокольчиков. Клима даже приятными щекочущими мурашками пробило по позвоночнику и, разумеется, куда-то в область паха. Ну вот так.

– Есть, есть! – утвердила Алина. – У тебя во всем, что ты делаешь, секретики, тайна, загадка. Какой я кулинар, ты знаешь, – с большим скепсисом на слове «кулинар» произнесла Алина. – Поэтому для меня этот вид деятельности вообще сплошная магия. А уж твои шедевры!

– Все, все! – махнув на хозяйку двумя руками, поднялась из-за стола Полина. – Ты меня совсем засмущала. Пойду поработаю немножко, не буду вам мешать.

– Нет, нет, – взяла ее за руку Алина. – Останься. Во-первых, ты нам не можешь помешать, над одним работаем, а во-вторых, еще раз посмотрим весь проект, может, что-то интересное подскажете, предложите.

Следующий час Алина с Климом обсуждали его часть дизайна – то есть все кузнечные работы, как на участке, так и в самом доме. Полина слушала внимательно, рассматривала все эскизы проекта и вязала.

С четырнадцати лет она привыкла постоянно что-то делать руками, готовить, например, что очень любила, иногда шить, но в первую очередь и практически постоянно – вязать, вышивать.

Она вязала всегда и везде, при любой возможности: в метро, когда получалось сесть, в автобусах и маршрутках, в электричках, в очередях. У телевизора, на уроках и лекциях, и когда что-нибудь слушала, Полина даже в кинотеатры вместо попкорна брала с собой вязание, самое простое, которое делала в темноте, не глядя.

Это стало частью ее личности, сути – постоянно занятые делом руки. Однажды, в семнадцать лет, зимой она поскользнулась на улице и очень неудачно упала на правую руку. Не сломала, но ушиб получила серьезный, и врачи запретили нагружать руку и тем более вязать. Поля думала, что с ума сойдет! Из всех занятий ей оставалось только читать! Но невозможно же это делать весь день, а смотреть телик, слушать музыку, общаться с людьми, даже в метро ездить без привычного вязания было тяжело. Ее всю просто корежило какой-то жесткой неуютностью в пространстве, неприкаянностью, ощущением инвалидности – Полине казалось, что ей отрезали руки! Еле выдержала!

Однажды, лет в пятнадцать, она поняла: очень удобно вязать в общественных местах. Правда, правда! Людям кажется, что человек, который вяжет, все время смотрит только на спицы, думает о чем-то своем, может, петли считает или ряды, и совершенно не обращает внимания на них. А ничего подобного! Полина, например, большую часть работы на спицах делала вслепую, даже петли считала не глядя, что давало возможность наблюдать за людьми и всем, что делается вокруг.

И это очень часто прямо-таки помогало! Значит, все происходит таким образом – сначала, когда ты достаешь вязание и принимаешься работать, окружающие смотрят на тебя с удивлением и большим вниманием, минут через десять они начинают воспринимать тебя с работой как нечто естественное, а когда подсознательно решают, что ты занят и безопасен им, потому как ничего не видишь вокруг, расслабляются и перестают тебя замечать.

А Полина наблюдала и видела, кто агрессивный и пытается устроить конфликт в очереди или в транспорте, кто хам, а кто жертва, от кого ожидать неприятностей, а от кого нет. Во-первых, это вырабатывает внимательность и навыки психологического анализа, а во-вторых, можно подготовиться к возможным конфликтам и благополучно их избежать. Рекомендовала бы всем – попробуйте, очень помогает!

И сейчас, пользуясь этим приемом и тем, что Алина с ее гостем полностью погрузились в обсуждение работы по проекту, выпав из их разговоров, Поля исподволь рассматривала мужчину.

Он ей не просто понравился с первого взгляда, он стал звучать внутри нее, и она это слышала, словно он колокол, на который отвечает, звеня резонансом, что-то в ней. То непонятное, странное, что случилось с ней, когда она его впервые увидела, конечно, прошло, оставив удивление и загадку в памяти, но впечатление, которое Клим произвел на нее, не исчезло.

Он был достаточно высокий, этот Клим, за метр восемьдесят, крепкого телосложения, но не накачанный и не толстый, скорее даже худощавый, вот только в плечах и руках чувствовалась скрытая мощь, ну, это понятно: кузнец все-таки. Стрижка такая, немного длинноватая на густых темно-русых волосах, к его лицу очень шла. Черты лица вполне обычные, мужественные, а прямой нос и твердый подбородок говорили о сильном характере. И темно-зеленые внимательные глаза, которые заворожили Полю в первый момент встречи.

Вообще надо честно признать: необыкновенный мужчина, сделала вывод Полина. В наше скоростное, суетливое и во многом пустое время таких мужчин практически нет – степенных и уравновешенных. Он излучал спокойствие и надежную неспешность, обстоятельность – не делал торопливых движений, говорил мало, но весомо и по существу, и эта излучаемая им уверенность в себе, в правильности дел своей жизни, чувство внутренней гармонии с миром производила странное впечатление – что Клим намного старше и мудрее своих лет, знает и постиг нечто такое, что недоступно остальным людям. И это притягивало.

«А сколько ему, интересно, лет? – присмотрелась Полина. – За тридцать, точно, но сорок – вряд ли. И у него очень красивое имя, совсем редкое, но ему идет, и эта фамилия: Ставров, что-то из преданий, древности, – и вздохнула про себя печально: – Наверняка женат на какой-нибудь зашибенной красавице. А если не женат, то куча красавиц вокруг, понятное дело».

– А что мы решили, напомни, какой у нас будет трикотаж в этой комнате? – обратилась к ней Алина.

Полина так увлеклась разглядыванием мужчины и размышлениями о его богатой и разнообразной личной жизни, что совсем уж не слушала разговор, и Алинин вопрос застал ее врасплох.

– Что? – переспросила она.

– Понятно, – усмехнулась дизайнер. – Призадумалась девушка о чем-то своем. Мы пытаемся придумать, какие светильники делать на веранде и в комнатах. Клим предложил такие же, как на участке, но меньше размером, а мне кажется, сюда просится что-то другое. Вот я и спрашиваю, какой мы с тобой решили трикотаж здесь делать? Надо бы стекольщикам на лампы подобный рисунок заказать.

– А покажи уличные светильники, – заинтересовалась Поля.

– Ну вот, – поменяла картинку в ноутбуке Алина и принялась пояснять: – Эти вдоль дорожек будут, эти в беседке, а такие над входом. А вот веранда, и вот здесь и здесь я думаю поставить свет, ну и, разумеется, в комнатах. Там не нужно слишком много ковки, будут и иные световые приборы, но кое-где она просто необходима.

Полина смотрела на экран, по которому, задумавшись, «путешествовала» Алина. В трехмерном измерении здесь представлен дом и его будущая отделка.

– Слушай, а что, если взять марракешские лампы за основу? – вдруг возникла у Полины идея. – Ну, помнишь те, традиционные, старинные, кованные из латуни, а на гранях кожу верблюжью на растяжках делают и кожаными шнурами к ребрам крепят? У тебя здесь есть? – ткнула она пальчиком в экран.

– Не знаю, надо посмотреть, – принялась быстро листать страницы на экране Алина.

– У меня точно есть! – подскочила Полина с места и помчалась в прихожую, оттуда громко поясняя: – Я совсем недавно их просматривала!

Она вернулась с планшетом, встала между Климом и Алиной и принялась искать нужную страницу.

– Сейчас, сейчас. Ага, вот они! – Она положила на стол планшет и наклонилась.

– Присаживайтесь, Полина, – поднялся со стула и галантно уступил ей место Ставров.

– Спасибо, – кивнула Поля, села и принялась пояснять свою идею, показывая снимки, укрупняя и пролистывая их. – Вот смотри, если, скажем, сделать размером меньше, чем оригинальные, а вместо кожи или стекла использовать либо вязаные полотна, либо вышивку по грубой мережке с таким же рисунком, как на пледах или ковриках, ну, или подобный? А?

– Как на мережке? – быстро спросила Алина.

– Берем грубую нить и натягиваем, как канву, – ну, как зашнуровываем, а на ней уже вышиваем любой узор. Или вязаное полотно и тоже на таких же креплениях толстыми нитями, можно из кожи, притягиваем к основным ребрам лампы. Правда, надо будет придумать внутри ребра какие-то держатели, крепления для нитей. Это вообще возможно? – спросила она у Клима, запрокинув голову и посмотрев на него снизу вверх.

– Без проблем, – скупо ответил он.

– Ну, интересная идея, – задумчиво протянула Алина, забрала у Полины планшет и уже с другим настроем принялась рассматривать фотографии. – Клим, как думаешь?

– Простая ковка, но может получиться интересно, – высказал мнение он.

– Вот что, ребята, – решила Алина, – давайте-ка сделаем одну для пробы. Поль, на одной стороне сделаешь вязание, на другой вышивку, я посмотрю и решу. Как быстро вы сможете это сделать?

– Я быстро, за день, ну два, чтобы подобрать и крепления, но мне нужна готовая уже лампа, – ответила Полина, и обе дамы посмотрели на Клима.

– Как получится, – подумав, не стал ничего конкретного обещать Ставров.

– Но к выходным сможешь?

– Постараюсь, – снова не дал обещания он.

– Тогда давайте подумаем, какие на ребрах делать крепления, – предложила Алина.

Они прикинули несколько вариантов и остановились на одном. Пока судили и рядили, попили еще травяного чая, который заново заварила Полина, и, придя к устроившему всех троих варианту, решили, что на сегодня пора закругляться. Тем более что у каждого были намечены еще дела и встречи. Алина вручила Полине размеры и эскизы расцветок того трикотажа, который намеревалась использовать в дизайне, они быстро обсудили вопросы по нему, пока Ставров разговаривал с кем-то по телефону.

И вот – прощание: расцеловались с Алиной, и гости вышли из квартиры. Полина осталась наедине с мужчиной в лифте и отчего-то ужасно нервничала, переживая этот момент, чувствуя какую-то незнакомую скованность, отчего не могла даже говорить, – попробовала было, вздохнула, но закашлялась и совсем глухо замолчала. И это было еще хуже, чем просто неуютность и даже глупое девчачье тарахтение ни о чем.

Но пытка лифтом быстро закончилась, они прошли по холлу, Ставров распахнул перед ней двери, пропуская барышню вперед, и они вышли из подъезда.

– Дайте свой номер телефона, – попросил он, доставая из кармана смартфон, – я позвоню вам, как только сделаю лампу.

– Да, конечно, – порадовалась разбитому наконец удушающему ее молчанию девушка и быстро продиктовала номер своего телефона.

– Вас подвезти? – спросил Клим, убрав смартфон в карман пиджака и указав рукой на припаркованный к тротуару большой красивый автомобиль.

Полина посмотрела по направлению его руки. В марках машин она не разбиралась, но джип от других автомобилей, понятное дело, отличала. А этот был прямо такой Джип Джипович – высокий, серьезный, на большущих колесах, цвета металлик. Ей подумалось, что он и его хозяин друг другу очень подходят и даже похожи в чем-то, наверное, этой спокойной уверенностью в себе и в жизни.

– Нет, спасибо, – поспешно отказалась Полина. – Мне пешком удобнее, к тому же надо ходить, а то я слишком много сижу.

Полю мучили противоречивые чувства – с одной стороны, ужасно хотелось остаться с ним рядом подольше: поговорить, расспросить, послушать, а с другой – ее никак не отпускала эта странная неуютная скованность и смущение. Непонятно почему, непонятно отчего… И это дурацкое смущение на данный момент побеждало ее по всем фронтам, будь оно неладно!

И откуда только это взялось?! Полина недоумевала, почему это с ней вдруг происходит такое смятение чувств, как сказала бы бабушка!

Никогда, вот ни разу в жизни – честное слово! – она не испытывала такого тяжелого смущения в присутствии мужчин! Скорее всего, потому что никто из них не вызывал в ней женского интереса и ото всех она старалась держаться на определенном душевном расстоянии и ни к кому не испытывала каких-то особенных чувств.

Она не ограниченная, туповатая мармулетка и не тепличный цветочек, хотя такое и можно предположить по ее внешности и вечной улыбчивости, но с реальной жесткой жизнью ей, увы, приходится сталкиваться гораздо чаще, чем многим, и чем хотелось бы. Но ни страха в мужском присутствии, ни смущения и неловкости или стеснения она никогда не чувствовала.

А тут прямо как напасть какая-то!

Все это промелькнуло в голове, пока они, снова молча, как в лифте, шли рядом от подъезда и уже почти поравнялись с машиной Клима. Полина все поглядывала на него украдкой сбоку, понимая, что вот сейчас они расстанутся, а ей хотелось на него смотреть.

И вдруг…

На них обрушился ливень!

Ни одной большой предупреждающей капли не уронили тучи, ни порывов шквалистого ветра, как правило, предшествующих такому ливню, – ничего предвещающего, или они просто весь этот «этикет» пропустили! Но вода просто обвалилась сверху, делая больно голове и плечам, словно небо упало. От растерянности Полина приподняла плечи, втянула голову и развела руки в стороны, как непроизвольно делает любой человек, когда на него неожиданно выплескивают ведро воды.

– Быстро в машину! – крикнул ей Ставров, неожиданно оказавшись впереди.

И не успела она сообразить, что делать, и вообще о чем он, как Клим, на ходу отключив сигнализацию, ухватил девушку под локоть, широко и стремительно шагая, протащил за собой несколько метров, распахнул пассажирскую дверь джипа и как-то очень ловко и споро затолкал Полину в машину. Захлопнул за ней дверь и совсем не бегом, а размеренно, но быстро обошел капот и сел на свое водительское кресло.

– Оказывается, вы можете быть очень стремительным, – звонко и как-то задорно рассмеялась Полина, смахивая ладошкой капли с носа и подбородка.

– Когда обстоятельства этого требуют, – кивнул Клим, непроизвольно улыбнувшись. – А что, я произвожу впечатление нерасторопного, медлительного человека?

– Вы производите впечатление обстоятельного и весьма степенного человека, – вся в неожиданно радостных эмоциях, улыбалась ему Полина.

И вдруг полезла в глубины своей большой красивой сумки, покопошилась там, достала и протянула упаковку бумажных носовых платков.

– Вот, – сказала девушка. – Вы промокли.

– Вы тоже, – напомнил он, платочки взял и поблагодарил: – Спасибо!

– Пожалуйста, – смотрела она на него, улыбаясь своими серыми глазищами, в которых плескалось веселье.

– У вас необыкновенная улыбка, – вдруг сказал Ставров, глядя на нее. – Очень очаровательная. И смех красивый, приятный. Вы всегда улыбаетесь?

Полина рассмеялась, даже голову запрокинула, а потом повернулась к нему:

– Спасибо, но вы немного прямолинейны.

– Мне так удобно, – усмехнулся Клим. – Я вообще-то не очень разговорчивый, а прямо, без экивоков, оно всегда как-то проще.

– Я заметила, – ослепила его улыбкой и своими ямочками она. – А улыбаюсь я часто, меня бабушка научила, что людям и жизни надо улыбаться, тогда и они тебе улыбнутся.

– Сколько вам лет, Полина? – задал он неожиданный вопрос.

– Двадцать четыре. А вам?

– Тридцать шесть, – ответил Ставров, отвернулся, достал салфетку из пакетика и начал вытирать лицо.

И стало ясно, что разговор почему-то прервался. Полина снова порылась в своей красавице сумке, извлекла из нее два батистовых платочка с кружевами по бокам и вышитой монограммой и тоже принялась вытирать лицо.

Лица и руки они вытерли, платочки убрали и замолчали.

Ливень барабанил упругими струями по корпусу машины, вода лилась по лобовому стеклу сплошным потоком, словно его из шланга поливали. И почему-то молчание, которое повисло сейчас в салоне машины, не напрягало и не давило, а казалось естественным. Было уютно, тепло и сумрачно от черных туч, вокруг бушевала стихия, а они вдвоем оказались отрезаны от мира и слушали шум разгулявшейся природы.

И вдруг ярко, ослепляя, полыхнула где-то совсем рядом молния, и почти сразу лупанул такой острый, яростный треск грома, что этот звук показался неестественным, невозможным, бьющим по барабанным перепонкам. И заверещали истошно сигнализации всех стоявших во дворе машин. Полина вздрогнула, а Ставров только поежился.

– Испугались? – заботливо спросил он, положив ей успокаивающе руку на плечо.

– От неожиданности, – призналась Полина.

И наклонилась вперед, пытаясь что-то рассмотреть за сплошной стеной воды, и в этот момент отчего-то вдруг почувствовала себя так спокойно, словно сделала что-то очень правильное, как бывало всякий раз, когда Поля заканчивала очередное произведение, раскладывала его в самом выгодном ракурсе, смотрела и чувствовала радость в душе. Или это большая, сильная и теплая рука Клима так ее согрела?

– Когда я была маленькая, то ужасно боялась грозы, – откинулась на спинку сиденья Полина и, глядя в лобовое стекло, залитое потоками воды, стала рассказывать: – На каникулы меня часто возили к бабушке, маминой маме, иногда и на все лето оставляли. Она живет в небольшом городке под Тулой, у нее свой дом, сад, огород, смешные маленькие рыжие курочки и коза. Село селом, если честно, большую часть составляют частные домики с садами-огородами и хозяйствами, но и все атрибуты города наличествуют, правда в миниатюре. Там очень красивые места: много зелени, деревьев, лесов, поля-луга вокруг, просторы и главное – речка. Большая речка, а по берегам шикарные песчаные пляжи тянутся на километры. Народ туда отдыхать ездит со всей области и из Тулы в том числе. Но отчего-то в этой местности очень часто бывают грозы. Говорят, какие-то пласты железной руды залегают под землей, вот они и притягивают грозы с молниями, или магнитные аномалии, про которые тоже упоминают. Не суть, главное, что грозы в тех краях часто бывают, даже зимой. И я ужасно, просто ужасно их боялась и где бы ни находилась в тот момент, когда начинало громыхать, с неистовым, оглушающим визгом неслась домой, стрелой пролетала прямо в гостиную, залезала под стол, закрывала глаза и визжала при каждом раскате грома. И никому не удавалось меня оттуда выманить и успокоить. – Она повернулась к Климу и улыбнулась. – Однажды приехали на выходные родители, и мы все отправились на пляж. Замечательный пикник устроили, расстелили подстилки, принесли всякой еды, приемник. Играла музыка, жарили шашлык, плавали. Я была в полном счастье: во-первых, родители рядом, во-вторых, можно купаться сколько угодно, вода была теплющая, и папа учил меня нырять, подкидывая вверх, а в-третьих, всякие угощения и просто детское счастье. И я так наотдыхалась, что заснула у папы на руках и не видела, как быстро наползли тучи и все начали торопливо собираться, проснулась только тогда, когда громыхнул первый гром и начали падать огромные тяжелые капли дождя. И все побежали под деревья, а я от испуга вырвалась из папиной руки и кинулась в другую сторону по пляжу, орала во все горло без остановки. Вот так бежала и кричала, а за мной папа, мама и бабушка, кричали что-то вслед и пытались остановить. Но я очень быстро бегала, да еще подгоняемая ужасом. И вдруг прямо передо мной, сантиметрах в тридцати от моих коленок, в землю ударила здоровенная молния. И меня какой-то силой, говорят, электрическим разрядом, который скопился вокруг нее, откинуло назад. Я пролетела пару метров, приземлилась на попу и перестала наконец орать. Зато теперь заорали все вокруг и принялись меня теребить, передавать из рук в руки, и мама фотографировала зачем-то меня со всех сторон. А я смотрела неотрывно на то место, куда шандарахнула эта молния, и не могла отвести глаз. Меня бегом отнесли домой, вызвали доктора, который ничего страшного не обнаружил, кроме легкой формы измазанности ребенка, стоявших дыбом волос, сгоревших ресниц и бровей, временной потери слуха и шока. Я молчала весь день, не реагируя ни на чьи обращения и вопросы, чем ужасно пугала взрослых, а потом просто уснула.

Она очень интересно рассказывала. Не просто перечисляла факты, а красиво строила, расцвечивала фразы, говорила размеренно, но эмоционально, помогая себе мимикой. И ее голос! Он был такой теплый и терпкий, как сладкое, обволакивающее и немного шершавое послевкусие в горле после чашки горячего шоколада с ванилью и острой гвоздикой. Он слушал ее, смотрел и думал, что вот, наверное, именно так приходит Судьба, вроде бы как в самой будничной обстановке, в деловитости дня и обычности дел вдруг происходит нечто, что меняет твою жизнь. И совершенно неизвестно, что впереди и что из всего этого получится, может, очередное разочарование. Но жизнь изменится и станет другой однозначно.

– А ранним-ранним утром, еще только светать начало, – рассказывала Полина, – меня осторожно разбудила бабушка, тихонько одела, чтобы никто не проснулся, взяла зачем-то лопату из сарая и повела на речку, прямо к тому самому месту. И почему-то стала копать. И я заговорила, словно и не молчала накануне весь день, спросив: «Бабуля, а зачем ты копаешь?» – «Сейчас увидишь», – пообещала загадочно она, встала на колени возле ямы, которую уже выкопала, и достала оттуда странную большую стеклянную рогулину какую-то. Толстый, кривой, короткий ствол, от которого в две стороны шли ветки, а на них были еще веточки. Похоже на кусок засохшего дерева, только стеклянный и почти прозрачный. Я смотрела завороженно и шепотом спросила: «Бабуля это что?» – «Это? – переспросила она, загадочно улыбаясь. – Это твое счастье и удача». – «Как это?» – все шептала я, чувствуя, что нахожусь в сказке. А бабушка мне объяснила, что это застывшая молния. В народе считается, что если молния ударила совсем рядом с человеком, то это значит, что его сам Бог пометил и благословил. Человек этот необыкновенным становится, и удача будет сопутствовать ему всю жизнь. А еще она сказала, когда мы уже домой шли, что теперь мне не надо грозы бояться, она меня любит и все самое лучшее предвещает. Я тогда не очень понимала, что значит «предвещает», но переспрашивать не стала, решив, что это что-то очень хорошее. С тех пор я очень люблю грозу и пугаюсь, только если где-то совсем уж рядом громыхнет, от неожиданности. А рогулина стоит у меня дома, я на нее украшения вешаю, как на удобную вешалку, очень симпатично смотрится. – И Поля задорно улыбнулась.

– Сколько вам было лет? – спросил Ставров.

– Пять. Но я очень четко, в деталях, все помню, даже запах озона, и тот момент, когда молния входит в песок передо мной, как в замедленной съемке, и как я ослепла и оглохла на какое-то время. Говорят, что это такие особенности детской психики.

Он ничего не говорил, смотрел на нее, улыбаясь совсем чуть-чуть, и, по всей видимости, не имел намерения вступать в разговор. Повисла пауза.

– Клим Иваныч, – вдруг призналась Полина, – я все болтаю, как балалайка, и мне от этого ужасно неудобно, а сейчас и вовсе замолчу, потому что вроде бы уже все рассказала и пора бы уже и помолчать, тогда нам уже обоим станет неудобно от тишины. Может, все-таки поговорим? – предложила и задорно усмехнулась она. – В том смысле, что я что-то рассказала, теперь ваша очередь. Диалог, так сказать, – изобразила она жестом речевой обмен.

А он снова засмотрелся на нее. Какая же она все-таки!.. «Как бы это сказать? Такая… – он старательно пытался подобрать определение, и одним словом не получалось. – Чудесная девочка», – отпустил Клим свои попытки самому себе объяснить, какой она ему видится и нравится.

– Я неважный рассказчик. Повествования мне не удаются. К тому же со мной не происходило ничего такого интересного, – усмехнулся Клим. – А вот у вас замечательно получается. Мне очень нравится вас слушать.

– Ну, хорошо, – развернулась она на сиденье к нему всем корпусом, подогнув под себя левую ногу. – Раз у вас не получается рассказывать, попробуем другим путем пойти: я буду спрашивать, а вы отвечать.

– Ну, давайте попробуем, – пожал плечами Клим, продолжая улыбаться ей в ответ, мимолетно подумав, что еще никогда в жизни так долго не улыбался. Но рядом с Полиной невозможно было удержаться.

– Слушайте, мне давно хотелось узнать, а правда, что вы чертей гоняете и вообще нечисть вас боится? – с особым любопытством и заговорщицким видом спросила Полина.

– Я? – усмехнулся он.

– Ну, не только вы, а кузнецы вообще, – пояснила девушка, сделав руками объединяющий жест.

– Смотрите, лить перестало, можно ехать, – включив «дворники», заметил Клим и посмотрел на нее. – Пешком я вас не пущу, говорите, куда доставить.

– Теперь уж домой, – и она назвала адрес.

Ставров завел машину и начал медленное движение вперед, объезжая двор по периметру к арке.

– Ну, так что про чертей? – настаивала Полина.

– Мне лично никого такого гонять не приходилось, – ответил он, – и я не очень понимаю, о чем вы спрашиваете, Полина.

– Как о чем? – необычайно подивилась девушка, даже бровки приподняла. – О легендах и преданиях про кузнецов. Не может быть, чтобы вы не знали!

– Кое-что знаю, но по большей части это же просто фантазии, сказки и небылицы.

– Да вы что?! – воскликнула она с энтузиазмом. – И никакие не сказки! Кузнец в России всегда был фигурой легендарной, мистической и особо почитаемой. Не зря они селились за деревней, на окраине, и дома у них были самые большие, потому что их строили всем миром, с особым уважением и почтением. Неужели вы ничего не знаете?

– Ну, на окраине они селились, потому что имели дело с огнем, для пожарной безопасности поселения, а особое уважение к ним проявляли, потому что без кузнеца в селе не обойтись, – усмехнулся ее энтузиазму Клим.

– И это тоже, но кузнец значил для людей гораздо, гораздо больше!

– Расскажите мне, а я с удовольствием послушаю, – предложил Ставров.

– Ну, так сразу я всего и не вспомню, да и долгое получится повествование, но кое-что расскажу, – задумалась она на какое-то время и начала рассказывать: – Считалось, что кузнецы ходят рядом с богами, что они избранные и обладают многими знаниями, недоступными простым людям. В славяно-русской мифологии все кузнецы находились под покровительством бога-кузнеца Сварога. И, между прочим, вот просто так взять и стать кузнецом, потому что захотелось, человек не мог, надо было дар в себе открыть и проверить это дарование, тягу к этому ремеслу и испытания на, скажем так, «профпригодность» пройти. Вот вы как кузнецом стали? – поинтересовалась оживленно она.

– Тягу в себе открыл, – улыбнулся Клим.

– Ну вот, – кивнула Полина. – Тоже ведь не просто так. Это же не менеджером стать из офисного планктона и не охранником в магазине, это расположенности особой требует. А представьте в те времена, когда никакой механизации не существовало и все только руками делалось, вы представляете, что это за человек должен был быть, в какой физической форме?

– Представляю, я историю кузнечного дела изучал и делал некоторые реставрации прошлых технологий, – кивнул Клим, продолжая улыбаться: вот не мог перестать, слушая и глядя на нее.

– Тем более наверняка вам и все легенды про кузнецов преподавали! – удивилась она.

– Да, только я пропустил большую часть этих лекций.

– А вот и зря! – горячилась Полина.

Румянец полыхал, глаза задорно горели, ямочки на щечках то появлялись, то пропадали. Клим даже отвернулся, подумав, что так и до аварии недалеко, если он не перестанет на нее так часто заглядываться.

– Вы знаете, что кузнец не только ковал, – тем временем зажигательно энергично принялась убеждать она, – но и мог врачевать болезни, устраивать свадьбы, ворожить, помогать найти свою любовь молодым парням и девушкам, а еще отгонял нечистую силу от деревни. И это не предания, так на самом деле было. Вы слышали про берестяные письма, которые находят под Новгородом? Самая обычная переписка людей, можно сказать, древние СМС, только переданные с посыльными, так вот во множестве этих писем упоминается о роли кузнецов и об особом их статусе и почитании. А в эпических сказаниях именно кузнец победил Змея Горыныча.

– А откуда вы так много об этом знаете?

– Ну, я в некотором роде народница, в том смысле, что у нас в университете отдельным предметом шел русский этнос и народные промыслы. Кстати, у нас на факультете и специальность была: кузнец. Ну, и я какое-то время серьезно увлекалась русским фольклором, легендами. Веды слушала, объездила полстраны с фольклорными экспедициями и сейчас участвую в работе этнического поселения, но это все другая тема. Но в тех деревнях и поселениях, где мы были, тоже много преданий о кузнецах рассказывают.

– Приехали, – оповестил Ставров и уточнил: – К какому подъезду?

– К третьему, – слегка ошарашенно ответила она и спросила: – Вы ни разу не спросили, куда ехать и где поворачивать.

– Я этот район хорошо знаю, недалеко мои родители живут.

– Да? – растерялась отчего-то Полина и спросила: – Ну что, тогда до свидания?

– Я позвоню, как договаривались, – пообещал он.

А Полина начала собираться, перехватывая поудобней сумку, разворачиваться, отстегиваться, распахивать дверцу, испытывая какую-то легкую досаду на то, что они так быстро доехали, и немного смущения от того, что тараторила без остановки и даже не заметила, как приехали, и… обнаружила Клима Ставрова, протягивающего ей руку, чтобы помочь выйти из высокой машины.

– Спасибо, – неуклюже, боком выбравшись из джипа, поблагодарила она куда-то ему в грудь.

– Я бы с удовольствием слушал вас, Полина, но мне надо ехать, – сказал Клим, глядя на нее сверху вниз. – Надеюсь, вы еще мне многое расскажете в следующий раз.

– Не знаю, – тихо ответила она, посмотрев ему в глаза.

– А я вас очень попрошу, – в тон ей так же тихо сказал он. – До свидания, Полина, я позвоню, как договаривались.

И шагнул в сторону, развернулся, обошел капот и сел на водительское место. А она только теперь спохватилась, спешно махнула ему в ответ через стекло и пошла к подъезду.

Поля зашла в квартиру, закрыла замок, привалилась спиной и затылком к двери и, улыбаясь, медленно, шепотом спросила себя:

– Я что… – вдохнула-выдохнула: –…влюбилась?

В тишине, почти звенящей, громко зазвучал смартфон в ее сумке. Полина аж подпрыгнула от неожиданности, успев и ладошку к заколотившемуся сердцу приложить.

– Тьфу ты, напугал! – поругалась она, но телефон достала. Понадобилась она так громко и срочно Алине. – Да! – ответила Полина.

– Ты где? – бодрым голосом поинтересовалась дизайнер. – Не отвлекаю?

– Дома уже. Не отвлекаешь, – доложила Поля, скинула обувь и прошла босиком в кухню.

– Ну, как тебе наш Клим Иваныч? – поинтересовалась Алина.

– Замечательный, – разулыбалась Полина.

– Классный, правда? – довольно уточнила Глаумова. – А какой кузнец, полный отпад! Гений! Что угодно может сделать! Ты бы видела его дом: шедевр; кстати, я тоже свою дизайнерскую руку туда приложила. И мужчина хоть куда! Правда, не очень разговорчивый, но это скорее достоинство, чем недостаток. – И в своей обычной манере в один момент переключилась на другую тему: – Ладно, я чего звоню, по поводу большого пледа в спальную…

Они проговорили по рабочим вопросам минут пятнадцать. Потом Полина переоделась в домашнее и занялась обедом, не прекращая думать о кузнеце Климе Ставрове и о том, что с удовольствием посмотрела бы его дом, до такой степени погрузившись в эти мысли и совсем яркие, свежие, обдающие изнутри теплом воспоминания, что впервые в жизни спалила еду на сковородке.

Дорога была дальняя, знакомая до каждого кустика на обочине и не отвлекала от плавно текущих мыслей. Помощник Ставрова спал на заднем сиденье, а когда бодрствовал и не сидел за рулем, то слушал музычку в наушниках, или читал, или смотрел на планшете что-нибудь, скачанное из Интернета, давно привыкнув к малой разговорчивости начальника, особенно в дороге.

Клим думал об удачно сложившейся в этот раз поездке, о Сереге, с которым получилось встретиться, поговорить, передать ему посылку из дома и письма от родных. И об их непростом разговоре, и как Клим смотрел ему вслед, когда он уходил, видел и понимал, что у друга есть еще силы на все это, а злость, умножающая их, только копится с каждым днем. И хочется верить, что он и все мужики, с которыми они сейчас там как братья, не перегорят от этой злости в пепел.

Думал о делах и рабочих заботах, прикидывал, что и как надо сделать на следующей неделе, и о хозяйских делах насущных не забыл подумать-прикинуть.

Но больше всего он думал о Полине Юдиной.

Он думал о ней все эти дни после их встречи. Вспоминал ее необыкновенную улыбку и великолепные ямочки на щечках, и бархатный румянец, менявший интенсивность цвета от нежно-розового до почти алого, когда она смущалась, и милый, чуть вздернутый носик, и серебристый тихий смех, серые глаза, прямо зачаровывающие. И то, как она рассказывала ему о детстве. Вот смотрела этими, казавшимися ему бездонными, глазищами и говорила тихим терпко-сладким голосом, вызывавшим в нем странные эмоции и позабытое совсем младенческое ощущение солнечного счастья, правильности бытия и жаркое, почти болезненное мужское желание.

Она не была классической или экзотической красавицей, и слава богу! Холодная вычурная красота женщин Климу нравилась, разумеется, но скорее как прекрасное произведение искусства, которым любуешься, а не живой объект. А что делать с объектом искусства, сами понимаете. Хотя приходилось как-то, зарекся навсегда. В облике же Полины этой яркой, броской, изысканной красоты не просматривалось, но она была невероятно очаровательной, очень симпатичной и притягательной до умопомрачения.

К тому же фигурка. Климу никогда не нравились субтильные худышки, и он откровенно не понимал девиц, для которых излишним весом считалось все, за вычетом скелета. И среди своих друзей и знакомых не встречал таких мужиков, которым бы это нравилось, ибо были они все нормальными здоровыми мужчинами во всех отношениях.

Полина хоть и стройненькая, и такая у нее талия хорошая, но без торчащих костей, округленькая в нужных местах, а уж попка! Ну вся такая лакомая – он-таки сумел подобрать слово, каким хотелось ее вкусно назвать.

И самое совсем уже убойное – Полина Юдина оказалась весьма загадочной девушкой. Он это сразу почувствовал.

При всей ее кажущейся открытости миру, этой по-настоящему искренней улыбке и смешливости, от нее исходила некая загадочность, тайна и магнитное притяжение. Женская манкость. И этот ее колдовской голос, которым она ведет рассказ, – русалочий, переполненный тайной, утонченный и изысканный эротизм самой высшей пробы.

Наверное, она его околдовала, усмехался про себя Клим, раз и глаза ее кажутся бездонными, и голос зачаровывающим, а ее запах даже снился ему ночью. Утро, надо сказать, после той ночи было очень «бодрым» – пришлось под контрастным душем в себя приходить.

И все это ой-ой-ой и не то чтобы правильно!

Девчонка ведь совсем, двенадцать лет разницы! Но как здорово!

Ведь если вдуматься, припомнить, то, наверное, никогда он вот так не околдовывался, не тонул в женском голосе, запахе, глазах.

Вот все это Ставров передумал за несколько дней в разных вариантах, осознавая и честно себе признаваясь, что испытывает к встреченной девочке нечто большее, чем простое мужское желание. Да и желание его куда как глубже и интереснее, чем обычно с ним бывает.

Клим позвонил ей в пятницу и сообщил, что они могут встретиться в воскресенье и он передаст ей готовую лампу.

– Ой, а я не могу в воскресенье! – так очевидно расстроилась она, что он даже улыбнулся.

– Тогда давайте попробуем встретиться в понедельник, – предложил альтернативу Клим.

– В понедельник я тоже не могу, – покаянно пожаловалась она.

– Тогда попробуем во вторник, – вздохнул Клим, прикидывая быстро в уме, что и как у него во вторник и сможет ли он вырваться.

– Ой, а знаете что, – вдруг оживилась невероятно девушка, – если вы в воскресенье свободны, то приезжайте к нам на праздник!

– На какой праздник? – поинтересовался Ставров.

– Ну как какой? – подивилась его неосведомленности Полина. – Ивана Купала же! Только не говорите, что не знаете!

– Не буду говорить, – усмехнулся он, – но я в таких мероприятиях, как правило, не участвую.

– Так давайте изменим это правило! – жизнерадостно предложила она и заторопилась уговаривать: – Вы вообще знаете, что в Подмосковье есть несколько официальных так называемых этнических площадок, на которых проводят народные праздники, исторические реконструкции и обряды всякие?

– Слышал и на одном был однажды, – порадовал на сей раз знаниями девушку Клим.

– Ну вот! – говорила она совсем не тем своим чарующим голосом, а с веселой задорной бодростью. – Но мы проводим праздник не на них, а в настоящем селе, в котором большинство жителей принимают участие в обрядах. Но все разрешения и официальные бумаги у нас есть, вы не волнуйтесь, – заверила девушка.

– По-моему, волнуетесь вы, – снова не удержался от улыбки Клим.

– Да, – подтвердила она его предположение и пояснила: – Я пытаюсь уговорить вас. А заодно объяснить, как это интересно. Так вот. Будет очень здорово, поверьте. Мы стараемся восстановить обычаи и традиции, а наши историки открывают все новые и новые сведения об этом празднике. Это очень интересно, весело и красиво. К тому же кузнецы на каждом русском празднике – гости особые, в великом почтении. Приезжайте, вам понравится.

– В воскресенье? – уточнил Клим.

– Да! – бодренько ответила она и вдруг замялась. – Но… Клим Иванович, вам придется, наверное, и понедельник освободить, ну, хотя бы полдня. Потому что сам праздник вообще-то проходит ночью и следующим днем.

– То есть вы меня на два дня приглашаете?

– Ну, хотя бы с воскресенья вечера и до середины понедельника. – И Полина заторопилась подсластить новость: – Но вы не переживайте, вам предоставят самый лучший дом и постель-перину, чтобы вы могли выспаться и отдохнуть.

– Перина – это серьезный аргумент, – усмехнулся Ставров.

– Так вы приедете? – обрадовалась девушка.

– Я подумаю, – не порадовал мгновенным согласием он.

«Думал» он десять минут, в течение которых просмотрел график своих дел на понедельник, поговорил с помощниками, перекидывая на них кое-какую работу.

Уж больно хотелось снова увидеть девушку Полину.

Насколько Клим помнит, в эту ночь принято через костерок прыгать, вот и посмотрит с удовольствием это действие в ее исполнении. И что там еще? Веночки, купание в реке – и это тоже с эстетическим удовольствием просмотрит с ее участием.

Он снова позвонил Юдиной, и она ответила после первого же гудка.

– Здравствуйте еще раз, Полина, – ровно поздоровался мужчина.

– Здравствуйте, – ответила она несколько торопливо.

– Я смогу приехать, с одним условием, – предупредил Ставров.

– С каким?

– Если вы перестанете называть меня по имени-отчеству.

– Хорошо, – тут же согласилась она и спросила: – И когда вы сможете приехать?

– Это зависит от того, куда конкретно надо ехать, – улыбнулся непроизвольно послышавшейся радости в ее голосе Клим.

Она более спокойным тоном объяснила, где это веселое село, почти поголовно занимающееся этнической реставрацией, расположено и как лучше туда добраться. И Клим сообразил, что вообще-то это его направление и от того места до поселка, где он живет, километров тридцать, наверное. Ну, может, чуть больше. И тут же припомнил, что что-то такое слышал про это село под названием Красивое и о проводимых в нем праздниках с реконструкциями древних обрядов и обычаев: его соседи в прошлом году туда ездили на Масленицу и рассказывали как-то по случаю, хвалили, кстати.

– Я подъеду часов в пять-шесть вечера. Это нормально?

– Это замечательно! – обрадовалась девушка. – Вы как раз успеете к бане!

– К какой бане? – насторожился Клим. Про водные процедуры в ее рекламной заманухе не упоминалось.

– Баня в канун Ивана Купалы обязательна! С вениками, составленными из специальных трав и веток деревьев, с травяными настоями для пара и для питья. Не волнуйтесь, вам очень понравится, у них здесь замечательная баня, мужчины отдельно парятся. И, кстати, у нас есть такой Степан Акимович, знатный банщик, к нему париться даже из Москвы ездят, говорят, от многих болезней спасает. Ой, я забыла спросить, а вы вообще баню любите, Клим? – удержалась Полина от отчества в самый последний момент.

– Люблю и уважаю, – улыбнулся он телефонной трубке.

– Вот и замечательно! – радовалась она. – Тогда до встречи?

– Да встречи, Полина.

Она нажала на отбой, положила телефон на стол и закружилась по комнате, что-то себе подпевая от бурлящей в ней кипучей радости.

Здорово!

Она думала о нем, думала все эти дни. Он так ей понравился, так заворожил, что в течение дня, что бы Полина ни делала и чем бы ни занималась, вдруг вставало перед мысленным взором его лицо, улыбка, такая сдержанная, мужская и очень теплая, что ли, глаза эти зеленые, спокойные, чуть ироничные и мудрые.

И она все думала: вот они встретятся по рабочим делам, сделают макет лампы, обсудят все – и когда еще смогут увидеться? Все? Вроде бы больше ни в каких местах не пересекаются кузнечные и трикотажные работы? Нет, не пересекаются. И никаких иных встреч не предвидится.

Полина от таких грустных мыслей даже придумала и нарисовала эскиз круглого журнального столика, в котором совместила металл и вышивку. Узор получился простым, но необычным – словно спираль, в которой перемешались звенья, образовав хаотичное переплетение полукружий разных диаметров, а между пересечениями этих линий, в острых углах, сплетено из тонких нитей кружево в виде паутины, где больших размеров, где меньших, всего несколько штучек и не в каждом углу, а сверху предполагалось стекло.

Получилось очень симпатично, ей нравилась идея, Поля даже мысленно видела столик в готовом виде. Правда, Полина не стала рисовать ножки столика, это уж пусть Алина с Климом обсуждают, если им понравится, конечно, и они захотят этот столик делать.

Но ведь какой повод для встречи! А?

Поэтому она и не поспешила предлагать сразу же Алине свой эскиз, решив показать его, когда они встретятся все втроем.

И вдруг Клим позвонил и согласился приехать на праздник, даже почти уговаривать не пришлось!

Это же… очень здорово!!

– Та-там, та-там, та-там, та-там, та-та… – подпевала себе Поля и кружилась по кухне.

И тут запел ее смартфон, не вынеся, видимо, конкуренции. Она резко остановилась и с подозрением посмотрела на телефон, почему-то от неожиданности первым делом подумав, что звонит Ставров, сказать, что передумал или у него дела какие другие есть на этот день.

Постояв так несколько секунд, она тряхнула головой, решительно подошла к столу и взяла аппарат – звонила Алина. Полина облегченно выдохнула и улыбнулась этому своему странному и непривычному поведению, мыслям, испугу глупому и ожиданиям, тоже не сильно-то разумным. И уже почти весело ответила:

– Да!

– Привет! – поприветствовала взаимной бодростью дизайнер. – Слышу, ты в хорошем настроении?

– Да! – подтвердила Полина. – Только что звонил Клим Иванович, и мы договорились о встрече!

– И поэтому ты так радуешься? – усмехнулась Алина. – Это творческий энтузиазм или тебе так мужчина понравился?

– И то и другое, – рассмеялась звонко Поля и поделилась радостью: – Он согласился приехать в воскресенье на праздник, представляешь?

– Да ты что? – подивилась Алина.

– Ну да, я ему обещала особый почет от селян и замечательный праздник, правда, не сказала, что там будут и другие кузнецы.

– Таких, как он, не будет. Он уникальный, – вступилась за Клима дизайнер. – Ты помнишь наш арабский проект?

– Еще бы, мне пришлось арабские узоры осваивать.

– А ковку, чеканку помнишь? – с интригой в тоне спросила Алина.

– Это его-о? – обалдела Поля. – Я думала, что ты их из Марокко привезла и из Эмиратов.

– Нет, все он и его ребята сделали, – тоном гордой за свое чадо мамы оповестила Алина.

– О-бал-деть! – восхитилась Полина. – Да ты что? Он такую красоту делает?

– Делает, делает, – подтвердила Алина. – Он еще и не такое может. А кузнецы, которые у вас там в реконструкциях всяких исторических и праздниках участвуют, они хоть и умницы большие и много чего умеют, но все же несколько в ином профиле и ключе работают, да и мастеров такого высочайшего уровня, как Клим, по стране не больше пятерых найдется, а то и вовсе парочка. Это, Поленька, особый талант, дар, гениальность врожденная. Между прочим, как у тебя.

– Как у меня? – переспросила Полина.

– А вот так. От Бога дар. Другие тоже работают и те же технологии применяют, и мастерство есть, и профессионализм у них, а магии, волшебства и силы нет. Вот как это получается? Да мы с тобой уже сто раз об этом говорили.

– Говорили, – задумчиво повторила за ней Полина и поделилась потрясением: – Но я почему-то и не подумала, что это он делал. Это же… там такая работа была, я не знаю… наитончайшая, филигранная, я думала вообще, что это восточные мастера прошлого, антиквариат. Ты же говорила, что заказчик дал добро на приобретение любых произведений искусства, которые ты сочтешь нужными. Вот я и решила… еще и дивилась про себя: какие дорогие вещи, а это Ставров изготовил, оказывается.

– Да, – с гордостью подтвердила Алина.

– Подожди, – сообразила вдруг Поля, – а Прованс, это тоже он? И Англия?

– Да, все он! – с гордостью подтвердила дизайнер и добавила для большего потрясения Полины: – Его работы выставлялись на международных выставках. Он и призы получал. Правда, говорить об этом наш Климушка не любит.

– Ну, он не любит, ладно. Но ты-то? – возмутилась вдруг Поля и наехала на старшую подругу: – Почему ты мне раньше не говорила, чьи это работы, и почему не познакомила с меня ним раньше? Мы же четыре года с тобой работаем.

– Поленька, – протянула многозначительно Алина, – а ты на нашего Клима Ивановича за-па-ла.

– Ну да, – не стала отрицать Полина. – А что?

– Да ничего. Очень даже и хорошо! – порадовалась Алина. – Я же хотела вас познакомить с неким таким расчетом. А что раньше не познакомила, так у всех суета, дела. Вы же не только со мной работаете, у каждого из вас и другие заказчики. А у меня ни разу почему-то не выпало с вами двумя одновременно пересекаться. Недавно мы с Климом как-то по делам встречались, и я вдруг подумала: что мне всегда не дает ровности, законченности восприятия, когда я у Ставрова дома бываю, и вроде бы сама же интерьер делала, только с его работами, разумеется. И тут поняла – не хватает твоего колдовства. У него потрясающе интересный дом, много великолепной ковки, дерево, много этнических мотивов, природные материалы, но лаконично до холодности. Чисто мужской рационализм, не хватает мягкости, уютности. Я сразу вспомнила тебя и поняла, что это будет фантастическая гармония, если соединить ваши стили. Вот и подумала, что вас надо познакомить. Хорошо бы, чтобы вы побывали друг у друга в гостях.

Кто про что, а Алина всегда про дизайн, вздохнула про себя мысленно Полина. Ее на Луну зашли, она и там начнет придумывать, как лучше обыграть этот пейзажик и какой тут стиль применить.

– Постараюсь напроситься к нему в гости, – рассмеялась Полина.

– Было бы замечательно. А потом мне расскажешь свои ощущения от его дома.

– Всенепременно, – посмеивалась Поля.

– Кстати, – вдруг вспомнила о чем-то Алина и тут же, как обычно с ней бывает, переключилась на другую тему: – Ты сказала, что Клим в воскресенье к вам приедет?

– Да.

– А ты знаешь, откуда он едет? – заинтриговала Алина.

– Нет. Откуда мне знать, – удивилась такому повороту разговора Поля.

– Ну да, – согласилась Алина и пояснила: – Он едет из Украины. Вернее, с границы Украины и России в Ростовской области, а если совсем точно – из Луганска.

– А что он там делал? – насторожилась почему-то Поля.

– Много чего, – изменила вдруг тон на печально-серьезный Алина. – Начну издалека. Сам он вряд ли расскажет. Но, раз уж он тебе так нравится, то думаю, не мешало бы тебе о нем кое-что узнать. У Клима есть друг детства, Сергей. Бывший офицер, по-моему, даже какой-то спецназовец, но могу и соврать, точно не помню. Но не суть, военный и военный. Бывший, правда, его комиссовали по ранению. Когда поднялась волна в Крыму, они с Климом поехали туда добровольцами и стояли на блокпостах на въездах вместе с местной дружиной. У этого друга Сергея в Крыму бабушка с дедом живут, для него это вторая родина, и он не мог остаться равнодушным. Клим с ним поехал, потому что хорошо их всех знает с детства и любит Крым. А когда начали обстреливать города в Украине, Сергей этот с работы уволился и собирался туда добровольцем. Ну и Клим с ним засобирался. Но друг его отговаривать принялся, мол, каждый должен заниматься своим делом, им там профессионалы сейчас нужны, а ты хоть и служил и многое умеешь, но твое дело здесь. Ставров уперся, я к тому же кузнец, говорит, а им это там ой как понадобится. Вот именно поэтому ты и должен остаться, убеждал его друг, ты мастер редкий, великий, таких в мире, может, пара десятков наберется, нельзя тебе рисковать. Под пулями ходить – это моя работа, к тому же кому, кроме тебя, я могу семью свою доверить и со спокойной душой на войну уйти. Уговорил. Но надо знать Клима, просто так сидеть спокойно и ждать сводок боев из новостей он не станет. Вот и начал собирать гуманитарную помощь. Сначала сам покупал консервы, одеяла, лекарства, муку, крупы, брал напрокат небольшой фургончик и возил, а там как-то переправляли или на границе раздавали нуждающимся. А потом стал привлекать знакомых бизнесменов, друзей и меня подключил. Я тогда и смогла из него эту историю вытащить. А то бы и знать не знала. У Клима есть «Газель» пассажирская, он ее специально купил, чтобы своих рабочих по домам развозить, а утром на работу, некоторые в том же поселке живут, а кто в районом центре и в соседнем селе. Ну вот, на этой «Газели», раз в две недели, Клим с помощниками объезжают несколько адресов, на которых к пятнице собирают добровольную помощь, загружают полную машину необходимых продуктов и вещей, и он с одним из парней, работающих у него, едет на границу с Украиной. Там их встречает местный проводник, который везет их по тем дорогам и тропам, где не стреляют и можно проехать. Груз они передают ополченцам, а назад везут женщин с детьми, вывозят на границу, в лагерь беженцев под Ростовом. Клим говорит, они не одни такие «челноки», многие стараются помочь чем могут. Страшно там, Поленька. Вот оттуда Ставров к тебе на праздник-то и приедет.

– Понятно, – вздохнула Полина.

– А я чего звоню… – в момент переключилась на иную тему Алина.

Полину всегда поражала эта ее способность. Вот только что эмоционально, горячо обсуждала какой-то предмет, а завершив свои умозаключения по данному вопросу, казалось, в ту же секунду теряла к нему всякий интерес, вспомнив о другом. И это вовсе не значило, что женщина безразлична или невнимательна к людям или событиям, просто психика Алины была устроенна таким нестандартным образом.

– Ты там что-то говорила о другом заказе, который тебе предлагали?

– Ну да, мы встречались вчера, но я пока не дала окончательного ответа, – думая о том, что рассказала Алина, рассеянно ответила Поля.

– Откажись! – с нажимом попросила дизайнер. – У меня тут небольшая халтурка образовалась, и там в интерьер просто просятся твои вещи! Очень тебя прошу! Это должно получиться шикарно, да и платят весьма и весьма серьезно.

– Ну давай, – улыбнулась Полина этой ее творческой горячности, – рассказывай.

Ставров, разумеется, заехал домой, принял душ и переоделся, но, въезжая в село с многообещающим названием Красивое, чувствовал себя так, словно и не вставал из-за руля, – уставшим и немного измученным. Как они и договаривались, он, подъезжая к селу, позвонил Полине, и девушка объяснила подробно и четко, куда проехать и как лучше это сделать. Но, выруливая к добротному большому деревянному дому, он увидел не ее, а какого-то мужика, махнувшего ему приветливо и указавшего рукой, куда лучше поставить машину. Клим почувствовал укол разочарования.

Ставров припарковался, вышел из машины и только тогда увидел Полину – она шла к нему от калитки, неся в одной руке глиняную крынку, другой ручкой очень женственно приподнимая край своей светлой льняной одежды, выполненной в славянском стиле.

Как это все называлось и надевалось, Клим понятия не имел, но он дышать на время забыл, захваченный этим видением: вот идет к нему навстречу, словно плывет над землей, прекрасная девушка из далекого загадочного прошлого, стройная, румяная, длинная густая коса перекинута на грудь – пасторальная картинка, внутри которой он вдруг оказался, даже возникло на мгновение странное ощущение погружения в далекое прошлое.

– Здравствуйте, Клим, – подойдя совсем близко к нему, поздоровалась девушка, улыбнулась и протянула крынку: – Вот, попейте с дороги.

Он не мог взгляда отвести от ее веселых серых глаз. Так ничего и не сказав, принял крынку и, продолжая смотреть на девушку, начал пить.

Питье оказалось изумительным – освежающим, в самую нужную меру прохладным настоем каких-то горько-терпких трав, чуть подслащенным медом. Почувствовав и распробовав вкус того, что пьет, Ставров прикрыл глаза от удовольствия и от какого-то непонятного, наполняющего его чувства правильности происходящего в этот момент, казалось, замедлившийся, растянувшийся для того, чтобы Клим смог его прочувствовать в полной мере, смакуя каждую каплю.

Он перестал пить, открыл глаза и посмотрел на девушку.

– Здравствуйте, Полина, – поздоровался Ставров и спросил: – Это приворотное зелье?

– Нет, – усмехнулась она. – На кузнецов простые привороты не действуют. Так что это обычный отвар из травок, усталость снимает и помогает немножко расслабиться.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Вкусно, мне понравилось.

– Идемте в избу, я познакомлю вас с хозяевами. И расскажу, что ожидает впереди.

– Настораживающее начало, – заметил Клим.

– Ну, вы же не из пугливых, – рассмеялась Полина и неожиданно доверительно взяла его под руку. – Сегодня я становлюсь вашим гидом-проводником по празднику, буду все объяснять и рассказывать. А вы спрашивайте обо всем, что интересно или непонятно.

– Мне интересно, что на вас за одежда, – тут же воспользовался он предоставленным правом.

– Это традиционная одежда, которую носили древние славяне, жившие в этих местах. Они делались из беленого, очень хорошо выделанного тонкого льна и украшались различной вышивкой. Даже каждодневные одежды были красивыми, богато расшитыми удивительными вышивками и очень удобными. А все уверения в том, что древние крестьяне жили в жуткой бедности, – выдумки, причем сознательные. Но это довольно большая, грустная и отдельная тема. Если вам будет интересно, я потом как-нибудь расскажу, что знаю. А сейчас скажите, Клим, вы голодны?

– Немного.

– Очень хорошо, – чему-то обрадовалась Полина и лукаво улыбнулась.

Чему она так задорно улыбалась, он понял, зайдя в избу, где за щедро накрытым столом сидели хозяева. Клим несколько опешил от такого богатого стола и такого количества людей за ним. Но оказалось, что это одна большая семья. Полина принялась знакомить хозяев с гостем. Начиная с главы семейства – Василия Игнатьевича, крепкого с небольшим пузечком мужика лет шестидесяти, затем представила его жену Антонину Петровну, их дочь с сыном, невестку и зятя, четырех внуков разных возрастов от четырнадцати лет и до грудничка, месяцев шести, маму хозяина Ольгу Емельяновну, бодрую, улыбчивую бабушку восьмидесяти четырех лет, и ее младшую сестрицу Ксению, восьмидесяти лет, под стать сестрице приятную беленькую бабушку.

Клима усадили на почетное место – напротив хозяина, на другом конце стола, рядом, справа от него, устроилась Полина и принялась ухаживать за гостем, предлагая разнообразные угощения и поясняя заодно правила и традиции.

– Для начала не пугайтесь такому изобилию, – озаряла его своей улыбкой, ямочками на щечках и румянцем она, – на самом деле сейчас небольшая, легкая трапеза перед баней, и большинство блюд, которые стоят на столе, будут подавать еще и на ужин перед началом праздника, а сейчас их как бы пробуют и показывают, а потом отправят в печь медленно дотамливаться. Если вы не очень голодны, то посоветую вам вот это, – указала она на большую миску.

– И что это?

– Гречневая каша, жаренная на горчичном масле с луком, лисичками и солеными огурчиками.

– Давайте, – кивнул Клим.

– А к ней подается соленый огурец в меду, и моченые яблочки очень вкусно, – уверила она, положила в его тарелку каши и, уже не спрашивая, на отдельную тарелку предложенную закусочку, села на свое место и приступила к роли проводника по мероприятию. – Вообще-то в этот праздник готовят постные блюда, потому что идет Петров пост. Мясо и молочные продукты под запретом, правда, есть одно традиционное купальское блюдо: вареники с домашним сыром, очень вкусные, просто потрясающие. А пост сейчас редко кто соблюдает, но мы стараемся придерживаться правил, нам положено.

– А кто – мы? – поинтересовался Клим. – Я еще когда вы мне рекламную акцию по телефону устроили, хотел спросить, вы все повторяли: «Мы, у нас».

– Здесь, в Красивом, лет двадцать назад поселился один историк-энтузиаст древней славянской культуры, краевед Всеволод Иванович Устюгов, личность потрясающая. Вы, кстати, сейчас познакомитесь с ним в бане. Долгая история, как он сумел народ заинтересовать своим увлечением и администрацию убедить в нужности этого дела, он вам сам расскажет, если представится случай. Но постепенно вокруг него образовался сплоченный коллектив таких же увлеченных людей, любящих свою родину и интересующихся ее подлинной историей. Они стали организовывать проведение славянских праздников, возрождать обряды, устои и обычаи каждодневной жизни, привлекать ученых к этим мероприятиям, и в результате получилась такая научно-историческая, исследовательская площадка. Многие жители села с удовольствием принимают в этом движении активное участие и даже ремесла старинные освоили, которые наши историки восстанавливают. Кстати, тут и кузница есть. Красивое стало знаменитым, сюда не только москвичи ездят, но и люди из других городов страны, руководство района и области; на гулянья приезжают и иностранцы из разных стран. Ну а я попала через моего руководителя по этническим экспедициям Павла Евгеньевича Костромина. Он ученый, историк, этнограф и друг Всеволода Ивановича. Три года назад пригласил меня сюда, сказал: будет интересно. Я приехала и стала одной из них. Если честно, то я скорее гость наезжающий, но и свою лепту в дело вношу, рукодельничаю понемногу для них, поэтому меня вроде как зачислили в коллектив, но вольным товарищем.

– Каша очень вкусная, – похвалил угощение Клим, – и огурчики, и яблочки действительно в самый раз к ней.

– Если вы не очень голодны, то лучше больше ничего не есть, – посоветовала Полина, – потому что сейчас вы отправитесь с мужчинами в баню и париться будете не меньше двух часов. А вас, я так думаю, там и подольше продержат. Потому как все село знает, что вы известный кузнец, и встречи с вами ждут Костромин с Устюговым и другие историки.

– Почему вы решили, что я такой уж известный? – уточнил Клим.

– Я не решила. Просто сказала, что ко мне приедет хороший знакомый, с которым мы вместе работаем над одним большим проектом, а когда Павел Евгеньевич спросил, кто вы по профессии, я ответила. А он вдруг заинтересовался и вашей фамилией, ну и я назвала, – изобразила раскаяние Полина. – И оказалось, что он про вас слышал, работы ваши видел и очень ими восхищался. Они все тут же коллективом наших историков кинулись в Интернет и все про вас там прочитали. Вот так. Извините. Зато вас Степан Акимович попарит самым почтительным образом, как он и обещал. Вы всю усталость скинете и лет десять заодно. Он у нас кудесник.

– А можно как-то нивелировать такую неожиданную популярность? – не самым довольным тоном поинтересовался Клим.

– Боюсь, что уже нет, – развела руками покаянно Полина и задорно улыбнулась. – Но вы не переживайте, сегодня много интересных и известных личностей приедет, на них отвлекутся, даже глава района к рассвету явится Перуново колесо запускать. По большому счету, во время праздника все это не имеет никакого значения – ни регалии, ни звания, ни известность. В ночном хороводе и гулянье все равны.

– Поверю вам на слово. Ну, что надо делать дальше? – спросил Клим, заметив движение за столом: кто-то уже поднялся со своего места, женщины принялись убирать посуду.

– Клим, мы приготовили для вас традиционную старинную одежду, – осторожным каким-то тоном сообщила Полина. – Она очень удобная. Если хотите, можете взять в баню для переодевания, если хотите остаться в своей одежде, должна предупредить: праздник долгий и очень активный – и длинные хороводы, и прыгание через костер, купание в речке, поиск в лесу папоротника и много еще чего. И еще надо будет подвязать рубаху поясом из трав, а сок от них оставляет следы. Так что подумайте.

– Давайте наряд, – решил Ставров. – Интересно даже.

Полина вручила ему сложенную аккуратной стопкой одежду и пошла вместе с женщинами проводить мужчин в баню, на другой участок в конце улицы.

Выяснилось, что это ритуал, а не просто: «На, Ваня, тебе одежку чистую и иди!» Женщины пели какие-то задорные шутливые песни, частушки-пожелания мужчинам «веселого парка» да доброго здоровьица, эдакие с намеками, несколько фривольные, при этом каждая несла в руках тяжелый поднос, уставленный глиняными кувшинами, крынками с напитками и снедью к ним. Из дворов, мимо которых проходили, выходили люди и присоединялись к веселому хороводу.

Персональный экскурсовод Клима в этих песенных проводах принимала самое активное участие, еще и приплясывала эдак ловко, высоко поднимая поднос на руках, и посмеивалась, разрумянилась и была ну просто необычайно хороша. А потом подлетела к нему и, запыхавшись, быстренько начала объяснять:

– Ивана Купала называют еще и чистым праздником, потому что, по преданию, купальские праздники проводят в честь солнечной свадьбы бога солнца Перуна с красной девицей Зарей-Заряницей, одним из важных актов этой свадьбы было купание солнца в водах. Напомните, я расскажу вам потом часть предания, это очень красиво. Праздник называют чистым, и начинается он с подготовки, одним из основных пунктов которой является очищающая баня. Мы вот несем с собой настои разных трав, обязательных к употреблению в этот день. Одни вы будете пить, другие разводить в воде и обливаться, и поддавать пару. А веники у вас сегодня особые, березовые, но с добавлением рябины и трав некоторых, крапивы в том числе, – задорно усмехнулась она. – Так что приятного пара.

– Спасибо. А что после бани?

– А я вам все по мере действия буду рассказывать, – сохраняла интригу Полина.

Женщины передали мужчинам подносы перед воротами, поклонились в пояс и ушли. А Клим с Василием Игнатьевичем, его сыном и зятем зашли на участок и прошли по дорожке к большой двухэтажной бане в его правом углу.

Зашли, и их бодрым нестройным хором приветствовали сидевшие в предбаннике мужики. Клим насчитал пятерых.

И началось банное священнодействие в хорошей мужской компании, в которой его приняли, как и предупреждала Полина, с большим уважением и неким даже излишним почтением. Что сильно напрягало Ставрова, но через десять минут разговора все уже общались свободно, без лишней в этом голом святом деле надуманности, регалий и званий. Клима сразу же под свое гостеприимное крыло взяли два друга-историка: собственно идеологический «папа» всего этого погружения в прошлое и «любви к ушедшей жизни» Всеволод Иванович Устюгов и Павел Евгеньевич Костромин. Беседа потекла интересная, содержательная и насыщенная.

Алкоголь у них здесь оказался строго запрещен. Как объяснил Костромин, предки наши практически вообще не пили хмельного, только медовуху по праздникам и на свадьбах, но она была легким напитком, не более пяти-шести градусов, а позже стали варить пиво. Но и оно слабенькое, не хмельное. Вообще русичи были трезвенниками и блюли моральную, нравственную и духовную чистоту, а все иные утверждения – это грамотно состряпанная клевета о пьяной и дикой России, выгодная во времена переписывания истории западным цивилизациям. Но сейчас не об этом.

К компании присоединился солидный здоровяк, лет за пятьдесят, и с ним молодой парень. Они представились коллегами Клима и, извинившись за излишний интерес, принялись расспрашивать о профессии. Все трое почти сразу же погрузились в обсуждение технических деталей и специфики кузнечного дела, пока их не остановил Устюгов.

– Эй, мужики, хорош о производстве, – призвал он вернуться к отдыху. – Наговоритесь еще, успеете. Ты, Климент Иванович, – обратился он к Ставрову по полному имени, которое выспросил у гостя в первые же секунды знакомства, – вот лучше скажи, как ты в профессию-то в эту попал? Вот что интересно мне, как историку: как человек понимает, что у него талант и тяга к таким редким профессиям, как кузнец. Где он с ней сталкивается?

А Клим задумался: как можно коротко рассказать о выборе такого пути? О том, как и что его вело? Как повезло и получилось?

– Плохой из меня оратор, Всеволод Иванович, – признался Ставров, – я больше руками делаю и думаю, чем говорю.

– А я тебя, Климент Иваныч, попарю сейчас до киселя в костях, – весело подмигнув, пообещал вдруг знаменитый Степан Акимович, – тебя разморит, и слова-то сами потекут под настой медовый с травками.

– Попарюсь с уважением, – поклонился благодарно Клим, уже отведавший и оценивший по достоинству разок веничков старика, – а с рассказом как получится, не обессудьте.

Акимыч охаживал его от души, дельно, как тут называют что-то добротно сделанное, Клим только покрякивал от удовольствия и терпежу и думал-размышлял о том, что спросил у него Всеволод Иванович.

Клим родился в семье потомственных врачей. Практически совершенно глухой вариант – буквально со всех сторон родни сплошные медики, за исключением одного деда Александра Мироновича.

А вот второй дед, Матвей Захарович Ставров, – глава их врачебной династии. В сорок первом году он как раз окончил последний курс лечебного факультета и прямо из дверей мединститута попал на фронт хирургом в полевой госпиталь, с которым и прошел всю войну до самой Победы.

С фронта он принес самое ценное, что было тогда в его жизни, – накопленный опыт и тетради с записями. Ну и довесок к ним – два ранения. Дед рассказывал Климу, как во время сложной операции он на свой страх и риск применил один прием в методе оперирования, еще не опробованный до этого. Молодой солдатик умирал, кровопотеря страшная, и вдруг Матвея осенило, словно шепнул кто в голове, что можно попробовать вот так сделать. И получилось, и он понял, что надо срочно записать все, что сделал, иначе забудется, сотрется из-за бесконечной изматывающей усталости, потока раненых и хронического недосыпа.

Попросил у старшей медсестры что-нибудь, на чем можно важные заметки написать, и она нашла для него ученическую тетрадку в коричневой дерматиновой обложке. Вот с этой тетрадки и начался архив деда. Он осознал однажды, что и его коллегами каждый день проводятся уникальные операции. Происходят малые и большие открытия новых методов и способов ведения этих операций, еще не описанных нигде, и порой приходится прилагать невообразимые усилия, выдумку и решительность, чтобы спасти пациентов. Каждая такая операция уникальна, ее бы закрепить, повторить и описать, но новый опыт теряется, порой растворяется в бесконечном кровавом потоке раненых и жуткой усталости врачей, переходящей за всякие грани.

И тогда он стал записывать. Коротенько, забирая у такого необходимого сна и отдыха время, но понимая, что эти записи могут спасти кому-то жизни в будущем.

Когда тетрадочек, амбарных книг, в которых приходилось писать за неимением ничего другого, а порой и просто сшитых нитками листов накапливалось несколько штук, он отсылал их домой, в Москву, маме на хранение. А те, что находились у него, деду Матвею не раз приходилось спасать из огня да из-под обстрелов, иногда привязывая к себе, чтобы не потерялись.

Не зря вел записи Матвей Захарович, жертвуя сном и драгоценным отдыхом ради описания интересных случаев и уникальных операций, хранил их и берег в любой ситуации. Этот ценнейший опыт послужил нескольким его научным разработкам и открытиям, защите кандидатской и докторских диссертаций, но и еще работам исследовательского института, куда передал свои записи после войны Матвей Захарович.

Вот какой уникальный дед был у Клима. Умер десять лет назад. Кстати, это именно он настоял, чтобы внука назвали в честь известного командарма Климента Ворошилова, который однажды в самом прямом смысле спас деду жизнь. Но это история туманная, о многом в ней умалчивается, и связана она не с полем боя, а с тем, что пришлось спасать деда от органов НКВД. Дед Матвей об этом говорить и вспоминать не любил, лишь повторял несколько раз, когда Клим пробовал допытываться, что поступил бы точно так же и его задача спасать человека не только со скальпелем в руке.

Но бабушка, Евдокия Антоновна, как-то тишком Климу рассказала, что дед спас большого генерала, друга Ворошилова, того чекисты хотели забрать прямо из госпиталя, арестовать в смысле, а дед не отдал пациента. Ну и поимел все вытекающие из такого поступка последствия. Далеко, видать, и сильно вытекающие, потому как внук Матвея Захаровича стал тезкой легендарного усатого командарма.

Бабушка Дуся тоже была медиком, физиотерапевтом. Маленький Клим очень любил приходить к ней на работу. Аппаратам, которые стояли в ее большом лечебном кабинете, он дал имена и играл с ними, как с инопланетными роботами, и просился помогать бабуле, когда надо было на ультразвуковом приборе открутить и поменять большие круглые штуки на маленькие круглые или наоборот.

Дедушка Матвей был старше бабули на двенадцать лет. История их знакомства и любви очень красива.

Дуняша Анина пришла на работу в больницу молоденькой девчонкой проходить интернатуру. Матвей Ставров к тому времени уже был личностью знаменитой, легендарной в этой клинике, да и не только в ней.

Здоровый, крупный мужик, прихрамывающий из-за тяжелого ранения в ногу, но не очень сильно, элегантно, можно сказать, что только добавляло к его образу мужественности, балагур и шутник, душа любой компании и известный своими научными работами хирург, кандидат наук и почему-то холостяк в свои тридцать четыре года.

При неизменном устойчивом обожании женщин всех возрастов и сословий, при невероятном дефиците мужчин после войны и огромном выборе девушек Матвей Ставров оставался холостяком и только отшучивался, когда наседали с вопросами о таком его семейном положении, говорил, что не встретил пока свою единственную, которая сможет терпеть его постоянную ночную работу и готовить для него любимый фасолевый суп.

С молоденьким физиотерапевтом Дунечкой Аниной Матвей Ставров столкнулся в самом прямом смысле на третий день ее работы. Дуню, как и положено новичку зеленому, нагрузили всяческими заданиями, которых, как правило, стараются избежать все остальные. Ну, например, давно уже было пора отнести папки со старыми историями болезней в архив, да всем некогда и далеко идти, и пациенты потоком шли, не отвлечешься. А тут новенькая подвернулась.

Нагруженная под подбородок папками с историями болезней, Дуня осторожненько шла по коридору, услышала, как громыхнули, отворяясь, железные двери грузового лифта, и заторопилась, почти побежала к нему, ничего толком не видя вокруг, – ей-то как раз на лифт, вниз в архив надо, а пойди его дождись, пока он по верхним этажам пациентов развозит, вот и побежала. А в это время из-за угла стремительной походкой вышел спешивший куда-то хирург.

По всем правилам жанра столкновение было неизбежным. Папки веером разлетелись вокруг, и под шелест падающих листков из историй болезней перепуганная Дуняша подняла глаза, увидела и поняла, что налетела на знаменитого Ставрова, о котором ей в восторженных тонах рассказывают вот уже третий день все женщины коллектива и которого ее начальница показывала один раз ей в окно, когда легендарный доктор шел через улицу в другой корпус.

От расстройства и ужаса у Дуни начали наворачиваться на глаза слезы, она совершенно растерялась и поняла, что сейчас окончательно опозорится, расплакавшись, и тогда уж совсем все пропало.

– Ну-ну, – пожурил великий хирург. – А плакать-то зачем?

И вдруг шагнул к ней, подхватил сильными руками под мышки, приподнял, вынес в сторонку от разлетевшихся по полу бумаг и поставил на ноги. И, улыбаясь иронично и совершенно беззастенчиво рассматривая ее, неожиданно крикнул:

– Теть Галь!!

– Ау! – отозвался кто-то из-за угла. – Здеся я, Захарыч.

– Иди, помоги тут девушке, – позвал он и пожелал Дуняше, смотрящей на него потрясенным взглядом: – Вы так не расстраивайтесь, девушка, не крушение же поезда.

И ушел по коридору, насвистывая какую-то веселую мелодию. К обеду про это столкновение уже судачила вся больница – от санитарок и пациентов до главврача. Дуня не знала, куда деваться от взглядов, шепотков и улыбочек, тушевалась ужасно.

А через два дня в столовой, на глазах у всех, он подсел к ней за столик во время обеда. И, расставляя тарелки и стакан с компотом, посоветовал веселым голосом:

– Да вы ешьте, Дуня, а то все остынет!

– Спасибо, – ответила она не в лад, невпопад, тут же покраснела и стушевалась страшно и только сейчас заметила, что держит в руке позабытую ложку с супом.

И вдруг разозлилась отчего-то, опустила резковато ложку в тарелку, так что блюмкнуло супом, но не разлилось, и выговорила великому доктору Ставрову:

– Вы меня ужасно смущаете! – наклонилась поближе к нему через стол и сбавила голос потише, чтобы слышал только он: – Зачем вы сели ко мне за столик? Полно ведь свободных мест, а вы и вовсе с коллегами обедать пришли. Они вон как на нас смотрят. И что теперь все подумают?

– Все подумают, что мне нравится милая, молоденькая докторица и я с ней заигрываю, – улыбался великий Ставров.

– И об этом будет судачить вся больница! – возмущенно ахнула она.

– Обязательно, – подтвердил он, продолжая довольно улыбаться, и вдруг неожиданно спросил: – Дунечка, а вы умеете готовить фасолевый суп?

– Что? – растерялась девушка.

– Настоящий фасолевый суп умеете готовить? – повторил он вопрос.

Она посмотрела на него, понаблюдала молча, как он, пребывая в замечательном расположении духа, принялся есть, поглядывая на нее с задорной улыбкой, и кивнула.

– Да, – еще разок кивнула она. – Умею. Меня бабушка научила, она очень его любила. А насколько он настоящий, я не знаю. Просто суп.

– Замуж за меня пойдете? – весело спросил Ставров.

– Пойду, – ответила Дуня после непродолжительного молчания и спросила, как школьница у преподавателя: – А теперь можно я поем, а то я голодная.

Через неделю они поженились.

Клим слышал историю их знакомства и женитьбы сотни раз, с разными подробностями и деталями, а когда стал постарше, спросил как-то у деда:

– Дед, а как ты вот так увидел девушку и тут же женился? Так разве возможно?

– Ну, кому как, – усмехался дед Матвей. – Кому и возможно, а кому и год ухаживай, а все нельзя. У нас в больнице быстро новости расходятся: когда Дунечка пришла на работу, уж на следующий день судачили про молодую очень симпатичную девушку, которую наши дамы гоняли в хвост и гриву с разными заданиями. Интересно и мне было увидеть, что за девушка такая. Ну, а когда мы столкнулись, сразу понял: моя! А раз моя, чего тянуть-то и вокруг да около ходить.

– А если б она отказала? – выяснял Клим.

– Я бы ухаживал, завоевывал и все равно бы на ней женился.

– Но как это может быть: вот так только увидел и сразу понял – моя? – недоумевал Клим.

– Этого не объяснить, – пожимал плечами дед. – Вот встретишь свою девушку, тогда и поймешь.

– А если не встречу? – сомневался внук.

– Тогда не поймешь, – усмехался загадочно дед.

Отец Клима Иван Матвеевич пошел по стопам деда, став медиком, хирургом-урологом. С мамой, Еленой Александровной, они встретились еще в институте, когда отец учился на четвертом курсе лечебного факультета, а она на два года его младше и училась на терапевта. Они общались в одной дружеской компании, вместе в походы, на лыжах ходили, потом начали встречаться, а поженились, когда отец уже работал в больнице, а мама проходила там интернатуру.

Но и это еще не все!

Мамина мама, Лариса Евгеньевна Корнеева, – врач-окулист.

Словом, обложили Клима медики со всех сторон. Понятное дело, будущее отпрыска всему семейству виделось однозначным – в медицину!

Только дед Александр Миронович, который являлся заслуженным металлургом, посмеивался и рекомендовал не трогать парня, пусть сам разберется, кем хочет стать и к чему у него душа лежит.

А Клим не знал! Вот совершенно искренне не знал и не понимал, что ему интересно и в какую профессию его тянет. Душа молчала, как он к ней ни прислушивался. Ну, а коль такое дело, порадовалась врачебная «диаспора» семьи, значит, в медицину!

Но тут Клим проявил характер. Задавшись вопросом: а если он поступит в институт и на курсе так четвертом-пятом поймет, что ему это неинтересно? Что, бросать? Идти искать, где интересно? Нет уж!

И настоял на том, что пойдет для начала в медицинское училище, которое в год его поступления переименовали в колледж. И выбрал себе специальность фельдшера. Родня в шоке! Какое училище?! Готовились к институту, школу с серебряной медалью окончил, два года подрабатывал по вечерам санитаром – и в училище?!

Училище – закончил все споры и стенания Клим одним веским, решительным словом.

И года учебы не прошло, а он уже подрабатывал на «Скорой» по ночам и такого там насмотрелся! Вот уж где практика жизни и медицины! На все случаи в жизни. А Клим все прислушивался к себе, спрашивал – как ему? Нравится, по душе эта профессия? Да, вроде нравится и на месте себя чувствует. Нормально. Ну, тогда идем дальше.

Судьба к человеку приходит по-разному. Редко с фанфарами и парадным строем, громко оповестив о своем приходе, в основном буднично и без предупреждения, как Мосгаз для проверки газовых плит.

Мамин отец Александр Миронович Корнеев имел профессию инженера-металлурга и долгие годы проработал на огромном известном металлургическом заводе, начал с простого рабочего. Работал и учился заочно в институте, назначили мастером участка, стал инженером и дошел до должности первого заместителя директора. А потом его карьера сделала вираж, и Александра Мироновича забрали в Москву, в министерство, правда, недолго он чиновничал, года три. Не понравилось, и он вышел на заслуженную пенсию.

Утверждал, что с удовольствием «пенсионерит», как он это называл.

Был у деда друг детства, с которым они в школу ходили, на рабфаке учились и вместе работать на завод пришли, и в институт поступили. Дороги их карьерные разошлись, когда друг этот, Володя, уехал работать на другой завод, но связь они никогда не теряли. Дружили всю жизнь: писали письма, перезванивались, ездили в гости друг к другу семьями. А пару раз и на курорты семьями вместе съездили. Словом, относились друг к другу почти как к родственникам, живущим далеко.

Это все присказка, ведущая к главному.

Родились у Володи два сына, Борис и Аркадий, а потом уж и внуки. С одним из них, с Никитой, его ровесником, Клим немного дружил, скорее они приятельски относились друг к другу, в силу того что виделись редко и жили в разных городах. Но когда Никита поступил в московский институт, то стали мальчишки часто встречаться и проводить больше время вместе. Сдружились, одним словом.

Вот как-то Никита позвал Клима съездить на майские праздники в Питер на одно интересное мероприятие – костюмированное представление с реконструкцией древних военных доспехов и оружия разных эпох, которое будет проходить где-то под Питером.

– А остановимся у дяди Аркадия с теть Валей, к тому же он один из организаторов и устроителей этого мероприятия. Он меня и позвал, – рисовал сказочную перспективу Никита.

– Ну поехали, – согласился Клим, – интересно посмотреть.

– Там и поучаствовать можно, – добавил интриги друг.

Аркадий Владимирович и его семейство – жена, сын и дочь – встретили мальчишек очень гостеприимно и радостно. Дядя Аркадий рассказал, что и как будет происходить, какие интересные соревнования, выступления, демонстрации и занятия ожидаются.

А совсем ранним утром на следующий день они всей большой компанией загрузились в старенькую «Газель» Аркадия Владимировича и поехали «в поле», как называло это мероприятие семейство Корзунов.

Праздничный душевный настрой, веселье какое-то и немного восторженности испытали все сразу, как только выгрузились из машины и прошли в это самое «поле». Действительно, поле. Большущее. На котором группками расположились люди «разных эпох», можно так сказать. Были тут и рыцари в доспехах, и английские лучники, и русские древние воины, и даже римские легионеры. Да кого только не было!

У Клима глаза разбегались от интереса и удивления. По большей части он удивлялся этим людям, увлеченным до такой степени историей, что готовы тратить все свои средства и время на кропотливое восстановление облачения, оружия и одежды далеких эпох.

И взрослые же мужики и женщины, не только молодежь, хотя ее и больше, но все-таки. Это же не игра в солдатики детская. Вон, Аркадий Владимирович объяснил, что это очень дорогое удовольствие, что один только хороший меч стоит тысячи и тысячи денег, а уж настоящие латы и совсем запредельно по цене выходят. А еще он рассказал, что есть такие увлеченные личности, которые продают машины, квартиры, дачи, чтобы сделать себе подлинные доспехи. О как!

Но все эти его открытия и рассуждения-удивления длились ровно до того момента, пока они не вошли в кузницу. Аркадий Владимирович сразу сказал, что на поле установили переносную кузницу и он большую часть времени будет проводить там, поскольку это его основное занятие и в данной реконструкции его историческая роль. Так что если гости заблудятся или вопросы какие возникнут, то в любой момент могут отыскать его у наковальни.

Печь с кузнечными мехами, с большой поленницей дров у стены, две наковальни – большая и поменьше, какие-то еще непонятные приспособления и инструменты на столах, расположились с левого края поля, недалеко от леса под широким навесом из досок, опиравшимся на четыре высоких деревянных столба.

Еще издалека, пока они подходили к навесу, слышался звон молота, кующего металл.

– Петр Петрович занимается, – заулыбался Аркадий Владимирович и пояснил парням: – Великий мастер. Совершенно уникальный. Не работает уже, возраст, и прибаливает последние годы, силы не те, обучает иногда, но редко и без особой охоты, говорит, не нашел ученика настоящего. А как жаль, мастер, каких мало, не сыщешь днем с огнем таких. А к нам сюда с удовольствием приехал, руки, говорит соскучились, побалуюсь. – И прокричал, когда они втроем вошли под навес: – Приветствую, Петр Петрович!

У наковальни стоял мужчина совершенно потрясающего образа – среднего роста, сбитый такой, в руках сила прямо виделась и чувствовалась, одетый в футболку военного образца, кожаные брюки, армейские берцы на ногах, поверх одежды длинный кожаный фартук, а на голове бандана, из-под которой виднелся ежик седых волос. Не то состарившийся рокер, не то хипарь прямо из Вудстока.

– Привет, Аркадий, – повернул голову в их сторону кузнец на мгновение и снова вернулся к своему занятию.

Клим стоял, смотрел, как бьет молоток по раскаленному докрасна металлическому пруту, и не мог оторваться от этого зрелища. Ему казалось, что внутри него кровь начала пульсировать в одном ритме с ударами молота и стучит в жилах все мощнее и мощнее, даже кончики пальцев на руках начали подрагивать в том же ритме. Он не мог отвести глаз от горящего прута, подвластного руке кузнеца, принимающего ту форму, которую он ему задает. Клим, испытывая какую-то странную, незнакомую до сих пор восторженность, смотрел на это превращение длинного куска металла в клинок. Звон молота, совпадая с ритмом его крови, звучал внутри него, как музыка.

– Ты чего застыл? – вернул его в реальность Никита, чуть стукнув локтем. – Нравится?

– Да, – коротко ответил Клим.

– Хочешь попробовать? – спросил Аркадий Владимирович.

– Хочу, – кивнул Ставров.

– Ну, сейчас Петровича спросим, что у него там по плану. Если что-то простое, даст тебе постучать, – пообещал Корзун.

Петрович тем временем сделал еще несколько ударов и сунул расплющенный прут в стоявшее рядом ведро с водой. Металл зашипел, и этот звук неожиданно показался Климу каким-то таким родным и приятным, а кровь прекратила бухать набатом и ударять в пальцы, словно отхлынула на место после половодья, перестала пениться.

– Ну что, Аркаш, знакомь со своими гостями, – подошел к ним Петр Петрович.

– Это племянник мой, Никита, а это его друг Клим, приехали из Москвы к нам на ристалище.

– Ну, здравствуйте, ребятки, – обменялся Петрович с парнями рукопожатиями, и Клим отметил, что оно у него сильное, как клещи. – Интересуетесь кузнечным делом?

– Да у вас тут все интересно! – ответил Никита за двоих. – Мы даже не ожидали, что это так увлекательно и так много всего разного.

– Вот, Петрович, Клим хотел попробовать молоток, – показал на него рукой Аркадий Владимирович. – Дашь «постучать»? – с явной ироничностью произнеся последнее слово, спросил мужчина.

– Ну а что не дать-то, – усмехнулся кузнец. – Давай, парень, попробуй, мне как раз надо болванку отколотить.

У Клима создалось впечатление, что эти двое говорят не с ними, а между собой на каком-то особом языке, на котором слово «постучать» считается юмором, а что такое «болванку отколотить» – и вовсе темный лес для непосвященных. И это производило на него какое-то завораживающее впечатление, словно его к тайнам каким приобщить собираются. На него надели длинный кожаный фартук, проинструктировали по технике безопасности и подвели к горну.

– Для начала, прежде чем «молоточком стучать», – снова с сарказмом произнес Корзун, – поработай-ка мехами кузнечными.

Оказалось, черт как тяжело этими мехами-то ворочать, как вагон разгружать прямо! Но мужики посмеивались над его упорным пыхтением, уверяли, что это только здесь, «в поле» меха исторически ручной работы, а в современной кузнице это механизированный труд. Но Клим молча терпел и делал что требовалось.

А потом из раскаленных углей Петрович выдернул кусок металла, кинул его на наковальню и крикнул Климу:

– Ты большим молотом, я малым, и слушай ритм, я его по наковальне отстукивать буду и показывать тебе, куда бить! Понял?

– Понял, – кивнул Клим.

Бух! Бу-бух, бу-бух! Бух! Бу-бух, бу-бух! – зазвенели два молота…

И для Клима все исчезло вокруг, словно провалилось куда-то ненужное, он смотрел на меняющуюся под молотами форму расплавленной болванки, вдыхал запах металлической окалины, слышал музыкальный ритм бьющих, поющих великую песню молотков и чувствовал в груди такую радость, такой подъем, что ощущал себя почти счастливым. Ему даже показалось, что что-то тихонечко поет у него в груди.

Все, вот он и дома! На месте! Как выдохнуло что-то внутри него, радостно расслабляясь.

Вот как он почувствовал этот момент! У него даже слезы чуть-чуть навернулись от непонятной радости и легкости.

Как полет восторженный! Вот так.

А когда Петрович стучать перестал и сунул болванку в воду, Клим так и стоял, держа в руке рукоять молотка, лежавшего на наковальне, и смотрел на остывающий, шипящий в воде прут.

– Ты, парень, раньше-то кузнечным делом занимался? – негромко спросил Петрович.

– Нет, – посмотрел на него Клим. – Первый раз кузницу вижу.

– Ты вот что, – задумчиво протянул Петрович, почему-то многозначительно переглянувшись с Аркадием Владимировичем, – если хочешь, можешь сегодня здесь со мной поработать, помочь.

– Да, хочу! – испытал легкое потрясение от радости Клим и добавил: – Очень!

За три последующих дня, что проходили игры, ристалища и различные интересные и необычные соревнования на поле, Клим из кузницы практически не выходил. Даже не возвращался на ночь со всеми Корзунами в Питер, здесь оставался в стареньком вагончике на колесах, про который Петр Петрович сказал: «из прошлой жизни», правда, уточнять из какой не стал. Но вагончик оказался вполне удобный, даже уютный, и на двоих места в нем вполне хватало, да они и приходили-то туда только спать, вставая с рассветом и возвращаясь в кузницу.

Все переменилось за эти три дня в жизни Клима Ставрова.

Кардинально. Совсем. Навсегда.

К концу третьего дня, когда завершался праздник, Петрович, глядя задумчиво на Клима, сказал Аркадию Владимировичу:

– Похоже, я нашел своего единственного гениального ученика, Аркаша. Дал-таки боженька. Одарил.

– Похоже на то, – подтвердил Корзун и тоже задумчиво посмотрел на Ставрова. – Только не испортит ли это парню всю жизнь? Сам знаешь наши кузнечные дела.

– Этому не испортит, – уверенно заявил Петр Петрович. – Этому, наоборот, всю свою силу отдаст, да и жизнь хорошую. – И спросил: – Возьмешься со мной обучать, помогать?

– А то! – хохотнул Корзун. – Надо ж к славе парня примазаться! Будет меня одним из своих учителей величать, когда станет зарубежным журналисточкам интервью раздавать.

Всего этого разговора Клим не слышал, убирал и складывал инструмент по заданию Петровича и тоскливо думал, когда еще придется в кузнеце-то поработать? Он, понятное дело, в Москве-то найдет кузницу, не может же быть, чтобы не нашлось, вон у Петровича спросит, тот всех известных кузнецов знает. Ну хоть так, будет ходить по выходным, постукивать. Но вообще-то с этим надо что-то делать и решать. Как теперь жить-то?

– Клим, – прервал его нелегкие размышления Петрович и спросил прямо: – В ученики ко мне пойдешь?

– Пойду, Петр Петрович, – тут же согласился Ставров, не раздумывая ни секунды, как счастье вдохнул, мечту заветную.

– Но не кипишись, – охладил Петрович его радостный пыл. – Не сразу. Училище-то свое окончи.

– Так целый год же еще, – расстроился Клим.

– А ничего, – махнул рукой Петрович. – Образование кидать не стоит, надо закончить, а то, что год, так сейчас у тебя каникулы, переедешь на лето ко мне. Я один живу, бобыль, места на двоих хватит. Начнем обучение. В каникулы и в выходные, когда сможешь, годочек покатаешься из Москвы, а там посмотрим, что да как дальше решать. Устроит?

– Устроит, – твердо ответил Ставров.

Но это совершенно категорически не устраивало родных Клима. Они просто были в шоке! Ну, можно себе отчетливо представить, что испытывают нормальные любящие родители, когда чадо сообщает такие новости!

Сразу же по возвращении из Питера Клим попросил прийти к ним домой бабушек и дедушек, усадил всех за большой обеденный стол и объявил о том, что нашел свое призвание и теперь точно знает, чем хочет заниматься в жизни.

Шок! Немая сцена продолжительностью в несколько минут.

– Какой кузнец?! – вознегодовала первой, опомнилась мама. – Ты с ума сошел, Клим! Тебе остался год учебы, ты идешь на красный диплом, тебя могут зачислить на второй или третий курс мединститута!

– Подожди, Лена, – попытался успокоить маму отец, приобнял ее за плечи и посмотрел на сына: – Почему ты решил, что это дело всей твоей жизни? Это может стать твоим увлечением, хобби, интересным делом, которым можно заниматься в свободное время. Этим же не зарабатывают на жизнь.

– Еще как зарабатывают. Вы просто не в курсе, – возразил Клим.

– Ну, что… – засмеялся вдруг дед Александр Миронович, – обломалось вам, доктора? – и не мог остановиться, посмеивался, постепенно все громче и громче. – Проснулся во внуке металлург! Есть в кого! В нашу породу норовом пошел! Держись, Климент, не поддавайся! – сжав кулак, поднял его вверх дед в виде известного жеста: «Мы вместе!»

– Уже не сдамся, – пообещал ему, улыбаясь, Клим и объяснил родне: – Все будет хорошо. Не надо так волноваться, мам. Это такая же профессия, как и все остальные. И не стоит беспокоиться, хорошие кузнецы нормально зарабатывают.

– А ты уверен, что ты хороший? – спросил дед Матвей.

– Уверен, – подумав, ответил Клим. – И собираюсь стать очень хорошим. У меня великий учитель. – Подумал немного, помолчал и добавил: – Одним из лучших стать.

– Ну, если лучшим, тогда борись за свое дело, – напутствовал дед Матвей.

А мама заплакала.

Побороться-то пришлось, это дед Матвей как в воду глядел. Уволился Клим с подстанции «Скорой помощи», Петр Петрович сказал: заработаем, не боись, на дорогу и проживание в Питере тебе сполна хватит, и даже прикид модный купить, и девушек на свидание водить останется. Промотался Клим между Питером и Москвой весь учебный год, но выпускные экзамены сдал на отлично и диплом защитил, да только раньше срока и по веской причине.

Давали ученикам колледжей по некоторым специальностям, в том числе и его, в те времена отсрочку от армии. Да только как давали, так и обратно взять могли, например, разнарядка пришла по области столько-то голов в армию отправить, а новобранцев и половины не набрать. И что делать?

А то – снимаем отсрочки и берем всех подряд. И пока обалдевшие от такого беспредела родители мотаются по всем возможным инстанциям и пытаются что-то доказать и вернуть ребенка закончить колледж, он уж давно «Аты-баты, шли солдаты!». На минуточку, на дворе девяносто девятый год – большой привет! И Чечня во весь рост, чтобы мало не казалось!

Никого не интересуют такие мелочи, как прерванная и испоганенная учеба. Армии нужны солдаты, а стране защитники!

Вот так и с Климом случилось. Тут выпускные экзамены сдавать, а ему повестка приходит в армию, весенний призыв, и делай что хочешь и как хочешь. Он к директору колледжа, посудили, порядили, и дал ему директор допуск на сдачу выпускных экзаменов и защиту диплома экстерном, на два месяца раньше срока, и позвонил военкому района, уведомить об этом и перенести на несколько недель призыв Клима. Это все, что он мог для него сделать.

Когда Ставров стоял в военкомате перед призывной комиссией, его спросили, в какие войска он хотел бы попасть. И, подумав, Клим ответил:

– Туда, где нужны кузнецы, – и добавил: – Я кузнечным делом занимаюсь.

– А в деле написано, что вы фельдшер, – заметила какая-то тетка в форме с погонами майора.

– По образованию фельдшер, но занимаюсь кузнечным делом, – пожал он плечами.

– Фельдшер-кузнец, это что-то новенькое в нашей армии, – рассмеялся сидевший рядом с теткой полковник.

А за ним расхохоталась и вся комиссия. И так им весело, видимо, стало, что они решили повеселиться еще пуще и отправили Клима служить куда подальше – в погранвойска на границу с Монголией.

Горы, леса, морозы бывают лютые, до ближайшего города, как до счастья – призрачно в дали. И застава, матчасть которой обновлялась еще при Брежневе, наверное, не до армии в те годы правителям страны было. И такой «жнец и швец и на дуде игрец», как Ставров, там ой как нужен и к месту пришелся! И рядовой-то он рядовой, но и за врача приходилось поработать, и за кузнеца, и токаря-слесаря, и пайка, сварка и лужение. И чему только еще не пришлось там научиться.

Ставров искренне считал, что ему повезло. Во-первых, их командир из потомственных военных, серьезный такой, настоящий мужик, хозяин. Заставу держал в порядке и достоинстве. Во-вторых, дедовщины у них и близко не наблюдалось. Ну, гоняли старшие молодых, обучали, да только в нормальном рабочем режиме, без извращений, проистекающих в основном от безделья и расхлябанности офицеров.

Вернулся Ставров из армии и сразу поступил в Санкт-Петербургский университет технологии и дизайна на специальность: кузнец. Жил в общаге, а в выходные уезжал к Петру Петровичу в поселок в области, где у того дом был и кузня рядом. И учился, учился Клим, без отдыха и продыха, но в радость, на подъеме душевном каждый день – осваивал тайны мастерства, которые передавали ему этот великий учитель и Аркадий Владимирович вместе с ним.

А заодно и зарабатывал. Так как прав был Петрович, утверждая, что хороший кузнец всегда востребован и заработает на достойную жизнь для себя и семьи своей. Любителей и ценителей настоящей ручной кузнечной работы оказалось довольно много, и заказы у них с Петровичем не переводились, а только множились.

Через три года после того, как Клим перебрался в Питер, умер дед Матвей Захарович. Клим тяжело переживал его смерть, но в себе, внутри, не на виду, никто, кроме бабушки Дуни, не догадывался и не понимал, как больно и тяжело ему от утраты. А она сразу почувствовала, только в глаза глянула Климу, когда он приехал к ней домой ночью прямо с вокзала.

Она ему открыла дверь. Клим переступил порог, бабуля обняла, прижалась к его широкой груди – маленькая, щупленькая, родненькая. Постояли так. Потом она отстранилась, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Не горюй так, ему бы не понравилось.

– Пока не могу, ба, – признался внук, – но я справлюсь.

– Справляйся, – кивнула бабуля и повела его в теплую кухню, поить чаем с дороги.

Клим справился и понял, что отпустило, просветлело внутри, когда сам сделал деду памятник, по собственным эскизам и чертежам, и, не дожидаясь положенного года, поставил его на могиле. В весеннюю распутицу он привез памятник и позвал родных на кладбище. Вчетвером, еще с тремя рабочими, они воткнули его основание во временную бетонную подушку, а потом Клим снял закрывающую памятник дерюгу – и наступила тишина.

Настоящая звенящая тишина, только воронье каркало на разные лады. Клим отлил точный портрет деда барельефом в его военном кителе с погонами полковника медицинской службы и всеми орденами-медалями, а сзади у него за спиной его знаменитые тетрадки и складские амбарные книги записей, покрыл металл патиной и легким оттенком специальной краски добавил цвета, как на размытом фото. Долго родные стояли и смотрели, а потом мама ошеломленным шепотом спросила:

– Климушка, это ты сам сделал?..

– Да, – только и ответил он охрипшим голосом.

– Климушка, но ты же невероятный талантище, – сказала она тем же потрясенным шепотом и заплакала.

А Клим вдруг почувствовал, как некая тяжесть, которую он, оказывается, все эти годы, после решения стать кузнецом, носил и держал в себе и не догадывался, что живет с нею, растворяется и исчезает, как туман под солнышком, как пар. И почудилось ему вдруг, что откуда-то долетел легкий, радостный, знакомый смех деда Матвея. Ставров шагнул к маме, обнял ее и прижался щекой к ее макушке. И вот тогда он понял, что примирился с уходом деда и они с ним прямо сейчас, в данный момент, друг друга поняли и всегда будут вместе.

Через два года он окончил институт, и надо было решать, что делать дальше. Оставаться ли в Питере и начинать тут свое дело, тем более Петрович с Аркадием Владимировичем обещали ему всячески содействовать и помогать, или возвращаться в Москву, в родной город, к семье. Как ни странно, принять решение помогла бабушка Дуня.

В один из его приездов в выходные он пришел ее навестить. Они сидели за столом, пили чай, бабуля угощала его своими фирменными, «дырчатыми», как кружево, тоненькими блинами с малиновым вареньем, и Клим вдруг вспомнил, что они давно вот так не оставались вдвоем. Пожалуй что, со смерти деда. Обычно в его приезды либо бабушка приходила к родителям, где они собирались всем семейством, либо к ней бабушка Лариса с дедом Сашей приходили, либо она к ним, где и встречались с внуком.

– Я специально сегодня тебя позвала, поговорить хотела вдвоем, – объяснила бабушка Дуня, когда Клим спросил ее об этом.

– О чем, бабуль? – улыбнулся этой ее серьезности он.

– О многом и важном. Но сначала я хотела узнать, что ты намерен делать дальше?

– Ты спрашиваешь о моей работе? – не стал подшучивать над ней Клим, заметив, как важен почему-то ей этот разговор.

– Да, я хотела спросить останешься ли ты в Петербурге или вернешься в Москву?

– Я пока думаю, ба, взвешиваю все аргументы, – вздохнул он.

– А скажи, Климушка, что бы ты хотел для себя в идеале, ты знаешь? Что бы ты делал, если бы у тебя имелась возможность не ограниченного ничем выбора? – очень серьезно допытывалась она.

– Я бы, бабуль, хотел свое дело открыть, не просто кузницу, а несколько кузнечных цехов в ней для работы в разных техниках: ковки и литья, сварки, чеканки, да всех работ. Людей найти талантливых, увлеченных для работы и заниматься любимым делом.

– А где, в Москве или Питере? – выясняла бабуля.

– В Подмосковье, – улыбнулся он ей. – Я много думал об этом. В городе кузницу вполне можно организовать, но мне интересней и удобней ближе к природе и чтобы дом рядом был. Ну, и поближе к вам, понятное дело.

– Ты знаешь, Климушка, – каким-то особым тоном человека, высказывающего свои сокровенные, долго обдумываемые, вынашиваемые мысли, сказала она, – так получилось, что ты у нас один в семье сын и внук. И мы с теми твоими бабушкой и дедом давно стали родными и близкими людьми. За все эти годы мы ни разу не только не поругались, но между нами и тени недопонимания не возникало. Все вместе, всегда одной семьей и в горе, как говорится, и в радости. Родные. Мы тут подумали и решили, что надо помочь твоему великому таланту как-то.

– Ба, ты о чем? – насторожился такому вступлению Клим.

– А ты послушай, не перебивай, – чуть нахмурилась она, потом улыбнулась ему, погладила по руке и продолжила: – Я после смерти Матвея как потерялась – все мне неуютно одной и непонятно. Вот мы и решили с Ларисой и Сашей, что я к ним перееду. Скопом, втроем, выживать в наши годы легче и веселей. Они мне большую комнату отдают, и район мне их всегда очень нравился. Конечно, известно, что две хозяйки на одной кухне трудно уживаются, да еще в нашем возрасте! Да только Лариса прибаливает, руки у нее совсем слушаться перестают, тяжело ей по хозяйству, а я ничего, бодрая еще, вот и будем вместе поживать. Да и веселее втроем-то.

– Вот и хорошо, – порадовался за стариков Клим. – Поживете пару месяцев здесь, я вам там ремонт хороший сделаю. Потом переедете, а эту квартиру сдадим, и вам денежки будут капать. Хорошо решили.

– Нет, Клим, мы не так решили, – усмехнулась бабуля. – Эта квартира давно уже оформлена на тебя, ты знаешь. Ты ее продавай. – И, увидев удивление на его лице, повторила с нажимом: – Продавай, не жалей! А на полученные деньги открывай свое дело! Хватит на это денег-то?

– Надо считать, но должно… – и возмутился: – Да о чем мы говорим, ба! Не буду я ничего продавать!

– Продавай! – строго сказала она. – И делай свою кузницу! У тебя талант великий, и нечего ему ждать, когда он реализоваться сможет! Спокойно продавай квартиру и не думай ни о чем! Жилье у тебя в Москве есть, с родителями, да и мы не вечные, и от Ларисы с Сашей квартира останется. А сейчас делом своим главным займись!

– А если вы не уживетесь? – спросил он.

– Уживались почти тридцать лет и дальше душу в души поживать будем, – строгим тоном пообещала она.

А Ставров не стал больше спорить. Принял подарок. Продал квартиру. Вместе с Петровичем объездил все Подмосковье вдоль и поперек по тем местам, где выставлялись на продажу кузницы, цеха механические или автослесарные, где можно было налаживать свое производство. И нашли великолепное место, словно из мечты, из дум, желаний и еще не совсем четких картинок Клима материализовавшееся.

Кузнечные и слесарные цеха, собранные в компактное длинное одноэтажное здание на краю большого села, принадлежавшие раньше колхозу, потом фермерскому хозяйству, расположилось на пригорке, откуда открывался великолепный вид на всю округу. И село, уже наполовину ставшее коттеджным поселком, обзаведясь постоянно проживающими богатыми жителями, но не потерявшее собственной индивидуальности и бревенчатых домиков с хозяйствами, садами-огородами, коровами и живностью.

А главное! Рядом располагался дивный лес и речка. Ну, мечта.

И тут Петрович уведомил Клима, что собирается переехать сюда вместе с ним, помогать первое время ученику обустраивать производство и поднимать хозяйство кузнечное. Клим поразился такому непростому решению наставника, молча в пояс поклонился и обнял, благодаря.

У Петровича не было семьи. Из родни имелся только двоюродный брат, проживавший на Дальнем Востоке, с которым они поддерживали добрые братские отношения, и сын этого брата, двоюродный же племянник Петровича. Он приезжал к нему не один раз, и Клим его хорошо знал, нормальный парень, работящий, большой молодец. Но племянник дело хорошее, а одинокая холостяцкая жизнь в возрасте преклонном, это совсем не простая ноша.

– Перегулял я время семейное, – откровенничал как-то ночью со Ставровым Петрович, когда они делали непростой срочный заказ и вышли из кузни под звездное небо в тишину ночную передохнуть и отдышаться. – Была жена по молодости, соратница во всех моих мотаниях по стране. Я хипую, и она со мной, я дикарем на мотоцикле с палаткой в Крым, в Карелию, на Алтай, и она, боевая моя подруга. Детей не спешили заводить, а потом она умерла от воспаления легких. А мне как отрезало – никого больше не надо. Да и быстро к холостяцкой жизни привык. В этом, знаешь, особый кайф есть, отсутствие обремененности, ответственности и легкость на подъем. Сам себе хозяин, и голова дурная. А что, молодому здоровому мужику самое то: женщины любые, меняй в удовольствие. Работа у меня такая, что везде нужен, в любом городе и деревне находил и заработки немалые – вольная птица. А когда уж под шестьдесят подгребать стало, оглянулся, а ничего нет, ни семьи, ни детей. Спасибо, бог талантом и делом любимым не обидел. Да вот к старости учеником великим наградил. А это, знаешь, дорогого стоит, поймешь еще.

А тут сообщил, как отрезал:

– С тобой поживу, помогу дело наладить, на ноги поставить. Да и клиентов моих московских тебе сюда надо передать, знакомства-связи. А за кузней моей Аркаша приглядит, да племянника я вызвал, пусть дела принимает финансовые и административные. А мне новое дело интересно, да и тебя в деле хозяином хочу посмотреть, на что годен.

Перебрались.

Сняли дом в селе для проживания, недалеко от церкви, и просыпались с заутреней под звон колоколов. Самый простой деревенский дом со скрипучими ступеньками, крыльцом и половицами, погребом с позабытыми неизвестно когда банками закруток, выцветшими обоями и занавесками, мышами, приблудным драным боевым котом, с участком, обнесенным покосившимся серым забором, с яблонями, грушами и ягодными кустами.

За три года подняли бизнес, полностью реконструировали и укомплектовали цеха, наняли толковых ребят, большая часть из которых сами пришли наниматься, прослышав, кто тут дело открывает. Круг кузнечных дел мастеров не так велик, и все новости-молва в нем разлетаются быстро, но всегда имеют весомое качество, сплетнями кузнецы, как правило, не балуются.

Вот на этой молве и складывались, кирпичик к кирпичику, авторитет, постоянные клиенты-заказчики и коллектив талантливых людей. У Клима даже чеканщик знатный из Абхазии работает – с мира по нитке, а уникальных умельцев он набрал. Хотя и сам мог любую работу по металлу делать на высочайшем уровне.

А параллельно с кузницей и делом строил Ставров и дом, твердо намереваясь обосноваться здесь навсегда. С домом тоже получилось удачно. Выставили на продажу в их селе большой участок с фундаментом под коттедж. Ну, не сложилось у людей по деньгам или по обстоятельствам, бог знает. А Клим посмотрел, подумал, привез толкового строителя посоветоваться, что можно на этом фундаменте построить, да так, чтобы это совпадало с идеальной картинкой в голове у Ставрова. Придумали. И вполне себе совпало.

Взял он участок, и началось. Строительство дома, как водится, растянулось на годы. Деньги у него вроде были – и от начального капитала с продажи квартиры оставалось, да и за время учебы в Питере и работы с Петровичем в его кузне Клим поднакопил немало, но всем известно, кто сталкивался, что такое стройка – огромный пылесос денежных средств, улетающих с поразительной быстротой. Тем более что в приоритете вложение в развитие и становление бизнеса, вот и затянулась эта история с домом.

Ничего, сдюжил. К тридцати трем годам и бизнес наладил, и дом построил, и деревьев с десяток посадил на участке и возле кузни.

Что-то он совсем в воспоминания забурился – подумал, как опомнился вдруг, Клим. А казалось бы, Устюгов простой вопрос задал, а его вон как зацепило и потащило в воспоминания глубокие, переживания, или это так Степан Акимович его парком приголубил, что разморило душевно?

– Подумал я, – попробовал ответить Клим на вопрос Всеволода Ивановича, когда они, разнеженные, распаренные, сидели в предбаннике и потягивали вкуснейший бодрящий холодненький травяной настой с еле уловимой освежающей ноткой мяты и чабреца, – над твоим вопросом, Всеволод Иванович.

– Ну-ну, – оживился необычайным интересом историк. – Расскажи.

– В профессию кузнеца с детства приходят, от отца сыну знания-умения передают. И в детстве уже видно и понятно, кто к профессии склонность и талант имеет, а кто нет. А я впервые в кузницу попал в двадцать лет и молот первый раз в руки взял. Да только случилось что-то со мной в этот момент, точно вдруг понял, что это мое. Почувствовал, словно дома оказался. Долго, долго шел и наконец домой попал. Вот как-то так. И еще один момент, – он отпил настой из большой глиняной кружки, посмотрел на мужиков, внимательно его слушавших, и закончил мысль выношенную: – Мне очень повезло, что рядом в тот день оказались два замечательных мужика, и оба уникальные кузнецы. И они сразу увидели во мне что-то, разглядели. Мне просто повезло, и все.

– Ну а как же дорога в профессию? – спросил Костромин. – Понравилось и как дома оказался – это одно, а как и когда понял, что это дело всей жизни, призвание?

– Да так же, как все, – пожал плечами Клим. – Как ты, Павел Евгеньевич, как вон мужики, как все: чувствуешь, мое, созвучно все в этом деле с тобой, как поете вместе ты и работа твоя. Не умею я словами, мне делами проще. А дорога в профессию, думаю, тебе не хуже меня известна: пахота без поблажек и просвета белого, терпение и упертость, вот и вся дорога. Ну, и радость особая, когда что-то получается. Про это ты, думаю, лучше меня знаешь, вон какую вы здесь этническую красоту сотворили.

– Это да, – довольно подтвердил Костромин и спохватился, вспомнив о хозяйских обязанностях. – Ну что, мужики, с баней закругляемся и по домам, вечерить и к празднику готовиться, а к закату милости просим всех к реке, начнем гулянье. – И обратился персонально к Ставрову: – Тебе, Клим Иванович, рассказать, что и как у нас здесь будет происходить, и вообще о празднике?

– Нет, – улыбнулся, отказываясь Ставров, – у меня личный экскурсовод-проводник.

– А-а, – понимающе кивнул Павел Евгеньевич. – Поленька под свою опеку взяла.

– Да, – подтвердил Клим, – извини, Павел Евгеньевич, но как она рассказывает, мне нравится больше.

– Еще бы! – хохотнул Костромин. – Ты бы слышал, как она сказки детям рассказывает! Словно заговаривает всех, заколдовывает. Начнет перед двумя-тремя детишками говорить, а к ним тут же другие подтягиваются и взрослые за ними. А она шаманит! Голосом такое вытворяет и мимикой лица, жестами помогает, да еще выдумывает по ходу, дополняет от себя красоты всякой. Прямо туда и проваливаешься, в ее рассказ. Детям никакие гаджеты и телевизоры не нужны.

– Во-во! – подхватил Устюгов. – Однажды зашел в красную избу за бумагами по строительству, а она сказку там рассказывает детям. Я и притормозил, прислушался, да так про Серого Волка и прослушал все до конца, вместе с детьми чуть не принялся требовать еще, а меня у дома строители стоят и ждут. Все на свете забыл!

– Поленька у нас кудесница. Однажды в экспедиции застряли мы в одном селе из-за морозов, да еще и свет пропал. Порвало провода ураганом, так она два дня детишкам и взрослым сказки разные и книжки рассказывала, полдеревни в красной избе как зачарованные сидели и слушали, и чуть не плакали вместе с детьми, когда свет дали и нам пора было уезжать. Вообще умница великая и талант необыкновенный, уникальный, – и похвалил Костромин ученицу, и вроде как предупредил Ставрова, мол, под присмотром девочка. Не шали.

Все, что предназначалось ему, Клим услышал, усмехнулся совсем легко и чуть-чуть кивнул: понял, мол, вашу непрямую речь.

А предмет их разговора стояла у забора и болтала с какой-то незнакомой женщиной, видимо, хозяйкой этого дома и бани.

– Ну, Полина, – спросил Клим бодряком живеньким, подходя к девушке, – что у нас далее по программе?

– Далее мы идем вечерять, – тихонько рассмеялась она его наигранной бравурности. – То есть ужинать. А потом в луг, плести венки и пояса и петь подготовительные песни. Вам очень идет эта одежда. Удобно? – спросила она лукаво.

– Очень, – честно признался Клим.

На сей раз большой стол вынесли во двор и уже накрыли. Мест за столом стало больше, ждали гостей, как пояснила ему Полина, и показала, куда садиться. Оказалось, как и прежде, Клим самый почетный гость за этим столом и его место напротив хозяина. Клим подошел к мужчинам, стоявшим чуть в сторонке в ожидании, когда женщины объявят полную готовность к трапезе. И они продолжили банный разговор, только теперь про Устюгова и как у него все-таки получилось наперекор всем обстоятельствам сотворить такое чудо – создать эту живую историческую площадку.

Женщины пригласили к столу, принялись рассаживаться, тут и гости подоспели, родственники хозяев из-под Тулы приехали специально на праздник. Представили им Клима, и, пока родня шумно обнималась, здоровалась-целовалась, с детьми тетешкались, Полина придвинулась к Ставрову поближе, наклонилась к нему и принялась объяснять.

– Сейчас надо есть в запас, – обдавала она своим горячим дыханием его скулу, так, что у него мурашки по позвоночнику побежали. – Без спешки, но и не засиживаясь. Потому что гулянье продлится всю ночь, а следующая трапеза состоится только на рассвете, тогда столы накроют прямо возле реки. Я бы рекомендовала вам начать с легкой закуски: постные голубцы с грибной подливой, горох с заправкой. Это вкусно. А потом я вынесу пирог. И хоть и пост, но мы решили, что надо сделать рыбник.

– Ваш рыбник, который хвалила Алина? – уточнил Клим.

– Мой, – улыбнулась задорно она. – Вернее, он не мой, это рецепт одной замечательной женщины, Агафьи Кузьминичны. Она живет в деревне прямо на берегу Енисея, мы там были в экспедиции. Она меня многим интересным блюдам научила и другим народным приметам и вещам: например, шушукать в доме и семье – это как заговаривать от неприятностей всяких. А рыбник – это уникальный пирог. Во-первых, он готовится только в русской печи, я пробовала в духовке обычной, получается, и даже вкусно, но совсем не то. Совсем! Он ставится прямо на угли, при определенном их прогорании, и закрывается в печи. А во-вторых, он делается только из налима. Это уникальная рыба, и ловят ее зимой на живца, и не только леской, а и голыми руками, в любой мороз, выбрасывают на лед возле лунки, и она сразу замерзает. Налимов, как дрова в предбанниках, складывают, и всю зиму эта рыба всех спасает: и собак охотничьих ею кормят, да и сами едят. А у меня налим есть! Мне зимой привезли в подарок несколько «дровишек». Ой, – спохватилась вдруг она, – вы меня, Клим, останавливайте, я про наши экспедиции могу часами рассказывать.

– Не хочу останавливать, – растекался он внутри удовольствием теплым, – послушаю с радостью.

– Но не сейчас, – засмеялась она своим тихим потрясающим смехом и поднялась с лавки. – Пойду за рыбником. Пора.

Ставров был потрясен. Он пребывал во вкусовой нирване, плавился там и не хотел возвращаться. Ничего вкуснее он в своей жизни не пробовал! Это был подлинный шедевр кулинарии, «Оскар», что там еще? Восемь звезд Мишелен! Да все это пыль: Оскары, Мишелены! Это истинно русская, северная еда, совершенная в пропорциях подобранных и опробованных столетиями ингредиентов. Нежнейшее тесто, обалденные гарнир и приправы и нежнейшая, просто таящая во рту ароматная рыба!

– Ну, что? – взволнованно спросила Полина, внимательно присматриваясь к его реакции. – Как вам пирог?

– Ничего не спрашивайте и ничего не говорите, – потребовал он и спросил заговорщицки: – А можно мне еще кусок?

– Да, конечно, можно, я их два сделала! – обрадовалась девушка и тут же подскочила положить угощения ему в тарелку, взяв при этом самый большой и смачный кусок с противня: из середки, без краюшков. – Вот! Пожалуйста.

– Поленька, – откусив большой кусок и немного прожевав, высказался наконец Ставров, – у меня слов нет! Я готов за этот пирог, как сказала Алина, и жизнь отдать. Он стоит того. Это фантастика. Шедевр настоящий. Вы кудесница.

– Ну вот, а вы утверждали, что неразговорчивый. Смотрите, как у вас красиво и приятно для меня получилось, – засмеялась колокольчиком серебряным она.

– Вы совершенно потрясающая девушка, – вдруг абсолютно серьезно произнес Ставров и добавил: – И очень талантливая.

– Спасибо, – скромницей поблагодарила Полина, но румянец на ее щеках предательски полыхнул.

Они сидели на лугу. Вернее, сидела Полина на специально принесенной с собой подстилке, а Ставров развалился рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на девушку и на то, что она делает. Все желающие плести венки, в основном молодежь, после ужина отправились в луга.

Сначала собирали травы, и Поля все посмеивалась, указывая Ставрову, какие и как надо рвать, а ему было удобнее захватить в кулак побольше и рвануть, чем по одной выдергивать. Потом расселись прямо на лугу, и женщины затянули длинную, состоящую из множества куплетов и переходов неспешную тихую песню, сопровождающую монотонную работу. И так она замечательно звучала, как речка текла, то затихая, то набирая силы.

– Вот это очень правильная традиция, – сказал Ставров, сам себе поражаясь: разговорился он тут у них – не удержать! – После такого ужина посидеть, песни попеть, веночки поплести.

– Абсолютно во всем, что делается в этот праздник, есть глубокий смысл и продуманность действий. Хотя он и считается самым бесшабашным, – умело сплетала травы и говорила Поля.

– А вот скажите мне, Полина, вот что, – приступил к своей роли любознательного экскурсанта Ставров. – Насколько мне известно, это праздник летнего солнцестояния и этот день происходит двадцать второго июня. А сегодня у нас шестое июля. Почему так?

– Все правильно, – улыбнулась она и, не отвлекаясь от работы, начала рассказывать: – Только это двадцать второе июня по старому календарю. А по-новому пятое июля. Но все дело в христианизации Руси, то есть в крещении. Священники, хоть и были против языческих праздников, но ничего поделать с народом не могли. Поэтому наложили на древний славянский праздник день рождения Иоанна Крестителя, то есть Иоанна Предтечи, который крестил Христа в реке Иордан, а двадцать четвертого июня празднуется его день рождения. Но по последним научным исследованиям оказалось, что Земля, которая не застывший организм, а живой, и она то ускоряется, то замедляется, сужается, расширяется и меняет свои полюса, поэтому меняются и многие природные явления на ней, и сейчас самая короткая ночь в году сместилась именно к этим числам. К тому же купальский праздник отмечается не один день, а шестдницу, то есть шесть дней. Праздник, который с приходом христианства стал называться Ивана Купалы, всегда отмечали как праздник солнца, зрелости лета и зеленого покоса. Это праздник в честь свадьбы бога солнца Перуна и светоносной Заряды, красной девицы, она же Заря-Заряница.

– Припоминаю, что вы мне обещали поведать какую-то легенду об этом? – любуясь ею и погружаясь в ее голос, как в сказку, напомнил Ставров.

– Да, – улыбнулась Полина загадочно, – это красивая история. В эту ночь каждый год решается судьба мира: победит ли Свет или мир проглотит злобная Тьма. Поэтому и зажигают многочисленные костры вдоль рек, «очи света», и они отражаются в воде и в небе. Несколько дней Солнце мечется по небу, пока Перун гадает, куда повернет колесо времени, и тогда приходит его возлюбленная дева Заря-Заряница, берет Перуна за руку и ведет дальше, ведь всему свое время: лету красному, осени багряной, зиме белой и весне звонкой, таков круг времени, завещанный нам Родом.

– Действительно, звучит красиво, – согласился Клим.

– Этот праздник у славян назывался еще «Купа», – продолжила она рассказывать, – от слова «вкупе», что значит единение, всем миром. В дореволюционной России этот праздник считался особо почитаемым, и на селе отмечать его считалось всем обязательным с особым соблюдением правил и обрядов. Вообще-то это довольно сложный обрядовый комплекс. Но мы с вами уже приступили к выполнению некоторых его пунктов. Сходили в баню, собрали нужные травы, и сейчас старшие семейные женщины украшают дома и постройки зеленью, выкладывают в доме специальные травы от нечистой силы. А мы плетем венки и пояса, это тоже входит в часть обязательного обряда. И очень многое еще впереди. – Она вдруг понизила голос, посмотрела на него с загадочным видом и сказала: – Это самый мистический, загадочный и волшебный праздник в году…

«Ты самая загадочная и мистическая, – залюбовавшись ею, попав под влияние ее тихого голоса, растворяясь в нем, подумал Клим. – Каким мистическим чудом ты случилась в моей жизни?»

– Все обряды, – продолжала Поля ткать волшебство своим голосом, вывязывать загадку, – призывали и воспевали урожай, плодородие, здоровье, благополучие, но еще и были направлены на защиту и очищение от нечистой силы. Ведь именно в эту ночь просыпается и получает самую большую силу вся нечисть. Ведьмы, разводя золу прошлогодних купальских костров в воде, обливаются ею, теряют вес и становятся легкими, садятся на метлу и летят на Лысую Гору устраивать там ведьминский шабаш. Для русалок открывается переход между водой и землей, и они выходят на берег, подходят к кострам, зазывают парней за собой, могут и костер потушить, и жизни лишить сладким смертельным поцелуем. А в воде, стоит зазеваться парню, зачарует русалка его, обовьет руками, нашепчет песню любви и утащит за собой в глубину. У Водяного на Ивана Купалу день именин, и он терпеть не может шумящих людей, баламутящих его водицу, и напугать может, и притопить, и в омут затащить. Леший в лесу сторожит тех, кто идет искать цветок папоротника, и парочки, занимающиеся любовью, окутывает их, в чащу заводит и куролесит. Поэтому спать в эту ночь запрещено, чтобы нечисть не утащила спящего, а надобно проводить обряды очищающие: прыгать через костер, купаться в реке и выслеживать ведьм и так называемые «бесчинства», обряды по изгнанию нечисти.

– А бесчинства и очищение от нечисти, это, по-моему, как-то не очень сочетается? – усомнился Клим.

– Ничего подобного, – улыбнулась Полина. – Самое главное назначение праздника – это воспевание, празднование плодородия мира, поэтому нравы в эту ночь гораздо более свободные. В древние времена снимались все запреты, кроме одного: насилие и принуждение не признавалось ни в каком виде, даже в виде невинных уговоров и соблазнения, оно очень жестко преследовалось и каралось. А если пара по обоюдному согласию любилась, то это даже приветствовалось. Влюбленные обменивались венками и клятвами и бегали обнаженными по росистой траве для приворота любимых и получения плодовитости. В древности считалось, что души умерших родственников возвращаются в виде росы и дождя и им необходимо дать новую плоть. Купались и занимались любовью. Вообще в этот день очень много обрядов, которые рекомендуется проводить голышом.

– Ну-ка, ну-ка, – проявил особую заинтересованность Ставров.

– Ну, например, – засмеялась Поля, – если девушку бросил парень, а она хочет вернуть его любовь, то в купальскую ночь ей надо три раза обежать поле голой. Некоторые парни специально делали вид, что расстаются с девушкой перед Ивановым днем, чтоб ночью подловить ее у поля и заняться любовью. Проходит массовое купание, желательно голыми, это ритуал. У нас, кстати, девушки и женщины купаются отдельно от мужчин, и все желающие могут делать это голышом. А пары купаются чуть выше по течению. Есть и те, кто спокойно купается голыми вместе, свобода любого выбора.

– А как делаете это вы? – спросил Клим, понизив голос до эротических нот.

– Ну как вы можете спрашивать? – полыхнула она румянцем и озорными искорками в глазах. – Я порядочная девушка, чту и уважаю память и наставления предков. – Полина помолчала, посмотрела на Ставрова очень серьезно, даже венок плести перестала, наклонилась к нему немного ближе и сказала почти шепотом: – Конечно, я купаюсь голышом. А еще мы с девушками после полуночи бегаем голышом на дальнем лугу. – И сверкнув глазами, поддала таинственности: – Или не мы, а молодые ведьмочки с Лысой Горы спускаются и балуются там, а может, русалки веселятся?

Снова села ровно, возобновила плетение венка и совершенно невинным тоном поинтересовалась:

– Вам интересно дальше?

Дальше ему было особо интересно, но горло вдруг перехватило, и ножки пришлось как-то по-другому пристраивать и вообще сесть, чтобы не пугать девушку внезапным возбуждением. А ведь все было так невинно, пока он спрашивать с намеком не полез. А она рассмеялась звонким серебристым колокольчиком и надела ему на голову венок.

– Это ваш! – объявила Полина, чуть откинулась назад, посмотрела пристально и одобрила дело своих рук. – Вам идет.

– Спасибо, – выдавил из себя Ставров и поинтересовался: – А ваш?

– А свой я почти закончила, – и она показала длинную сплетенную косу из трав и пояснила, продолжая плетение: – Каждая девушка старается сделать свой венок особенным, неповторимым. Кроме обязательных в этот праздник трав в венке: иван-да-марьи, лопуха, богородской травы и медвежьего ушка, девушки стараются вплести маленькие цветные ленточки, или какой-нибудь яркий цветок, или букетик особый. Чтобы свой венок можно было отличить от всех остальных.

– Я, кажется, понял, – снова лег на бок Ставров, немного сдвинув венок на затылок. – Это для парня.

– Совершенно верно, – подтвердила, улыбнувшись, Поля. – Перед самым рассветом девушки начинают петь песню о суженом любимом, заходят в реку и пускают венки по воде. Внутрь венка крепится свечка, а раньше лучинка. Если венок поплывет далеко и уверенно, значит, жизнь будет долгой и счастливой и, может, замуж в этом году выйдет девушка. А если утонет или сразу к берегу прибьется, то не видать в этом году встречи с суженым. Ну а если парень достанет из воды девичий венок, то это как демонстрация его намерения жениться на этой девушке.

– Я бы хотел вернуться к свободе нравов, – усмехнулся Ставров тут же пыхнувшим ее щечкам. – Насколько мне известно, славяне были весьма нравственным народом и молодые люди держались в строгости. А тут любовные игры поощряются без ограничений.

– Никакого разврата и прелюбодеяния, – успокоила его Поля. – Семейные пары нерушимы и могут что угодно и где угодно делать вдвоем, помолвленные молодые и благословенные родителями могут в эту ночь и день предаваться любви, не дожидаясь свадеб, вдовые и холостые, и та молодежь, у которой пары нет. И если на утро или следующий день парень с девушкой объявляли себя парой, полюбившейся в ночь Купалы, то такие союзы считались нерушимыми, и даже если они не благословлялись родителями, их признавали священными. А дети, зачатые в дни Ивана Купалы, а этих дней шесть, как я уже упоминала, рождались, по поверьям, самыми счастливыми, умными, здоровыми и, взрослея, становились очень привлекательными для другого пола.

– Значит, лазейки все же были у предков, пусть хоть и шесть дней в году, – порадовался Клим.

– На Масленицу и Святки тоже парочка лазеек имеется, – рассмеялась Поля и надела себе на голову венок, который закончила плести, перекинула косу на грудь и воскликнула: – Ну как?

– Здорово, вам очень идет, – зачаровался этим ее необыкновенным видом Ставров и поинтересовался: – А какая отличительная особенность в вашем венке?

– Вот, – Полина сняла с головы венок и показала пальчиком на небольшой букетик из розовых цветочков, – это молодой шиповник. Я его ярко-зеленой ленточкой перевязала, по-моему, очень симпатично получилось.

– Очень, – подтвердил Ставров, любуясь девушкой.

– Ну, все, вставайте, – распорядилась она, надев снова венок и поднимаясь с земли, – пора идти к реке. Скоро костры будут разводить.

– А что, это тоже какой-то ритуал? – поднимаясь на ноги, поинтересовался Клим.

– А как же! – усмехнулась Поля. – Я же вам говорила, сегодня все ритуалы и обряды. Все со смыслом и все мистически. Дайте-ка я вас обвяжу.

И она подняла с подстилки длинный плетенный из травы ремень, шагнула к Ставрову совсем близко, завела руки ему за спину, и Клим почувствовал ее потрясающий запах, и жар от кожи, и упругую грудь, которая на мгновение прижалась к его, и увидел биение жилки у нее на шее. Его сразу же бросило в жар, и захотелось сказать ей, чтобы она отошла, потому что невозможно было стоически терпеть и даже не попробовать прижать Полю к себе. И ему хотелось сказать девушке, чтобы она не двигалась и оставалась так подольше…

Но Полина уже отодвинулась и завязывала концы ремня, что было еще хуже, потому как он здоровый мужчина и с реакцией на эту девушку у него все в большом порядке, и она вполне могла заметить это… Но наши предки были гораздо умнее, чем мы можем даже предположить, одежды, которые они носили, помимо того, что были экологически безупречными и удобными на все случаи жизни, к тому же замечательно скрывали излишнюю мужскую впечатлительность и однозначную реакцию на женский пол. За что им большое спасибо.

Хотя… может, лучше бы было, чтобы Полина увидела и все поняла?

А потому что Ставрову-то как раз непонятно, что она испытывает к нему, и этот полыхающий румянец может говорить только о ее излишней скромности и чрезмерной застенчивости и ничего более, а он принимает это на свой мужской счет, как зеленый свет поощрения.

«Интересно, она вообще понимает, как на меня действует?» – подумал Клим, наблюдая, как Полина закрепляет на своей талии такой же травяной пояс, как у него, поднимает с земли, отряхивает и складывает подстилку, мило и вполне беззаботно поворачивается к нему и бодрым тоном предлагает:

– Ну что, пошли?

– Ну, пошли, – кивнул Ставров, чувствуя, что немного расстроился от этих мыслей о загадочной девушке Полине.

Они зашли в дом Василия Игнатьевича, взяли с собой большой кувшин с очередным питьем из трав с медом – сегодня день травы! Напьется он этих травок на весь оставшийся год вперед! Хорошо хоть деревьев много у реки, а то бегай ищи, где эти травки из себя выпустить. Но вообще-то вкусно, освежает, и очень приятное питье. Это Клим про себя ворчал и понимал это, все по тому же поводу – он бы эту Полину-прекрасную в лесок или в поле… тем более сегодня нравы свободные…

М-м-да! Зачем он только согласился на эту авантюру?

К реке шли всем большим семейством Василия Игнатьевича, вместе с приехавшими родственниками, вливаясь этим своим ручейком в общий поток стягивающихся туда же людей. Клим подивился необычайно, когда понял, как много народу собралось на празднование. Женщины расстелили подстилки, которые принесли с собой, под деревьями рядом с рекой, выставили на них кувшины с напитками, какую-то закусочку легкую, сложили туда накидки, кофты, сумки, как на обычном пикнике.

Они участвовали во всех обрядах – водили хороводы и разыгрывали потешное сватовство к березе… Климу было интересно и весело.

И вдруг Полина тронула его за руку, указала вперед. Клим посмотрел, куда она показывала, и увидел пробирающегося в их направлении через группы людей Всеволода Ивановича, который поднял руку и помахал им издалека, обозначая, что у него есть дело. Его останавливали на каждом шагу, он улыбался, приветливо кланялся, что-то отвечал, но целенаправленно и довольно бойко двигался в их сторону.

– Климент Иванович! – запыхавшись обратился он, когда добрался-таки к ним. – Я к вам!

– Давайте просто Клим, – слегка поморщился такому официозу Ставров, успев заметить, как Полина сделала преувеличенно значимое выражение лица, услышав полное его имя, и даже чуть головку набок склонила, подчеркивая этот момент. Вот ведь лиса!

– Клим, – кивнул, соглашаясь Устюгов. – Тут такое дело… Не хочешь поучаствовать в разведении костров?

– А что, это проблема?

– Это тоже обряд, – вмешалась в разговор Полина. – Костры разжигают только от «живого огня», добывают его с помощью маленьких веточек, которые трут руками.

– Совершенно верно, – поддержал Устюгов. – Но дело в том, что костры могут разжигать только старейшины и вождь или люди авторитетные, значимые. В этом году, сам видишь, сколько людей приехало, и костров гораздо больше будет, чем раньше. Смотри, – он повел рукой вдаль, – по реке как растянулись.

– А от меня-то ты что хотел, Всеволод Иваныч? – спросил Клим.

– Как что? – удивился историк. – Спросить, не хочешь поучаствовать и зажечь один костер?

– Но я же не вождь и не старейшина? – недоумевал Ставров.

– Ты известный кузнец, великий мастер, – удивился, в свою очередь, Устюгов.

– Дело в том, Клим, – быстренько принялась пояснять Полина, – что это праздник плодородия, то есть солнца и полива, огня и воды. Огонь священен в эти дни, а кузнецы стоят выше обычных людей, они дети Сварога, бога огня. Понимаешь? По иерархической лестнице ты сегодня где-то на уровне вождя и повыше старейшин.

– Ну, если на уровне вождя… – усмехнулся Клим.

– Вот и договорились! – порадовался Устюгов. – Идем, уже зажигать скоро! Полина тебе все по ходу объяснит, а там у костров ребята уж все подготовили.

И он заспешил обратно, подхватил под локоть Клима, словно боялся, что тот передумает. Начальник этнической площадки привел Клима и семенившую за ними Полину к одному из костров, представил находившимся там мужчинам, пожелал удачи и скрылся.

– Ну, объясняйте, Полина, – распорядился Ставров.

– Климент очень красивое имя, – задорно улыбнулась она.

– Мне тоже нравится, – усмехнулся он этой ее девчачьей подначке. – Так что там с кострами?

– Да, с кострами, – изобразила деловитость она, но не удержалась и улыбнулась. – Костры должны загореться не позже чем с последним лучом солнца. Как я уже говорила, разводят огонь руками, и только мужчины. Вам ребята сейчас все дадут необходимое, покажут и отойдут, потому что делать это вы должны один. А мы образуем вокруг вас круг и будем петь костровые песни, веселые и заводные. Это тоже обряд.

– Я так понимаю, что пора? – кивнул Клим на подзывающих его парней.

– Пора, – подтвердила она.

– Ну, идите пойте мне задорные песни, а я вам огонька тут добуду, – проворчал Ставров.

Огонь он умудрился разжечь раньше всех остальных костровых, под громкие одобрительные и радостные восклицания. А Полина и не сомневалась! Она любовалась Ставровым, когда он так мужественно и красиво опустился на одно колено и быстро-быстро начал тереть палочку в руках, поддувать тихонько. И вот затеплился, задымился робкий дымок, и уже куснуло мох маленькое пламя, и пошло, пошло… Клим, как ребенка, бережно положил разгорающийся огонек в костер под шест в центре.

А Полина, все заводясь внутри ритмом и духом праздника и наполняясь весельем, пела вместе со всеми, смотрела на Ставрова и понимала, что сегодня самая прекрасная и необыкновенная ночь в ее жизни. Самая! Она знала, чувствовала это.

Полина и так словно парила, и все было легко, радостно, ярко, как только она увидела Клима, выходившего из своей большой красивой машины! И он так смотрел на нее, так… что она чувствовала себя особенной, прекрасной, другой и очень смелой…

Огонь разгорался все больше и больше, девушки повели хоровод под обрядовую песню. Ставров подошел к Поле, что-то спросил, но она покачала головой, показывая, что не может сейчас говорить, и поплыла мимо него за ведущей, плетущей кружево танца. Клим отошел в сторонку и смотрел, и улыбался так сексуально, что у нее дух захватывало…

Самая таинственная, чарующая и мистическая ночь в году, когда многое разрешено и когда все магически и наполнено особым смыслом… Полина пела и шла в танце ручейком и все смотрела, смотрела на него не отрываясь… а он не отпускал ее взгляда.

Песня закончилась, цепочка распалась. Девчонки завизжали и начали новую песню, веселую, задорную и весьма фривольную, а Полина поспешила к своему «экскурсанту».

– Это было прекрасно. – Он изобразил руками повороты-плетения, в которых ходили девушки цепочкой – песня такая красивая, – и спросил: – А зачем в центре костра эта штуковина?

– Это шест с колесом, олицетворяющим огненное солнце в честь бога Перуна, – пояснила Полина.

– Так, и что дальше по сценарию?

– Какому сценарию? – серебристым колокольчиком рассмеялась девушка и воззвала к нему: – Клим, это самая мистическая ночь в году! Волшебная! Считается, что в эту ночь разговаривают деревья, травы и все животные, самые тайные необыкновенные чудеса происходят. Самая большая и верная любовь рождается этой ночью и последующие шесть дней. Все растения наполняются магией и такой силой жизни, которая исцеляет все. В эту ночь с человеком могут приключиться невероятные чудеса, можно испытать самые потрясающие приключения. Можно увидеть и сорвать алый цветок папоротника. Какой сценарий! Забудьте об обыкновенной будничной жизни, отпустите себя и влейтесь в это чудо, почувствуйте его. Это ночь магии, тайн и чудес…

И чем дольше она говорила, тем таинственней, зачаровывая, звучал ее голос, и в серых глазах, скрытых в легшей на лоб тени от венка, плясали сполохами отблески огня. Полина казалась ему нереальной, сладкой, зовущей мечтой, Клим смотрел и понимал, что тонет в этом ее голосе в чувственных медовых губах, в посверкивающих из тени глазах… Он тряхнул головой.

– Вы меня околдовали, – недовольно пробурчал Ставров.

А она засмеялась ласковым колокольчиком, даже голову запрокинула от смеха и позвала, ухватив за руку:

– Идемте танцевать, гулять и песни петь, Клим! Вы все поймете сами! – и потащила куда-то за собой.

И они вдруг оказались внутри бесшабашного людского веселья, где смеялись, шутили, целовались, играла музыка, пищали свирели и плакали жалейки, откуда-то доносился звук баяна и бубна, а девушки пели задорные песни, и полыхал уже вовсю костер.

И Клим завелся, заражаясь общим весельем, слился с этой буйной радостью бытия, этим общим духом-ритмом настоящей мощной жизни, поражаясь раскрепощению, которое почувствовал. Он вдруг с удивлением обнаружил, как откуда-то из глубин сознания, из генной памяти пробуждается в крови ритм этого торжества, пьянящая без всякого вина бесшабашная радость и удаль.

А Полина снова куда-то потащила его, чуть в сторонку от шума, и, блеснув чертиками сполохов в глазах, привстав на цыпочки, чтобы он лучше слышал сквозь какофонию веселья, спросила:

– Хотите, чтобы исполнилось ваше самое сокровенное желание? – и посмотрела на Клима так загадочно, призывно, что у Ставрова дух захватило. Он посмотрел на нее, пытаясь понять, что предлагает эта чаровница, девушка-тайна, и неожиданно севшим голосом ответил:

– Хочу…

Полина привстала еще раз на цыпочки, почти прижалась к его груди и, глядя прямо ему в глаза, медленно сказала:

– Вам надо пролезть через двенадцать заборов, не останавливаясь, и оно обязательно сбудется, если сделать это именно в эту ночь.

Он помолчал, разглядывая скачущих веселых чертиков в ее глазах, медленно положил ладонь на затылок девушки и в тон ей тихим многозначительным голосом ответил:

– Я думаю, у меня есть иной способ исполнить мое заветное желание, – и совсем легко придвинул ее голову к себе.

А у нее перехватило дыхание, полыхнули щеки, расширились от изумления глаза. Клим почувствовал, как заколотилось в его грудь ее сердечко. Но она, глядя ему в глаза, придвинулась еще ближе и шепотом сказала:

– Вот вы и впустили в себя дух Ивана Купалы, поймали его кураж, – и звонко рассмеялась, отстранившись от него и разрывая их возникшую эротическую интимность. Затем взяла за руку и позвала: – Идемте через костер прыгать! Там весело будет!

И потащила его обратно в веселящуюся толпу. Они с ходу попали в хоровод вокруг костра, и кто-то, схватив его за руку, поставил в кольцо хоровода, а Клим озирался, пытаясь понять, куда делась Полина, и увидел ее на другом конце круга, весело отплясывающую, смеющуюся и посматривающую на него через огонь. Он смотрел на нее и несся в танце, все ускоряющемся и ускоряющемся, как песня, которую пели вокруг, и вдруг горящее в центре колесо и шест, на котором оно стояло, громко рухнули вниз, подняв в небо облако искр, и песня прервалась громкими радостными криками, цепочка танца рассыпалась.

Полина подбежала к Климу раскрасневшаяся, веселая, переполненная радостью, вся еще в бурной хороводной пляске, и объяснила:

– Сейчас ребята разведут костры и начнутся прыжки через костер, это очень весело. Вы будете прыгать? – сверкая глазами, спросила девушка.

– А вы? – улыбался он ей.

– Обязательно буду! – смеялась Поля. – Это же очистительный костер!

– Так, а это что значит? – рассмеялся Клим.

– Сегодня весь огонь очистительный, как и вода, – поясняла она, сверкая глазами от энтузиазма и кипучего веселья, – поэтому сначала прыгают через костры, а потом идут окунаться в реку.

– Значит, будем очищаться, – уточнил Ставров.

– Если хотите, чтобы в этом году все складывалось удачно, – предложила Полина, – надо трижды прыгнуть через костер со словами: «Я выше огня, огонь выше меня».

– У меня с огнем более уважительные отношения, – отказался Савров.

– Есть еще один обряд, который я хочу вам предложить, – стала неожиданно серьезной Полина, полезла к себе за пояс в тряпичный кошелек, прикрепленный к одежде, и достала два небольших кусочка ткани, сложенные вчетверо. Развернула и один протянула Ставрову: – Вот, это платочек с вашими инициалами.

Он взял тряпицу, поднес поближе к глазам и присмотрелся: в одном из уголков самого простого куска хлопковой ткани были вышиты две буквы: «КС».

– Вы это вышили? – удивившись, спросил он.

– Да, это самая простая вышивка, только чтобы обозначить, что платок ваш. Надо вытереть им лицо и руки, потом подойти поближе к костру, трижды поднести платочек к губам и нашептать на него свои болезни, беды, проблемы и неприятности. Только ни в коем случае не связывать ничего с другими людьми: если, скажем, вас обидел кто-то, нельзя говорить в платок, что вы желаете тому человеку, или то, чтобы он что-то для вас сделал, упоминать других людей вообще нельзя. Просто перечисляете проблемы: вот с этим не получается, с этим плохо, болезнь называете. Потом киньте платок в костер и прыгаете, – объяснила Полина с самым серьезным видом и вдруг улыбнулась. – А вы свой смартфон взяли? Давайте я вас сниму, когда вы прыгать будете.

– Ну давайте, – согласился Клим и достал из такого же, как у нее, кармашка на поясе смартфон, вручил девушке и подошел к костру, выполнять данные инструкции.

Пошептал в платок про производственные проблемы, не забыл упомянуть не отданный ему долг и про застопорившиеся документы по приобретению участка земли, скомкал платок, кинул в костер и посмотрел, как он тут же загорелся, с аппетитом охваченный огнем. Клим осмотрелся вокруг и увидел, что не один такой тут «заговорщик» – вон и Полина шепчет что-то над платком, и две девушки, и мужик какой-то.

Ставров усмехнулся, подумав, как легко мы поддаемся таким вот штучкам с обрядами, заговорами-гаданиями об улучшении своей жизни и здоровья. Но к исходной позиции для прыжков, на которой руководили те же парни, что следили за кострами, все-таки пошел, невзирая на легкий скепсис, совершенно неуместный на этом празднике.

– Клим, помните, что чем выше прыгнешь, тем больше удачи в этом году у вас будет! – прокричала ему напутственно Полина.

А он смотрел на костер перед собой и только сейчас обнаружил, что вообще-то это не костерок для супчика в котелке, а вполне себе здоровенный кострище, и огонь вздымается вверх будьте любезны, легко можно и пятую точку припалить, а если неудачно прыгнуть, то чего и побольше! И оказалось, что еще никто не прыгал, ждали, когда огонь спадет, а Ставров уже вот готовенький нарисовался – первый!

Но уже какой-то первобытный азарт, вызов победителю закипали в крови, поддерживаемые и нагнетаемые одобрительными ритмичными криками, заводными песнями, музыкой… и колдовскими глазами Полины, которыми она смотрела на него через пламя с восторгом, как на своего героя…

И ни о чем больше не думая, Ставров разогнался, с силой оттолкнулся от земли и прыгнул!! И на какое-то замедлившееся и растянувшееся во времени мгновение почувствовал невероятную свободу парения и чистую удальскую радость! Хо-ро-шо!!

И приземлился прямо перед девушкой Полиной, улыбавшейся ему лихой задорной улыбкой и смотревшей на него восторженно.

– Опля! – сказал он ей, еле удержавшись в последний момент, чтобы не заграбастать ее в объятия и не зацеловать до обморока эти ее румяные щечки с ямочками. Эти соблазнительные медовые губы…

– Посмотрите! – показала она ему экран телефона. – Очень здорово получилось! Я покадрово сняла.

– Да, хорошо, – согласился Клим, даже не разглядывая снимков. – Ну а вы?

– А я теперь, – рассмеялась она, отдала ему смартфон, достала свой и тоже протянула. – Снимете?

– А то! – пообещал он.

Полина отошла от Клима, пошептала что-то еще в свой платочек, кинула его в костер и направилась к площадке для разбега, где уже стояла очередь из троих желающих. Она прыгнула, визжа не столько от страха, сколько от удовольствия игры, высоко приподняв подол платья. И Ставров увидел ее ножки, только сейчас сообразив, что до сих пор их не видел. Ах, какие у нее чудесные точеные ножки! Красота!

Он поймал ее, когда она перепрыгнула огонь, и на мгновение прижал к себе.

– А теперь, – сказала Поля ему, несколько запыхавшись, но вся еще в восторге прыжка, возбужденная, – пора купаться в реке. Мы с вами идем отдельно: меня уже девочки ждут, – и она показала на группу девушек, стоявших недалеко от костра и звонко над чем-то смеющихся, – а вы идете с мужчинами вон туда, – Полина повела рукой, указывая дальше по берегу реки, – там и Костромин с Усюговым будут. Они, как и вы, первыми через костры прыгали. Только помните, Клим: заплывать сегодня никуда нельзя, вообще мужчинам сегодня плавать нельзя, тем более в одиночестве, русалки утащат. Пусть это и кажется вам суеверием, но каждый год в эту ночь пропадают несколько мужчин. Кого-то находят потом, но чаще так и исчезают без вести. В общем, не плавать. Но трижды окунуться с головой обязательно.

– Инструктаж понял, – кивнул Ставров и спросил: – А вы где будете?

– В другом месте, – озорно сверкнула она глазами и рассмеялась: – А что, подсмотреть хотите?

– Очень хочу, – честно признался он. – На вас голенькую, бегающую по полю в росе. Очень хотел бы посмотреть.

Полина рассмеялась звонко, откинув голову, а потом сверкнула на Клима загадочными глазами веселой ведьмочки и, понизив голос, сказала:

– Нельзя, погибните навеки, – и снова таинственно рассмеялась.

– А может, я не прочь погибнуть за такое, – наклонившись к ней поближе, в ответ загадочно прошептал он.

– Берегите свою жизнь, Климент Ставров, – снова засмеялась Поля чарующим низким смехом, отходя от него, и махнула рукой, пообещав уже издалека: – Я найду вас потом. А если потеряетесь, встречаемся у тех деревьев, где наши расположились.

И исчезла в ночной тьме, только ее серебристый смех он услышал и подумал: неужели девушки действительно пойдут на какое-то поле бегать голыми, а потом нырять в речке? Вот уж воистину: ночь чудес и тайн!

По полю Полина с девчонками бегала с радостным визгом и хохотом. И хоровод водили, и катались по земле, купаясь в росе, и точно знали, что какие-то парни за ними подглядывают вон из-за тех деревьев, но ни за что не подойдут – во-первых, запрет, а во-вторых, просто побоятся: вдруг это не живые девушки, а русалки или ведьмочки – в эту ночь все возможно…

А Поля бегала, плясала, купалась в росе и непрерывно думала только о нем – о Климе Ставрове! Как он смотрел на нее весь вечер и всю эту ночь! Он словно звал к себе, за собой в горячее, запретное, сладкое… Как вот сейчас, шепотом, от которого у нее полыхнуло все внутри, признался: «А может, я не прочь погибнуть за такое…» Эти его зеленые глаза, в них не просто сильное мужское желание, в них что-то другое, глубокое. Ее как током ударило от его тела, когда она обвязывала его поясом, прижалась на мгновение к нему и почувствовала и поняла его возбуждение.

Клим Ставров!

Даже имя его ее завораживало. Он оказался единственным мужчиной в ее жизни, которому отозвалась и запела ее душа, женственность…

А потом девчонки, накинув только нательные рубахи и прихватив одежду в охапку, со смехом и визгами добежали до речки, разделись и сиганули в воду! Трижды погрузившись в реку с головой, Полина помахала резвящимся в воде девушкам и выбралась на берег. Ставрову, разумеется, и историки расскажут все интересное и важное, но ей почему-то не хотелось оставлять его надолго одного, вернее, не одного, а без ее компании, и она вроде как подписалась на роль гида по празднику. Ну, как предлог оправдаться перед собой, что так торопится разыскать его, но все же обязанность какая-никакая!

Поля отжала и распустила косу, подняв снизу, потрясла копну волос руками, обсушила их немного нижней рубахой, оделась, надела на голову венок и пошла искать Клима Ставрова.

И не смогла сразу найти: историки сказали, что был здесь где-то, отошел. Она разыскала Василия Игнатьевича с Антониной Петровной, говорят: приходил, искал ее и куда-то пошел, обещал вернуться, если не найдет. Поля посмотрела на реку, где с восторгом и радостью плескались люди, на берега, где цепочкой горели костры, через которые до сих пор кто-то прыгал. Праздник пел, плясал и радовался, но уже перевалил свой пик, постепенно затихая: совсем незаметно начинало светлеть, парочки расходились, ища уединения, старшие семейные женщины отправились по домам готовить праздничное угощение и нести его к реке, где мужчины скоро уже начнут ставить столы, и все будут ждать красивого заключения ночи – горящего Перунова колеса.

Красиво. Хмельно от веселья, радостно и красиво.

Полина пошла вдоль кромки деревьев в какой-то теплой задумчивости, отдалявшей от громких праздничных звуков, погрузившись в неожиданное размышление о том, что она прямо вот чувствует и даже видит, как сегодня меняется вся ее жизнь. И это завораживает.

Страшит и завораживает.

И вдруг Полина увидела Его.

Оказывается, погрузившись в свои мысли, она интуитивно старалась уйти подальше от праздничного шума и забрела глубже в рощу, и почему-то обернулась – не то звук какой-то услышала, не то почудилось, что позвал кто… И увидела Клима.

Он где-то потерял свой венок, и это словно подчеркивало его одиночество. Стоял, опираясь плечом на ствол березы, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то на реку, и никого рядом не было. Везде веселились люди, а здесь, в таком красивом романтическом месте, они почему-то оказались одни. Полина пошла к Климу, чувствуя, как заколотилось отчего-то сердце и стало трудно дышать. Поля шла, смотрела ему в спину, и казалось, что она идет в другую жизнь, словно перешагнула через невидимый портал в иную, неизвестную реальность…

Клим с удовольствием нырнул три раза, хоть водица была и не молоко, бодрила. Плавать не стал, послушал Устюгова, напомнившего, что делать это одному не стоит, не стал выпендриваться, к тому же не солнце на дворе, а ночь, и не жара-жара, а свежо так к утру стало.

Нырнул голышом. Ну а что, раз уж подписался на это дело, надо бы соответствовать, тем паче он сегодня в круг значимых на празднике лиц включен – посмеялся про себя таким мыслям Ставров.

И первым делом, выйдя из реки, подумал: «Так, а где Полина?» И не удержался, спросил у историка:

– А что, Всеволод Иванович, правда, что Полина с девушками по полю голышом бегают?

– Что, – рассмеялся тот, – зацепила тебя Поленька наша?

– Не скрываю, – подтвердил Ставров.

– Бегают, – рассмеялся пуще прежнего Устюгов. – Еще как! С плясками и визгами, как и положено. Только ты их не найдешь. Дело это девичье тайное, на каком поле и когда они в росе купаться пойдут.

– И долго они так резвиться будут?

– Скоро вернутся и в реку нырнут, – успокоил Всеволод Иваныч и понимающе усмехнулся. – Ты уж побудь с нами, пообщайся, а то от Полины нашей ни на шаг сегодня не отходишь.

Но Клим, поговорив с мужиками недолго, решил пройтись и Полину все-таки поискать. И вдоль реки прогулялся, отвечая зазывавшим его к ним в воду девушкам шутливым отказом, и нашел семейство Василия Игнатьевича, а выяснив, что Поля там пока не появлялась, пошел дальше, поднявшись чуть выше по берегу, к роще. Остановился в одном очень красивом месте, привалился к дереву и смотрел на красоту робко начинающегося утра.

– Привет, – услышал Клим позади тихий серебристый голос.

Отчего-то у него мурашки по спине побежали от этого голоса. Он оттолкнулся плечом от дерева и начал медленно поворачиваться. Она стояла перед ним, загадочная, казавшаяся бледной в еле-еле просветлевшей темноте ночи, даже румянец стал бледным, и чудилось, что кожа ее совсем чуть-чуть светится. С распущенными мокрыми волосами, окутавшими плечи и грудь, в венке с поблекшими травами-цветами, в ее глазах отсвечивали блики костров, и от этого глаза казались нереально большими и мистически загадочными. Клим шагнул к Полине, медленно положил свою ладонь ей на затылок, прижал ее другой рукой к себе и тихо спросил:

– Ты мираж? Или русалка?

– Неизвестно… – так же негромко ответила она, глядя ему в глаза.

Клим придвинулся к ней еще ближе, прижал к себе крепче, наклонился к ее лицу и предупредил:

– Сейчас я тебя поцелую, тогда мы и поймем, кто ты.

– Я не умею целоваться, – волшебным шепотом предупредила она. – Никогда по-настоящему не целовалась.

– Вот и хорошо, – медленно прошептал Клим у самых ее губ.

И поцеловал. Губы Полины были упругими и в то же время мягкими, нежными и податливыми. Ее дыхание пахло мятой и медом, Клим подумал, что поймал в объятия свою сладкую погибель.

Ставров прервал поцелуй, посмотрел в затуманившиеся глаза девушки, улыбнулся промелькнувшему в них удивлению, помолчал, разглядывая ее, и произнес шепотом:

– Ты полна сюрпризов… – помолчал еще, вглядываясь в ее снова разрумянившееся лицо, и добавил: –…загадок и тайн. И действительно, не умеешь целоваться. Но это мы исправим.

Клим взял ее лицо в свои ладони, смотрел на это сладкое искушение в его руках, не требующее никакого преодоления или отказа, а ровно наоборот, наклонился и поцеловал долгим, томительным и неспешным поцелуем, медленно раскрыв эти прекрасные губы.

И они целовались и целовались, словно провалились куда-то, пока их не привел в сознание чей-то громкий смех и радостный визг. И разорвали поцелуй, а Клим тут же нежно прижал ее голову к своей груди, и они постояли так немного, посмотрели на веселую парочку, гоняющуюся друг за другом, на посветлевшее небо и уже более четкие очертания реки.

– Поехали домой, – тихо предложил Клим.

– Мы пока не можем, – ответила Полина и пояснила: – Сейчас девушки, и я в том числе, пойдем венки по речке пускать, и еще столы накрывают, утренняя трапеза, вся еда магически заряжена, тоже обряд. С первым лучом зари вождь должен запустить с самого высокого места над рекой горящее Перуново колесо. Это вообще серьезное дело: если колесо не долетит, или потухнет, или неправильно упадет, очень плохо. Все является предзнаменованием, и каждый что-то свое загадывает. А потом мне надо собрать росу и несколько трав, которые только этим утром силу обретают.

– А другие их за тебя собрать не могут?

– Могут, – рассмеялась Полина и подняла голову, посмотрела на Ставрова, – а ты куда-то спешишь?

– Я спешу оказаться наедине с тобой и продолжить целоваться, – немного отодвинулся Клим, посмотрел внимательно ей в лицо и закончил фразу: – И все остальное, если ты захочешь.

– Ты заметил, что мы перешли на «ты»? – полыхнув румянцем на щеках, ушла она от его непрямого вопроса.

– Это правильно, – утвердил Ставров. – Когда так целуются, то на «вы» уже никак нельзя и даже вредно.

– Идем, – позвала Поля, взяла его за руку и пошла вперед. – Мне надо венок по реке пустить, а потом поедим. Ты хочешь есть?

– Вообще-то да. – Прислушавшись к себе, Клим понял, что здорово проголодался, и спросил: – А пирог твой будет?

– Нет, – серебристо рассмеялась Полина, – я его на семью готовила, всего двух налимов привезла. Но будут мои вареники с домашним сыром, зеленью и секретом, я их заранее налепила, ячменная каша тоже со всякими вкусностями и закусочки разные. Там много вкусного будет. Идем.

Когда они спускались к реке, Полина, махнув Климу рукой, поспешила вперед, заметив, что ей от берега, подзывая, машут девушки. А Клим улыбался, глядя ей вслед и думая, какая она, в сущности, еще девчонка. И вдруг по всей протяженности берега затянули красивую медленную песню, прямо за душу берущую. И в воду начали входить девушки, снимать с себя венки, укрепляли внутри них свечки, аккуратно опускали на волны и легонько подталкивали вперед. Пели и женщины на берегу, сами девушки, и это было очень красиво – немного печально, торжественно и красиво.

И плыли, плыли по воде девичьи венки и надежды…

Полина загадала суженого-ряженого с вполне конкретным образом и пожелала себе сегодня самой большой удачи и еще смелости исполнить что задумала и на что решилась, опустила свой венок на воду, подтолкнула легонько и подхватила песню, звучащую над рекой.

Стояла и смотрела, как плывет ее веночек. А он, молодец такой, бодренько взял старт, попал в течение, плыл и с другими венками, на удивление, не сталкивался – вся река была усеяна девичьими веночками, соперничающими друг с другом. А впереди их ждало самое коварное препятствие – река поворачивала, и многие веночки прибивались к берегу и застревали. Но Полин зацепился было за другой венок, но потом отделился от него и поплыл дальше бодро. Так и скрылся за поворотом…

Полина снова потеряла где-то Клима и никак не могла понять, куда же он делся, пока она тут венками разбрасывалась и за «соревнованиями» следила, и неожиданно увидела его разговаривающим с Костроминым у подножия пригорка, там должно было совершиться последнее на сегодня важное действие и уже толпился народ. Костромин похлопал Клима по плечу и пошел вверх, а Ставров начал кого-то высматривать в толпе у реки, заметил Полину и поспешил к ней навстречу. Взял за руку, и они, не сказав ничего друг другу, стали подниматься на пригорок.

Какой-то мужик под шестьдесят в партикулярной белой рубашке, обтягивающей его приличный живот, и темных брюках, подспущенных под него, что-то горячо объяснял Устюгову:

– Да ну, Всеволод Иваныч, давай ты. А то в позапрошлом году оно не долетело, и меня потом все, кому не лень, обвиняли, что засуха вдарила. Так что давай-ка ты сам, у тебя лучше получается.

– Это руководитель района, – на ухо Климу объяснила Поля, – он всегда приезжает к этому моменту, по идее, является главным вождем здесь и должен колесо запускать. Но два года назад у него плохо получилось, колесо упало и потухло на берегу, а потом такая засуха ударила. Сейчас они для формы поспорят, и Устюгов сам запустит, вон, видишь, колесо поджигают уже.

Клим посмотрел в сторону, куда показала Полина, и увидел парней, поджигавших здоровенное деревянное колесо, явно не от повозки, намного больше.

– А тебе здесь надо было появиться обязательно, ты же почетный гость, а это звание. Здесь много известных людей, если посмотришь повнимательней, узнаешь.

– Да бог с ними, – отмахнулся Ставров.

Зрелище запускаемого горящего колеса было поистине достойной кульминацией праздника и производило сильное впечатление – под громкое пение гимна солнцу тех, кто знал и умел, и громкое улюлюканье тех, кто не пел, горящее колесо сорвалось, будто нехотя, с наивысшей точки и понеслось вниз, пущенное умелой рукой Устюгова в длинной брезентовой перчатке. И все смотрели напряженно, перестав и петь и кричать, когда оно, все ускоряясь и ускоряясь, приближалось к реке – войдет в реку или не долетит? Остановится или за камень какой зацепится и повернет, собьется? Что всех ждет в этом году? У каждого было что загадывать.

Это мощное, завораживающее зрелище, когда огромное пламенеющее колесо влетело в реку, разрезая воду, как ножом, поднимая кучу брызг вокруг себя, пролетело вперед, остановилось и рухнуло под громкое шипение.

– Ура-а-а-а!!!! – разнеслось над всем берегом.

И запели, заверещали свиристелки, люди принялись обниматься и поздравлять друг друга. Свершилось! Пришел Ивана Купала! Будет и урожай, и плодородная жизнь!

– Слушай, – признался Полине на ушко Клим, – а меня ведь проняло, я так переживал за это колесо, как оно там прокатится и упадет.

– Красивый обряд, правда? – разулыбалась ему Полина.

– Да, достойный, – подтвердил Ставров.

А потом были и столы на бережке вдоль речки, и просто расстеленные на траве то там, то тут скатерти, вокруг которых устраивались компаниями. Народ явно устал, нашумелся, нагулялся, поутих, и кто-то уже клевал носом, а кто и откровенно подремывал, дожидаясь конца праздника.

Люди рассаживались за столы, Клим с Полиной вернулись в свою компанию, сели рядом, уж там, где нашлись свободные места, без всяких почетных выкрутасов. Она ему что-то советовала, давала пробовать, ожидала его одобрения или неодобрения. От вареников, приготовленных Полей, Ставров пришел в полный восторг, да и закусочки оценил по достоинству. Полина поставила перед Климом тарелку с какой-то кашей, тут ее о чем-то спросила соседка, и девушка отвернулась.

– Отведай-ка блинка, – вдруг сказал кто-то Ставрову в ухо сексуальным томным голосом.

Он повернулся – приятная блондинистая девушка лет двадцати пяти, в таких же национальных одеждах, как и Полина, с распущенными длинными волосами. Смотрела на него откровенно призывным взглядом и протягивала Ставрову половинку большого блина.

– Это вкусно, я сама пекла, – пропела она эротичным тембром.

– Спасибо, – поблагодарил вежливо он и потянул руку за угощением.

– Кыш! – резко произнесла Полина и весело рассмеялась.

Девушка тоже звонко рассмеялась и сказала Поле:

– Ну, я должна была попробовать, а то ты всю ночь от себя кавалера такого знатного не отпускаешь! – махнула Климу ручкой, развернулась и ушла.

– И что это было? – недоумевал Ставров.

– Я же предупреждала, что вся еда магическая, а блины так и вовсе колдовские все эти дни, особенно сегодня, – посмеивалась Полина. – Считается, что если девушка поделится со своим парнем блином, то это упрочит их союз и защитит от невзгод. А если девушка предложит свободному парню половину своего блина и тот примет, это значит, что он объявляет, что станет ухаживать за ней или будет ее женихом. – Поля наклонилась к Климу поближе и, совсем понизив голос, таинственно предупредила: – Осторожно, везде магия и волшебство.

– Я уже попался, – в тон ей так же тихо ответил Клим и посмотрел долгим взглядом в ее серые загадочные глаза.

Они замерли и на время забыли дышать и существовать еще где-то, кроме перекрестья их взглядов, и смотрели, смотрели… Ставров вдруг севшим от желания эротичным бархатным шепотом спросил:

– Мы можем сейчас уехать?

Полина смотрела ему в лицо, видела его напряженное, тревожное ожидание и четко понимала, что от ее решения в данный момент зависит вся последующая жизнь.

Вся. Без вариантов. Даже если у них со Ставровым ничего не получится и они разойдутся потом навсегда и видеться-встречаться не будут, если она согласится на то, что он предлагает, то прямо здесь и сейчас ее жизнь переменится навсегда.

И хоть Полина уже приняла решение еще там, возле березы, под которой они целовались, но ей вдруг так сильно-сильно захотелось, чтобы Клим назвал все прямым текстом. Прямым. Без намеков и этих холодных будничных предложений обычного дела. Больше всего хотелось, чтобы Клим сказал это откровенно… и красиво. Поля даже попросила его про себя об этом мысленно.

Пусть приглашение Клима Ставрова изменить ее жизнь прозвучит красиво!

– Куда, в Москву? – перестала улыбаться и сделалась серьезной Полина.

– Нет, – сразу почувствовал произошедшую в ней перемену Ставров и напрягся. – Я приглашаю тебя к себе домой. Я недалеко отсюда живу, минут тридцать езды.

– Для чего приглашаешь, дом посмотреть, поработать? – тем же серьезным тоном допытывалась девушка.

И тут его на несколько секунд завело так всерьез – какого черта, о чем она спрашивает? Что, не понимает, с какой целью он зовет ее к себе, не знает, для чего мужчины приглашают женщин в гости после таких поцелуев и намеков? К чему эти игры?

И так же, как завело, так в один момент остудило и накрыло понимание, от которого стало одновременно несколько неудобно за себя и свои жесткие мысли и тепло от осознания истины – Полина, конечно, и знает-понимает зачем, да только для нее это решение жизненно важное, первое такое в жизни решение, поскольку, понятное дело, что она не только целоваться не умеет, но и не занималась всем остальным!

Ставров это сразу понял, когда поцеловал ее первый раз, а сейчас забыл, совсем забыл, потому что слишком сильно хотел ее и торопился увезти от всех и остаться наконец вдвоем. И пригласил, как бывалую женщину, вроде как для естественного житейского дела, и давай поехали скорее.

От этого острого, мгновенного осознания Клим вдруг почувствовал такую нежность к Поле, что даже в глазах предательски защипало. Ставров терпеть не мог да и не умел говорить пространные речи, не любил лишних слов и витиеватых фраз. Но ему вдруг именно сейчас захотелось сказать девушке что-то настоящее, особенное и красивое, и успокаивающее – только для нее. И позабыв про всех окружающих, он придвинулся к ней еще ближе, взял в ладони ее лицо и очень тихо сказал:

– Я хочу пригласить тебя к себе, чтобы мы остались одни и никто не мешал мне целовать тебя. И если ты согласна, мы займемся любовью, и я буду очень стараться не спешить, хотя я так сильно тебя хочу, что это будет трудно, но я постараюсь, – заглянул в ее ставшие бездонными от чувств глаза и совсем уж тихо спросил: – Ты окажешь мне такую честь?

Это были именно те слова, которые она ждала! Да и не в словах дело! Поля и сама не знала, в каких выражениях это должно было прозвучать, но именно такого голоса, понимания и такта она ждала! И именно это было так сейчас важно для нее.

– Да, – тихим, но твердым тоном ответила девушка и покраснела.

А он прижал ее голову к своей груди, словно спрятал этот ее румянец от любопытных глаз, понимая, что она смутилась, и тихо спросил:

– Ну и как нам отсюда побыстрей выбраться?

Но побыстрей у них, понятное дело, не получилось. Оказалось, что надо еще потрапезничать, а то хозяйки обидятся, обязательно отведать блинов, символизирующих, как-никак, солнце. А после пришлось объяснять Василию Игнатьевичу и его родным, что у них важные и срочные дела и им пора уезжать. И слух об их отъезде распространился по берегу реки совершенно непонятным образом, как скоростной торнадо, и подтянулись Устюгов с Костроминым, оба местных кузнеца, надеявшиеся, что заманят Клима к себе в кузню пообщаться, расстроенные известием о его отъезде. И местные девушки, подружки Полины, и еще куча народу всей толпой пошли провожать гостей дорогих до дома, где Полина и Клим переоделись в свои обычные одежды. И пока Поля о чем-то разговаривала с женщинами в доме и собиралась, Ставров беседовал с провожающими на улице.

А потом все желали им всякого хорошего, требовали от Ставрова обещания непременно приехать еще раз и махали энергично вслед их уезжающей машине. Клим посматривал в зеркало заднего вида, и только когда они выехали из поселка, посмотрел на Полину.

– Ты знаешь, Устюгов подарил мне одежду, в которой я был на празднике, а она, как я узнал, прилично стоит, – с удивлением в голосе сказал Клим.

– Да, знаю, – кивнула Полина и улыбнулась. – Вещи эти мы сами делаем для ношения и на продажу, разумеется, у них тут даже магазинчик есть, до которого мы с тобой так и не дошли. А он, между прочим, достопримечательность. Всеволоду Ивановичу ты понравился, и он проникся к тебе особым уважением. Он мне так и сказал.

– Приятно, конечно, но непонятно, за что, я ж ничего для его этнического села не сделал.

– Он считает, что сделал, – и объяснила: – Всеволод Иванович больше всего ценит людей, которые преданы своему делу, профессионалы и продолжают совершенствоваться и учиться чему-то новому. Даже вон пастуха Ласточкина уважает, потому что тот лучше всех управляется с коровами, а они его любят и слушаются, как отца родного. Взялся свирель осваивать, коровам играть, чем не новаторство.

– А вот скажи мне, Полина, ты так сильно погружена в славянскую историю, в это этническое поселение в достоверность?

Полина посмотрела на Клима благодарным взглядом. Она поняла, что Ставров специально затеял этот разговор, чтобы отвлечь ее от мыслей о том, куда и зачем они едут, и чтобы она перестала волноваться, расслабилась.

– Спасибо, – не удержала в себе она эту теплую благодарность. И сказала так тихо, до слезы.

Он протянул руку, взял ее ладошку, переплел их пальцы, поднес к губам, поцеловал и посмотрел на девушку.

– Все хорошо, не волнуйся – улыбнулся Клим ободряюще. И совсем другим, деловым и веселым тоном вернул их к разговору: – Ну, так что там про народное творчество?

– Народное творчество, – помолчав, повторила Полина деловым тоном и выпрямилась, села ровно на своем сиденье, вытащив ладонь из его руки. – Меня интересует любой этнос, в основном с точки зрения рукоделия и прикладного творчества. Когда работаю над проектами Алины, изучаю как можно подробней историю промыслов того народа, с которым связан проект, осваиваю новые этнические рисунки, узоры. Но история Древней Руси, славян, русичей одно время меня очень интересовала, и я погрузилась в нее с головой. Потом тебе как-нибудь расскажу, если интересно, это слишком масштабная тема, к тому же я каждый раз, обсуждая ее, начинаю нервничать и заводиться от ужасной исторической несправедливости по отношению к нашей стране, к нашему народу и вообще откровенному вредительству, которое шло веками. Лучше ты мне расскажи про свое дело.

– Знаешь, у меня как раз такое дело, что о нем не говорить надо, а делать и смотреть.

– А я видела твои работы! – восторженно призналась Полинка. – Я только не знала, что это ты сделал, мне Алина совсем недавно сказала. Но я видела все, что ты изготовил для Алининых проектов, а потом в Интернете то, что ты где-то выставлял, я долго и с удовольствием рассматривала. Это потрясающая красота, Клим! Каждая вещь шедевр! Ты гений, настоящий волшебник! Мне так хотелось тебе это сказать все эти дни. Господи, какие потрясающие люстры ты выковал для арабского проекта! Это просто… – Полина горячо жестикулировала, раскраснелась, глаза сияли от восхищения. – …Я не знаю, какая красотища! Я под ними постояла с полчасика, потом притащила стул, влезла и рассматривала, пока меня Алина не сняла оттуда. А ведь я тогда не знала, что это ты сделал, уверена была, что их из Марокко привезли или еще откуда-то!

– Спасибо, – поблагодарил Клим, чувствуя, как от ее оценки растекается в груди приятное тепло.

Даже странно, как правило, Клим не реагировал на похвалу или на критику так чувствительно. А тут смотри, оказывается, ему важна именно Полина оценка, да так, что пробирает до тепла.

– А кровать в Провансе и диваны со шкафами!! – продолжила восхищаться Полина.

– А на диванах были твои пледы, – вдруг вспомнил Клим. – Такие классные, просто чудо. Мне так понравились, что я к Алине приставал, что хочу такие же, и все просил познакомить меня с автором. Но она так и не дала твои координаты.

– Она вообще меня старается никому не отдавать, – рассмеялась Полина. – Вот и сейчас, узнав, что я хочу взять еще один заказ, тут же перебила его, дав мне работу из своего другого проекта.

– Наверное, она правильно делает, – поддержал дизайнера Клим. – Я ведь тоже смотрел объекты перед тем, как Алина их сдавала, и каждый раз поражался твоим работам. Ты очень талантлива, Поленька. Очень. Ты создаешь необыкновенные вещи. Какие-то волшебные. Чудесные. Я бы на ее месте тоже тебя никому бы не отдавал.

– Спасибо, – теперь поблагодарила она.

– Кстати, – загадочно усмехнулся Ставров, посмотрев на нее, – я таки одну твою работу у Алинки выцыганил, разжился. Буквально уволок, прямо со стены снял.

– «Закат», – понимающе кивнула Полина.

– Да, – подтвердил Клим. – Поразительная работа! Гениальная картина. Я все смотрю и поражаюсь, как вообще это можно было сделать: такие краски, совсем тонкие линии, один цвет перетекает в другой… А ведь это вышивка!..

– Сложно, – ответила Полина серьезно и вдруг задумалась, отчего-то загрустила, отвернулась к боковому окну. – Мне ее на ткань перенесли с фотографии. У меня много снимков заката с Енисея, они там совершенно нереальные, я один выбрала, а девушку с конем уже сама нарисовала. Очень сложно было нити подобрать, пришлось лететь во Францию в специальный магазин, а не заказывать почтой, как я обычно это делаю. Большую коробку нитей вывозила и объясняла на таможне, что везу нитки не для торговли, пришлось даже каталог своих работ показывать. Я «Закат» делала не на заказ, а для себя. Вот пришла такая картинка в голову: закат над рекой, и хрупкая девушка в старинной русской одежде стоит спиной к зрителю, а рядом с ней большой боевой конь в полном снаряжении. Она смотрит на закат, положив руку коню на шею. Грустит о своем, наверное, о хозяине коня. Долго эту картину вышивала, закатные переливы красок сложно было выполнить, – Полина повернула голову и посмотрела на Клима, – а потом Алина у меня ее три месяца выклянчивала, и я отдала. Хотя мне очень не хотелось отдавать «Закат» незнакомым людям. Да и вообще расставаться с картиной. Но понадобились деньги…

– Она у меня висит на самом видном месте, – мягко улыбнулся Клим, – я на нее каждый день смотрю.

– Вот так странно бывает, – поразилась пониманию превратностей судьбы Полина. – А теперь я еду к тебе в гости и снова могу увидеть свою картину. А ведь мы с ней расстались около двух лет назад, и я думала, что больше никогда ее не увижу.

– Сейчас увидишь, – подтвердил Ставров и уведомил: – Мы уже приехали.

Они въехали в поселок и по главной улице проехали его насквозь, свернули на боковую улицу, еще раз повернули и оказались на самом краю поселка перед великолепным кованым забором, за которым стоял большой двухэтажный с мансардой дом из мощных массивных бревен с широкой просторной террасой сбоку от центрального входа. Вдали, слева, виднелись какие-то пристройки из таких же бревен, наверняка баня, и еще что-то на внушающем почтение участке земли, на котором все это хозяйство расположилось.

– Это твой дом? – впечатлилась Полина.

– Мой, – подтвердил Ставров, наклонился через коробку передач и поцеловал девушку в щеку, – посиди, я ворота открою.

И вышел из машины. А Полина все смотрела на дом в состоянии некоего шока и чувствовала себя очень странно. Дом и участок с высоченными соснами-елями, березами с рябиной и с совсем молоденькими деревцами и этот фантастический кованый забор с какими-то волшебными птицами и сказочным лесом ей понравились с первого взгляда, словно совпадали с ее внутренним миром. Но только сейчас Полина осознала в полной мере, что Ставров обеспеченный человек, даже скорее богатый, раз у него такой дом! И это напрягло Полинку в момент.

Но развить эту мысль она не успела, Клим вернулся в машину, заехал на участок, вышел, обошел джип и открыл дверцу с Полиной стороны, подал руку и помог выбраться из машины.

И тут на Полю опустилась пыльным мешком ужасная неловкость. Девушка не знала, что говорить и делать в такой момент и…

– Нам что-то надо забрать из багажника? – спас ее снова Ставров от маетной тревоги и неловкости обычным бытовым вопросом.

– Да! – обрадовалась она и улыбнулась. – Два больших бумажных пакета с продуктами, их надо срочно в холодильник пристроить.

Он достал пакеты, взял их в одну руку, захлопнул багажник и, подхватив Полину под локоток, повел вперед.

– Проходи, – пригласил, когда они поднялись по ступенькам, Ставров и открыл дверь.

Полина переступила порог, чувствуя снова подкравшуюся неловкость и хватающуюся за нее скованность, осмотрела большую светлую прихожую. Ставров вошел следом, закрыл дверь и двинулся вперед, по пути снова подхватив Полю под локоть.

– Тогда давай сразу на кухню, распорядишься, что и куда убирать, – предложил он и уже тянул растерянную девушку за собой.

А она семенила за ним, хотела что-то сказать и не знала, что. Все сейчас было у нее плохо, и она чувствовала себя глупо и потерянно… пока они не вошли в кухню… и Полина увидела Печь. Именно так, уважительно, с заглавной буквы. Настоящую большую русскую печь в великолепной старинной изразцовой плитке, стоявшую в дальнем правом углу просторной стильной и современной кухни. Впрочем, кухню Полина не рассмотрела, ничего уже не замечала, кроме этой красавицы, и, высвободив руку из пальцев Ставрова, как зачарованная пошла к ней.

– Ах ты, матушка-печенька, – проговорила Поля нараспев, восхищаясь. – Какая красавица, – похвалила девушка и дотронулась до выпуклых картинок на изразцовых плитках пальчиками, рассматривала изразцы, поглаживала.

А Клим засмотрелся на Полину, так и стоял посреди кухни с пакетами в руке и не мог глаз отвести от светящейся нежной радостью девушки. И такое творилось у него внутри… Она вдруг повернулась к нему и похвалила, сияя глазами:

– Клим, какой же ты молодец, что сделал печь! Какой же ты необыкновенный молодец! – и рассмеялась своим серебристым тихим смехом. – Почему ты ее поставил? Сейчас же вообще никто русской печи не ставит в современных домах.

– Мне хотелось, – ответил он и направился к большому холодильнику, открыл, запихал, не глядя, пакеты, захлопнул дверцу и стремительно прошагал к Полине, обнял с ходу двумя руками за талию и заглянул в ее глаза. – Я сразу решил, что у меня будет печь. Не знаю почему, но вот так решил. У меня в голове такое видение дома всегда было, с настоящей печкой. К тому же я знаком с одним гениальным печником, который ее и сложил.

– Это здорово, – утопая в его зеленых, переполненных желанием глазах, тихо отозвалась Полина.

– Мне тоже так кажется, – в тон ей ответил Клим, уже переходя совсем в иное измерение, наклонился и поцеловал.

И целовал, целовал, целовал, а она растворялась в этом поцелуе, почти до потери сознания, и хваталась за него, обнимала. А Ставров оторвался от ее губ, что-то сказал негромко, еще раз коротко поцеловал, обнял за плечи и куда-то повел. Поля начала хоть что-то соображать, выходя из этого дурманящего состояния, только когда обнаружила, что они стоят у огромной кровати с великолепным кованым изголовьем.

Они остановились друг напротив друга и молчали. Клим протянул руку, погладил ее, едва касаясь, по щеке и тихим, хрипловатым от желания голосом сказал:

– Ничего не бойся, – пальцы его руки переместились на ямочку у нее на горле.

– Я не боюсь, – так же тихо ответила Полина.

А он творил свое колдовство и осторожно, медленно ласкал ее кончиками пальцев, спустившись ниже, к ложбинке между грудей, и прошептал:

– Я хочу на тебя посмотреть.

И притянул к себе, поцеловал, снова окуная ее в потрясающий чувственный водоворот, отстранился и стал неторопливо стягивать с нее футболку. Но Полина вдруг сама начала ему помогать и заторопилась, чтобы уже не передумать и вообще ни о чем не думать, принялась дергать «молнию» на своей длинной юбке – расстегнула, и та стала соскальзывать вниз по бедрам, высвободилась из футболки, которую Клим с нее тянул. Схватилась за его футболку, торопясь, а Клим помог, ухватив как-то так ловко одной рукой и стащив ее одним резким движением. Поля сунулась было к ремню его брюк и отдернула вдруг руки, словно обожглась, только тут сообразив, что творит.

– Ничего, – сказал Ставров, улыбнувшись, обнял девушку, спасая от неловкости, и поцеловал нежно в висок. – Все хорошо.

И снова поцеловал, помогая ей разгореться вновь, раскрепоститься, а когда Полина почувствовала, что у нее подгибаются ноги, оторвался от ее губ, медленно расстегнул и снял с нее бюстгальтер, кинул его куда-то в сторону, отошел на шаг и смотрел… А Полина начала краснеть, и совершенно непроизвольно ее руки потянулись прикрыться извечным женским жестом невинности.

– Не надо, – попросил Клим севшим в момент голосом. – Ты великолепна. – Он протянул руку, очень нежно дотронулся до груди девушки и прошептал: – Прекрасна. Русалка, которая вышла на берег в ночь на Ивана Купалу на мою погибель.

– Или на счастье, – сказала шепотом Полина.

– Или на счастье… – повторил он, лаская ее грудь.

– Я не русалка, ты же трогаешь меня, чувствуешь, что я живая.

– Чувствую, – согласился Клим, медленно притянул девушку к себе и прижал, так что Полина ахнула тихонько, ощутив, как ее грудь касается его торса, а он улыбнулся и прошептал: – Но у тебя русалочьи глаза.

– Всем известно, что у русалок зеленые глаза, – наставительно прошептала Полина в ответ.

Клим наклонил голову, поцеловал и вдруг резко оборвал поцелуй, подхватил Полю на руки и очень осторожно, с особой нежностью уложил на кровать, лег рядом на бок и облокотился на руку.

– Нет, – сказал он и нежно провел пальцами по ее щеке. – Серые, как речная вода…

Медленно наклонился и поцеловал совершенно гибельным поцелуем, а Полина выгнулась, прижалась к нему, обняла и потащила за собой на дно в свое русалочье царство, совершенно потеряв голову…

Не понимая и не видя больше ничего вокруг, не желая ничего, кроме этой незнакомой жажды и стремления вперед, кроме его рук, губ, тела и того огня, что Клим дарил ей, она рвалась ко всему этому незнакомому навстречу… Он куда-то вдруг делся, оторвавшись от нее, оставив одну, и Поля, недоумевая, позвала:

– Клим?

– Я здесь, здесь, – вернулся он к ней.

И прижал к себе, и снова поцеловал, возвращая ее в их глубины, в которых они добровольно тонули. А она плавилась, плавилась в его руках, познавая себя новую, иную и почти не почувствовала боли, которая тут же забылась, вытесненная непреодолимым стремлением вынырнуть из этих вод – туда, к солнцу, скорее. И они рванулись вверх, выскочили из их реки, держась друг за друга, под слепящие солнечные лучи!

Клим проснулся в один момент и не сразу понял, где он и что происходит. Ничего не происходит, через пару секунд сообразил Ставров.

Просто он спал, почему-то днем, а его разбудил громкий хлопок двигателя соседского тарантаса, который умудряется как-то ездить при полной теоретической невозможности этого процесса для такой колымаги, лютой ненависти соседей и непрекращающейся борьбы против данного условно транспортного средства главы администрации поселка.

Ставров усмехнулся и собрался было встать на «автопилоте» и… вот только сейчас проснулся окончательно, в один яркий, ослепивший воспоминаниями момент осознав все, и повернул голову налево.

Полина спала, лежа головой на его руке, длинные пряди волос рассыпались вокруг, край махровой простыни прикрывал ее от талии и ниже, оставив его взору прекрасную девичью грудь.

Клим рассматривал девушку и улыбался.

Он хотел ее с того момента, как увидел первый раз идущей впереди его машины. Нормальное здоровое мужское желание, но как бы умозрительное, то есть: хочу и даже картинки себе в голове рисую, как у нас с ней… но есть определенные правила, запреты и условия этих отношений. Но с того момента, когда они оказались в машине, отрезанные от мира ливнем, и Поля рассказывала о своем детстве, это желание стало конкретным и устойчивым, и Ставров смотрел на нее, слушал и понимал, что обязательно постарается заполучить эту девушку.

А уж когда он поцеловал Полину на холме под березой, то все остальное время ему пришлось серьезно контролировать и как-то справляться с желанием, находясь рядом с ней. Он каким-то непонятным чутьем почувствовал, что Полина решилась сегодня быть с ним, каким-то образом считал с нее решимость и боязнь этого шага. Она напоминала ему чуткую пичужку, которая клюет зернышки с открытой ладони – с одной стороны: вот я какая смелая, аж куда залетела за едой, не побоялась, а с другой – готова в момент сорваться и улететь от любого неосторожного движения. И это вызывало в Климе прилив такой странной нежности, что постоянно хотелось спрятать Полю под рукой, прижать, успокоить…

Но вот чего он не ожидал!.. Она совершенно не умела целоваться, можно сказать, непозволительно не умела для девушки двадцати четырех лет, и все остальное она тоже совсем не умела. Но в ней оказалось столько огня, страстности, невероятным образом сочетавшихся с потрясающей женственностью и нежностью, что это переворачивало в нем все, и она была совершенно искренней в каждом движении, в каждом вздохе, вскрике, шепоте. Чистые эмоции и чувства, которые Полина так щедро дарила ему. Клим был потрясен этим.

Ставров потерялся в ней, растворился и получил такой оргазм, какого точно не испытывал никогда. Вот сто пудов! Из серии таких, которые мужчины запоминают надолго, часто на всю жизнь.

Когда он немного пришел в себя, хотел сказать Поле что-нибудь нежное, благодарное, но с удивлением обнаружил, что она спит со счастливой улыбкой на губах. Последнее, что он смог сделать, это перекатиться с нее, как-то потянуть на них простынь и заснуть на половине этого действия.

Клим лежал, смотрел на Полину, размышляя, осторожно убрал локон волос, упавший ей на щеку, наклонился и совсем легко поцеловал в припухшие губы, аккуратно вытащил свою руку, переложив ее головку на подушку. Выбрался из постели, осторожно накрыл ее полностью простыней, еще раз поцеловал и, прихватив с пола свою одежду, вышел из комнаты и притворил за собой дверь.

Ставров прошел на кухню, натянул брюки, налил в стакан воды из большой алюминиевой емкости, стоявшей в углу при входе, постоял, задумавшись, делая маленькие глотки. Достал из кармана брюк смартфон, перелистал записную книжку, сел за стол и набрал нужный номер.

– Привет, Клим, – ответил ему мелодичный женский голос.

– Привет, – поздоровался он и распорядился четким, жестким голосом: – Ты мне нужна. Приезжай как можно скорей. Завтра.

И нажал кнопку отбоя с красной трубочкой. Положил телефон перед собой, отпил еще воды, поставил стакан, встал и пошел в спальню.

Полине снился луг.

Роскошный луг с прекрасными, сильными травами и цветами, посреди которого она лежала голышом, раскинув руки и ноги в стороны, и было ей так необыкновенно хорошо, что Поля и не знала, что так бывает. Где-то пел жаворонок и стрекотали кузнечики, а высоко-высоко в небе парил, словно зависнув в одной точке, сокол. Но неожиданно начало припекать солнце, Полине становилось все жарче и жарче, и она чувствовала, как солнечные лучи делаются осязаемыми и гладят все ее тело, и она возбуждается, и ей хочется, хочется…

– Привет, – сказал тихо Клим, когда она открыла глаза, улыбнулся и легонько поцеловал в губы, – я соскучился.

– А мне снилось, что это солнце меня гладит.

– Ну, можешь меня так иногда называть, – разрешил он.

И поцеловал ее теперь уж по-настоящему и принялся ласкать, и Полина из прекрасного сна попала в еще более прекрасную действительность и загорелась, уже постанывала и выгибалась ему навстречу, обнимала, отвечала на его поцелуи. Клим что-то сказал, Полина в горячке желания не поняла и не расслышала, но Клим вдруг оставил ее совсем, и Поля выскочила из полубеспамятства возбуждения, посмотрела, куда он делся.

– Клим, – позвала она и осеклась…

…увидев, что он надевает презерватив, и тут же покраснела от стеснения ужасно, до подступивших слез. А он рванулся к ней, прижал к себе, зацеловал короткими поцелуями и начал посмеиваться в перерывах между ними:

– Полинка, ты уникальная девушка, лежишь такая голенькая, возбужденная, горячая, распаленная и краснеешь от вида мужского хозяйства.

– Не смущай меня еще больше! – потребовала она.

– Не буду, не буду, – пообещал Ставров.

И, хохотнув еще парочку раз, принялся медленно ее целовать и ласкать, она тут же обо всем забыла и уже отвечала ему, рвалась вперед, звала за собой. И они снова нырнули в русалочье царство, не размыкая объятий, опустились к самому дну и рванули вверх, к горячему солнцу…

– Ты как там? – спросил Клим отдышавшись и посмотрел на Полю, уткнувшуюся ему куда-то под мышку.

– Я тут замечательно. Только ты лежишь на моих волосах, и я не могу повернуть голову, – усмехнулась она.

– Что ж ты молчала раньше? – резко поднялся Клим.

– Потому что замечательно, – рассмеялась Полина, вытаскивая пряди своих волос из-под его спины, и пожаловалась: – Длинные волосы – это такая вечная проблема.

– Это прекрасно, – не согласился Ставров, помог ей собрать волосы в пучок и откинуть ей за спину и снова устроился рядом. – Мне нравится, и тебе очень идет.

– Покажешь мне свой дом? – спросила Поля.

– Давай в другой последовательности, – шутливо-просительным тоном поинтересовался он. – Может, сначала поедим, а потом экскурсия. Что у тебя там в тех пакетах?

– Которые ты запихал в холодильник, как дрова? – усмехнулась Полина.

– Я торопился осуществить свою мечту, – улыбался довольный Ставров, – дважды воплотил и теперь хочу есть.

– А там ведь был рыбник, аж два куска, которые специально для тебя приберегла Антонина Петровна, и еще целая куча всяких вкусностей, а что там теперь – неизвестно! – рассмеялась Полина.

– Все поправим и съедим! – поднялся с кровати Ставров, поднял на руки и поставил рядом Полину.

Но она предоставила ему разбираться с едой самостоятельно, а сама отправилась в душ и с удовольствием стояла под упругими струями и никак не могла перестать улыбаться всему тому прекрасному и светлому, что происходило с ней, и даже немного тянущая боль внизу живота не могла никак испортить настроения. Она еще долго вытиралась, сушила волосы полотенцем, захватила их в неплотную косу, надела футболку с юбкой и вышла из ванной комнаты. А в кухне Клим уже накрыл стол и что-то разогревал на сковородке, стоя у плиты.

– Практически ничего не пострадало, – повернулся он к Полине, услышав, как она вошла. – Я подогреваю твои великолепные вареники, а рыбник уже подогрелся под крышкой.

Она подошла к нему, встала рядом, обняла за талию, Клим наклонился и коротко поцеловал ее в губы.

– С легким паром. Иди садись, все уже готово.

Они ели, запивали компотом из ягод, который им заботливо положила с собой в двухлитровой пластмассовой бутылке Антонина Петровна, смеялись простой радости жизни, каким-то легким шуточкам и подтруниваниям. И было им так хорошо, легко и радостно, словно они знали друг друга всю жизнь, которую прожили вместе и почему-то расстались надолго, а теперь вот встретились снова, и это так здорово!

– Слушай, – вдруг вспомнила Полина, – нам же надо лампу посмотреть. У меня с собой образцы, я сделала два вязаных и два вышитых. Интересно же, как получится. Давай сделаем, а потом уже экскурсия. А то мне скоро ехать.

– Зачем тебе домой ехать? – удивился Клим.

– Как зачем, у меня же работа, – улыбнулась она, освещая все вокруг своей улыбкой и ямочками на щечках. – Я еще один заказ взяла.

– Поль, а это тяжело, то, что ты делаешь? – вдруг как-то очень серьезно спросил Ставров.

– Ну, как тяжело, – принялась объяснять она. – Мне очень нравится то, чем занимаюсь, потом я привыкла все время что-то делать, придумывать и воплощать. А ты сам знаешь, какое это фантастическое чувство, когда ты заканчиваешь вещь. Устаю, конечно, спина, бывает, болит от напряжения и перегрузок, приходится специальные упражнения делать и на перекладине висеть, особенно когда много работы. Но это все ерунда.

– Если я правильно понял, сейчас у тебя большой заказ от Алины, а ты взяла еще один? – уточнил Ставров.

– Ну да, – пожала она легкомысленно плечами. – Просто деньги понадобились, вот и взяла. Ничего особенного, случается и такое.

– А зачем тебе понадобились деньги так срочно?

– Да так, обстоятельства некоторые, – отвернулась от него Полина, посмотрела в окно и перестала улыбаться.

– Поля, у тебя что-то случилось? – осторожно спросил Ставров.

– Да ничего особенного, Клим, обычные житейские дела, – снова повернулась она и улыбнулась ему, но не очень-то весело улыбнулась.

– Давай я дам тебе денег на твои житейские дела, и ты откажешься от второго заказа, – предложил Ставров на полном серьезе.

– Кли-и-им, – протянула она удивленно и улыбнулась на сей раз своей обычной задорной улыбкой. – Богатые люди не оплачивают другим их проблемы и долги, поэтому и остаются богатыми!

– А почему ты решила, что я богатый человек? – усмехнулся он.

– Ну, как? – подивилась Поля и принялась перечислять: – У тебя есть свое дело, производство, я видела твои работы и знаю, сколько они стоят, а ты их даже за границу продаешь. И у тебя такой дом, и машина очень-преочень дорогая.

– Машина да, – усмехнулся Клим, – признаю, не удержался, мне нужен был настоящий, серьезный внедорожник. Я ее взял в кредит. Дом тоже да, но я его строил почти четыре года, по мере возможности. А что до производства, то мы делаем штучный товар и действительно дорогой. Конечно, у меня много заказов, и без работы мы не простаиваем никогда, но это же не конвейер, и каждая вещь требует много времени, труда и вложений. А еще на меня работает коллектив уникальных мастеров, и они получают очень высокую зарплату. Так что я обычный предприниматель, действительно неплохо зарабатывающий и уже серьезно утвердивший свою марку на рынке, ну, выше среднего уровня, но далеко не миллиардер.

– Ну и хорошо, – порадовалась чему-то Полина. – Я вот тоже предприниматель, правда, ниже среднего уровня. Меня три года назад Алина просто заставила оформить все документы на частного предпринимателя, я теперь и налоги плачу в казну, как положено.

– Только слишком много работаешь, – заметил Ставров и предложил еще раз: – Давай помогу. Какие у тебя там проблемы? У тебя долги?

– Да нет у меня никаких долгов, слава богу! – вознегодовала Поля и тут же рассмеялась. – Все нормально, Клим. Ничего трагического и тяжелого, все в порядке, – и прихлопнула ладошками по столешнице, двинув предложение: – Пошли лучше лампу делать!

Лампа у них получилась шикарная!

Они закрепили на двух ближайших сторонах вязаные куски кожаными нитями к ребрам на специальные крепления, которые сделал Клим, а на две другие стороны так же закрепили вышитую узором мережку. И тот и другой вариант получились отлично. Клим даже спустился в подвал и принес оттуда лампу без абажура, подключил ее в розетку и укрепил сверху их совместное изделие.

– Классно! – восхитился он. – Мне оба варианта нравятся. Ты талантище, ведь придумала такое! Очень здорово получилось. – И, притянув к себе, он коротко поцеловал Полину в губы. Прервал поцелуй и прижал к себе.

И только тогда из-за его плеча она увидела свою картину – свой «Закат». Он висел на стене напротив барной стойки, за которой, видимо, чаще всего ел и располагался в кухне Клим. Вот, оказывается, почему он говорил, что смотрит на нее каждый день. Полина медленно высвободилась из его объятий, подошла к стене и провела пальчиками по полотну картины, словно здоровалась.

Поля по ней скучала. По этой девушке, коню и по этому солнцу.

– Она великолепна, – тихо сказал Клим, неслышно подойдя и обняв Полину за талию. – Смотрю на нее и каждый раз нахожу что-то новое. Ты знаешь, что она играет в разном свете разными красками?

– Да, знаю, – вздохнула Полина и повернулась к Ставрову. – Пошли смотреть твой дворец.

Настала очередь Полины восхищаться. А началось все с кухни, когда наконец-то наша девушка заметила ее обстановку, а то все недосуг было – смотрела на мужчину, не замечая ничего вокруг! Но стоило отвлечься на работу, и включилось основное внимание. Сначала Поля отметила интересную планировку – широкая, удобная прихожая со встроенным большим шкафом, удобным столиком с зеркалом и пуфами возле него, вела налево от входа в большую гостиную, развернутую вправо и отделенную от кухни коротким выступом стены и барной стойкой.

Сама же кухня условно разделена на зоны – большую, современную, укомплектованную техникой, с удивительным фартуком над столешницей, исполненном в виде стариной кирпичной кладки, с замечательной удобной мебелью. Столешница тянулась почти до самой печи, а вот за ней образовался закуток, как в русских избах: скамья у стены, полки, на которых расположена утварь, – чугунки, глиняные миски, крынки и горшочки для запекания, три ухвата – на большой чугунок, поменьше и для самого малого и крынок, лопата, набор печных противней, самовар на скамье и иная важная утварь. Закуток, как и положено, закрывался занавеской. Красота!

Полинка повернулась высказать свое восхищение Климу и замолчала на вздохе, забыв говорить, – вот тут-то она и заметила буфет.

Нет, не так – Буфет!

С большой буквы. Он был выполнен из металла в виде молодых дубовых деревьев. Два ствола впереди на фасаде, от которых вправо и влево на плоскость отходят ветви, создающие боковины буфета, на заднике эти ветки упираются еще в два таких же ствола, крыша сделана в виде обрезанной кроны, а пол буфета – переплетенные корни. И все это исполнено в мельчайших подробностях: веточки, листочки, трава, кора деревьев, какие-то жучки, несколько маленьких птичек. А между ветками и листвой – стекла, внутри стеклянные полки, а на них изделия из хрусталя и стекла.

Совершенно потрясающее произведение искусства!

– Клим! – Полина ходила, рассматривала, проводила пальчиками по деталям. – Это!.. – и вдруг развернулась и кинулась обниматься и повисла на нем. – Клим, это фантастика, как красиво. О-бал-ден-но!! – Она откинулась назад у него в руках, посмотрела ему в лицо, ослепила своей улыбкой. – Как же здорово, что я с тобой познакомилась! Я теперь могу на всю красоту, что ты натворил, смотреть и даже трогать! Ура!

– Ура, – рассмеялся он. – Особенно в том моменте, что трогать. Я ведь в какой-то мере тоже здесь экспонат. Надеюсь, меня ты будешь трогать чаще, чем все остальное.

И тут из-за его спины она увидела еще одно явление – Стену!

Одна из стен гостиной была увешана разнообразным великолепным холодным оружием. Как завороженная, Полинка высвободилась из объятий Клима и подошла к стене. В этой удивительной коллекции были разные ножи, в простых и замысловатых ножнах, тяжелые и легкие мечи, сабли, рапиры, палаш и даже две катаны.

– Это все ты сделал? – почему-то шепотом спросила девушка.

– Кроме одной катаны, – подтвердил Клим.

– И ты умеешь всем эти пользоваться, то есть воевать… – запуталась она, – в смысле…

– Я понял, – улыбнулся Клим и подтвердил: – Умею, но не на уровне высокого мастерства, учился фехтованию на разных клинках и владению ножами.

– А зачем? Ты что, воин? – завороженно смотрела она на него.

– Нет, не воин, я кузнец, – усмехнулся ее потрясенному виду Ставров. – Для того чтобы создать достойное оружие, надо уметь им хорошо владеть, чтобы чувствовать его, знать, слышать. Чтобы определить идеальный баланс, вес, размер. Чтобы создать свой единственный уникальный клинок.

– А катана? – тихо от удивления, из которого так и не вышла, спросила Поля.

– Та, что с красной нитью на рукояти, – это подарок мастера, а вторую, черную, сделал я.

– Ты в Японии, что ли, был?

– Был. Целых полгода. Перенимал мастерство. Техника изготовления катаны во многом схожа со старинной технологией ковки древних русских мечей. Правда, русские мечи гораздо более технологичны. И там, и там есть этап, когда применяется специальное нанесение глины на клинок перед одним из обжигов.

– Клим, это так потрясающе, что у меня даже слов нет. Ты мне расскажешь подробней?

– Про что именно? – усмехнулся он.

– Про все! – тут же заявила решительно девушка. – Про каждый клинок, про Японию и про русские мечи! Если бы это увидел Костромин, он бы тебя вообще живым не выпустил: расспрашивал бы до всех-всех мелочей. А я более гуманная, немножко порасспрашиваю, и все!

В таком ключе у них и происходила дальнейшая экскурсия – Поля начинала эмоционально выражать свои восторги, кидалась обниматься и рассказывать, какой он талантливый и великий мастер. Даже в тех моментах, когда Ставров объяснял ей, что дом и баню, гостевой домик и даже хозяйские постройки он строил не сам, а специалисты, это не могло остудить ее восторженной активности.

Полина перехвалила все, всплескивая руками и восклицая по-девчачьи от восторга – от кухонных ножей и утвари в его исполнении до простейших кованых полочек в кладовой. А над тремя выкованными необыкновенными розами – одна в бутоне, вторая чуть распущенная, а третья полностью раскрытая, словно живые, какой-то магией превратившимися в металлические и застывшие в великолепной высокой вазе с уникальной чеканкой – Полинка вообще чуть не расплакалась от красоты и переполняющих чувств.

Справедливости ради надо сказать, что в доме Ставрова практически все металлические изделия были сделаны им самим, даже ручки и защелки на дверях и мелкая фурнитура. Кроме, разумеется, каких-то специальных агрегатов и техники.

Так что хвалебные речи затянулись. А Ставров просто плавился внутри от ее искреннего, неподдельного восхищения и дивился самому себе – ну надо же, он и не подозревал в себе такого тщеславия, что ему так важна и приятна чья-то похвала.

Нет, понятно, что любому творческому человеку приятна и необходима позитивная оценка его работы. И даже более того: полезно получать хвалебные отзывы о деле, которое ты достойно делаешь. Но эта чистая, искренняя восторженность Полины, вот именно ее, оказалось, так сильно и глубоко радовала и согревала Клима, что он чувствовал это тепло физически.

И все смотрел на девушку, посмеивался ее задору и тонким шуткам и улыбался. Он за всю жизнь столько не улыбался, как за эти часы с момента их встречи в селе Красивое.

Но все кончается, и экскурсия по музею Климента Ставрова, как назвала их прогулку Полина, тоже. Они соорудили обед, в основном разогрев щедрые дары купальского стола, а Полина еще и успела сделать на скорую руку легкий овощной супец из того, что нашла в холодильнике. Суп, невзирая на его простоту, сумел по достоинству оценить Клим.

– Знаешь, я понимаю, что имела в виду Алина, когда говорила мне о том, что надо смешать наши стили, – заметила Полина.

– А она такое говорила? – спросил Клим, уплетая с энтузиазмом ее супчик.

– Мне говорила, – задумчиво мешала ложкой в тарелке Поля. – Алина, как всегда, на своей волне исключительно дизайна, но она очень точно подметила. У тебя здесь замечательно, и вещи твои необыкновенные, только все рационально, минимально и абсолютно мужской брутальный стиль. Нет, я понимаю, кузнец, это обязывает. Но немножко мягкости не помешает. Видел бы ты мою квартиру, там как раз перебор в обратную сторону, во-первых, потому что иногда приходят заказчики и надо им свои работы показывать, а не прятать в шкаф, ну и тоже, знаешь, рукодельница, это сильно обязывает. А вот хотя бы твой гостевой домик, там явно живет женщина, и мягкость и уют присутствуют.

– Две, – усмехнулся Клим.

– Что две?

– Две женщины, – пояснил он. – Этот дом оккупировали мои бабушки. Когда он еще строился, так приглянулся им, что они его сразу «застолбили». Обычно они перебираются из города ко мне на все лето, но нынче бабушка Дуся расхворалась, а бабушка Лара от нее никуда. Сейчас ей полегче, мы решили, где-то через недельку их перевезем.

– А родители твои приезжают? – поинтересовалась Поля.

– А как же. Иногда в выходные, праздники мы здесь проводим.

– Тогда почему твоя мама и бабушки не смягчили интерьер твоего дома? Не добавили что-то женское? – любопытствовала она.

– Пробовали, но я не разрешил, – пожал плечами Клим и объяснил свою позицию: – Именно потому, что не надо ничего сюда добавлять или наполнять их вкусом и представлениями об уюте. Хотя дома у каждой из них мне уютно и хорошо. Но по моим представлениям, наполнить уютом этот дом должна женщина, которая будет здесь жить. Это просто.

– Это сложно, – рассмеялась Полина. – А если тебе не понравится то, что нравится ей? Или ваши представления об уюте совершенно не совпадут, но при этом вы друг без друга жить не сможете?

– Тогда придется привыкать жить как сложится, – снова пожал плечами Клим.

– Ладно, – перевела разговор Полина, поднимаясь из-за стола и собирая посуду. – Надо ехать в Москву. Наверное, сначала к Алине, показать, что получилось. А потом я домой. Займусь делом.

– Кстати, насчет твоего дела, – проявил неожиданный интерес Ставров. – Я вот подумал, тебе ведь все равно где сидеть и вязать или вышивать, или что ты там еще делаешь?

– Что значит «все равно»? – переспросила Поля.

– В том смысле, что ты же можешь работать и здесь, – толкнул идею Клим, – перевезем сюда все необходимое.

– Ты меня что, переехать к тебе приглашаешь? – поразилась Полина.

– Да, – спокойно подтвердил он. – Я не хочу с тобой расставаться надолго. А если ты в Москве, а я здесь, то это надолго, как минимум на пять рабочих дней.

– Клим, вот так сразу и переехать к тебе? – переспросила она и попыталась удержать затрепыхавшееся птичкой от радости сердечко и все-таки удержалась: – Мне надо подумать, я не могу скоропалительно сделать такой шаг.

– Да, – помолчав, согласился он. – Я понимаю.

Выезжали они из поселка каким-то иным путем, не тем, которым заезжали. И только когда Клим остановил машину и указал Поле наверх, на пригорок, Полина поняла почему.

– Это мое производство. Цеха кузницы. Я думал тебя туда привезти и все показать. Но потом понял, что обязательно зацеплюсь за какие-нибудь дела или кто-то меня дернет по вопросам насущным, и мы с тобой оттуда до вечера не выберемся. В другой раз покажу.

– Хорошо, – согласилась Полина.

Замолчали. После предложения Клима переехать и Полининого отказа они говорили только по теме сборов и отъезда. И каждый испытывал неловкость. Полине так казалось, что каждый, она-то точно испытывала, а Ставров просто молчал. И что он там себе думал, пойди пойми. И хотя у нее трепетало все внутри от осознания, что ему не хочется с ней расставаться, но решиться на такой серьезный шаг вот так сразу девушка пока не могла.

А как хотелось!! Как хотелось-то, господи!

– Расскажи мне, как ты начал свое дело? – не выдержала напряженной тишины Полина и выстрелила вопросом, когда они выехали на шоссе.

– Знаешь, Поленька, – усмехнулся Ставров и посмотрел на нее. – Я свой разговорный лимит на неделю вперед исчерпал за эти несколько часов. Прямо такой веселый, улыбчивый и разговорчивый стал, другой человек. Это ты на меня так магически действуешь.

– Это плохо или хорошо? – усмехнулась девушка.

– Действуешь ты на меня хорошо, я бы сказал, изумительно и волшебно, но болтать постоянно мне тягостно. Только тебе и удалось меня так разговорить необычайно. Я молчун по натуре, и мне в этом состоянии комфортно. Но я с огромным удовольствием слушаю тебя. Ты знаешь, что у тебя дар рассказчицы?

– Мне говорили, – кивнула она, – детям нравится, как я сказки рассказываю и книжки им читаю.

– Не только детям, поверь мне, – уверил Ставров и попросил: – Поэтому я попрошу тебя мне что-нибудь рассказать.

– Что? – улыбалась она ему солнечно.

– Я хотел спросить про ваши этнические экспедиции. Ты говорила, и Костромин не раз упоминал про них. Как вообще в них попала? И в чем смысл таких экспедиций? Мне интересно.

– Все просто, – пояснила она. – Основной смысл – искать различные источники информации, старожилов и носителей традиций и знаний, передающихся из поколения в поколение в самых дальних и разных уголках страны, и сохранять, фиксировать эти этнические памятники культуры, то бишь сказания, легенды, предания, песни, традиции, праздники, уклад жизни, утварь, наречия и говор, промыслы и ремесла. На деле это происходит так: руководитель выбирает маршрут и ставит задачу, скажем: едем в Карелию изучать быт и уклад жизни народов того региона. Идет в архив, находит различные данные, прокладывает маршрут. Приезжаем в районный центр и сразу в краеведческий музей и архив, расспрашиваем краеведов, наводим справки и отправляемся по селам, где, возможно, есть люди, которые что-то знают, что-то умеют и что-то могут вам показать и рассказать. И вперед! И этих сел перепахать придется, мама дорогая! Но интересно.

Полина попала в эту группу практически случайно, но судьбоносно.

Папин хороший знакомый, преподаватель из МГУ, на праздновании его дня рождения, куда был приглашен и Андрей Олегович, в разговоре с ним спрашивая про семью, вдруг вспомнил:

– Слушай, твоя Полинка вроде как на народных промыслах учится?

– Да, – подтвердил Андрей Олегович, – поступила в прошлом году в университет.

– У нас тут на истфаке организовывают интересную этническую экспедицию, как раз по теме старинных народных промыслов, на Алтай. Руководитель толковый мужик, профессор Костромин, я его хорошо знаю, приятельствуем. Я почему вспомнил, Павел Евгеньевич серьезный ученый, и экспедиции его всегда очень солидные и глубокие по научной работе. Если хочешь, я могу туда Полю твою устроить, ей наверняка интересно будет, да и полезно, может, и наукой займется. Я же помню, как она за какой-то там необычной схемой вязания аж в Астрахань ездила сама, лет в пятнадцать.

– Да, было такое дело, – улыбнулся воспоминаниям Андрей Олегович. – Я ее спрошу и свяжусь с тобой сразу.

Поля поехала в первую экспедицию, когда ей было восемнадцать лет, и осталась верной участницей каждой такой экспедиции до окончания своего института. Куда они только не ездили – Среднерусская полоса, Алтай, Заполярье и, разумеется, Сибирь. Порой в такие непролазные дебри залезали, что дальше только лешие да снежные люди живут и бродят, и в такие ситуации попадали, иногда просто с конкретным риском для жизни. Всякое случалось.

Но коллектив подобрался особенный, большая часть преподаватели, а одна треть студенты и аспиранты, всего пятнадцать человек. В первую же экспедицию за Полиной принялись активно ухаживать четверо мужчин. Двое из которых объявили о серьезных намерениях по отношению к ней через неделю. А через две предложили руку и сердце на век.

Полина к такому вниманию и поведению мужчин привыкла давно, с подросткового возраста, и так же давно научилась с этим вниманием справляться без ненужных драм и неприязненных испорченных отношений.

Она никогда не была красавицей. Никогда! Лет до одиннадцати так вообще больше походила на гадкого серого утенка. Но к двенадцати неожиданно расцвела, изменилась и вдруг стала такой симпатяшкой с милым вздернутым носиком и очаровательными веснушками, с румянцем и ямочками на щечках, и пошла расти ее грудь. Но это все не самое главное. Главное, что начало зреть и развиваться в ней нечто особенное, некая утонченная женственность, редчайшая манкость и уникальная мягкая энергия уюта и светлой радости, которую Поля излучала.

Перебор, казалось бы, для девочки-подростка, да и для любой женщины. И, как правило, при таких богом данных с избытком качествах неоперившиеся девочки, почувствовав силу своей привлекательности для противоположного пола, начинают ею пользоваться без всяких ограничений и стеснений и очень скоро становятся первостатейными расчетливыми стервочками.

Но с Полиной получилась совсем другая история.

Разумеется, не заметить, что мальчишки всей школы отдают предпочтение ей перед иными девочками и даже перед самыми признанными красавицами, не могла не только она, но и все преподаватели и ученики. Подруг Поля лишилась сразу напрочь и на всю оставшуюся жизнь, ибо в институте повторилась та же история. А взамен получила женские замысловатые интриги, оговоры, обливание грязью и все иные прелести женской ненависти в реалити-шоу под названием «жизнь».

Но в те же ее двенадцать лет случилась одна история с мамой, которая навсегда изменила жизнь Полины, в первую очередь повлияв именно на ее взаимоотношения с противоположным полом. Это отдельная история. Сейчас же важно пояснить, что по совету мудрой бабушки Поля была неизменно приветлива со всеми, даже с самыми ярыми врагинями, никого не выделяла и никому не отдавала предпочтение. Никому не мстила, не ябедничала и всегда следила за тем, чтобы не оставаться одной, дабы не попасть под провокации различного рода – всегда со свидетелями. А остальное дополнила ее постоянная улыбка и доброта.

От мальчиков она держалась подальше, а когда они претендовали на ее особое расположение, неизменно отвечала:

– Ты очень хороший человек, интересный мальчик (парень, юноша, мужчина). Мне очень приятно, что ты обратил на меня такое внимание и что я тебе нравлюсь, ты ведь уникальная личность и особенный человек. Я это сразу поняла. Но сейчас я не могу ответить тебе взаимностью, у меня очень сложная жизненная ситуация в семье, и неизвестно, чем она закончится. Поэтому единственное, что могу сейчас делать, это как можно лучше учиться и отдавать этому все силы. Прости, может, когда у нас дома все наладится, мы с тобой вернемся к этому разговору. Помоги мне, пожалуйста, прошу тебя, до того как все изменится у нас в семье, не проси с тобой встречаться, ведь отказываться от этого мне очень тяжело, а мне и так непросто.

Не поверите – срабатывало стопудово, без осечек!

Клево? Бабушка Аня придумала и текст написала, Поля его потом выучила наизусть и от себя кое-что добавляла. К тому же надо было слышать, с какой интонацией и каким голосом она это говорила мальчикам, а потом и мужчинам. Работало без перебоев! Естественно, это не касалось особо тяжелых патологических случаев, которых случилось в ее жизни два и которые разрешились с помощью вмешательства добровольных защитников и милиции. Разговор идет о нормальных парнях. Да, а в конце речи надо было обязательно попросить никому не рассказывать об этом разговоре, ибо только ему Поля сказала о семейных неприятностях, ну и далее в этом ключе особой доверительности.

В их экспедиционном коллективе тоже сработало прекрасно и без осечек! Все четверо претендентов на ее взаимность остались уверенными в своей исключительности, проявляли к Полине повышенную заботу и внимание, а сексуальную составляющую переключили на других девушек, оказавшихся гораздо более отзывчивыми, чем она. И постепенно ожидания мужчин растаяли, оставшись лишь теплой несбыточной мечтой, а вот замечательное и рыцарское даже отношение к Полине осталось. Спасибо бабушке.

Разумеется, со временем в чисто мужской компании в застольном разговоре каком-нибудь выяснялось, что девушка Полина говорила одно и то же каждому из претендентов, но уже сложились совсем иные обстоятельства, у каждого появились дамы, и мужики либо посмеивались над этим открытием, либо шляпу снимали перед ее находчивостью.

Совсем недавно, буквально пару месяцев назад, произошел показательный случай. Полина ждала заказчицу в кафе, пила кофе, и вдруг ее кто-то окликнул:

– Полина?

Она оглянулась и узнала мужчину, сидевшего через несколько столиков от нее, он встал и подошел к ней.

– Полина Юдина, – довольным тоном произнес он.

– Здравствуй, Володя, – поздоровалась девушка.

Володя Кузьмин учился с ней в одной школе на год старше и тоже не избежал участи влюбиться в Полину и добиваться ее расположения.

– Можно? – спросил он, указывая на свободный стул за ее столом.

– Конечно, – улыбнулась она ему.

Он сел, тут же подошедший официант перенес со столика Володи его заказ и газету, которую он читал, все-таки они находились в очень известном и дорогом кафе с прекрасным обслуживанием.

– Если бы ты знала, как часто я тебя вспоминал, – вздохнул ностальгически Кузьмин.

– Надеюсь, добрым словом, – усмехнулась Полина.

– Им самым, не сомневайся, – подтвердил он и вдруг оживился: – А знаешь, Поля, ты же мне всю жизнь изменила, когда сказала, что я особенный и уникальный. До этого нашего разговора я был обычный пацан, ничем не выделявшийся из общей массы, учился с четверки на тройку, ленился, ни черта не хотел делать, только в комп играть. Но ты так это сказала, так сильно, проникновенно, что я поверил. Ночь не спал, все думал: неужели это так, и сам себе отвечал – но она же заметила это во мне, значит, так и есть на самом деле. И потом твое особое доверие про семейные обстоятельства. И так я этим проникся, тем, что я особенный и уникальный, что начал с этим жить. И вдруг оказалось, что во мне есть способности, и я запросто наверстал все упущенное и начал зарабатывать пятерки. Ну и что, думалось мне, правильно, я же уникальный. И совершенно спокойно, представляешь, поступил в Высшую школу экономики, чем только укрепился во мнении о своей особенности. И экзамены сдавал на раз-два, никогда не волновался: я же особенный! А потом в научную группу записался, и наша группа взяла грант, а заявку составлял я. И никто не верил, что нам дадут, я уверен был, что дадут, особенный же. И знаешь, сейчас мне двадцать пять, и я один из руководителей отдела в самой известной финансовой компании, – он сделал многозначительный кивок головой, подчеркнув свой статус, и улыбнулся ей по-мальчишески задорно. – А в прошлом году на встрече выпускников мы с мужичками что-то так хорошо загрузились и стали вспоминать разные истории из школы и тебя, конечно же. Как же без воспоминаний про тебя, никто не минул влюбленности в Полину Юдину. И тут выяснилось, что ты всем говорила одно и то же. И так меня это задело. Я аж прямо завелся, разозлился ужасно. Как так, думаю, это же я единственный, уникальный и особенный. А потом вдруг подумал: где бы и кем бы я сейчас был, если бы не эта моя вера и абсолютная убежденность в своей исключительности? А? Я ведь с ней за эти десять лет сросся, как с родной, я себя таким теперь чувствую на самом деле.

– Ну, а какой же ты, Володя? – рассмеялась тихонько Поля. – Такой и есть: особенный и уникальный.

– Знаешь, что, Полинка? – сказал вдруг проникновенно Кузьмин. – А низкий тебе поклон, – встал, прямо вот взял и поклонился и рукой размашистый жест не забыл. Резко сел на место, отпил кофе и спросил весело: – Замуж за меня пойдешь? Ты стала еще прекрасней, чем в школе.

К чему весь этот рассказ? А к тому, что, наверное, во многом благодаря ей коллектив у них сложился прекрасный, ведь мужчинам приходилось держать марку перед ней и остальными женщинами – они же особенные. Вот и старались, или сами по себе такие были, но доверие им от женщин коллектива было абсолютное, и полагались они на своих мужчин во всем и в самых сложных ситуациях. А те не подводили. И вот это сделало их экспедиции сильными, яркими и очень значимыми.

Через что только они не прошли, частенько и спасать друг друга приходилось в прямом смысле, но самое главное – они видели такую красоту, такие потрясающие места и людей! Столько дорог одолели, столько познали, поняли и впитали в себя и, конечно, изменились, став сильнее, прозорливее и, наверное, чище.

Но Полине хотелось рассказать Климу о другом. Разумеется, не о своем успехе у противоположного пола, которого, к слову сказать, девушка всегда боялась и старалась избегать. Но это отдельная история. Печальная.

– Знаешь, – рассказывала она своим потрясающим голосом, обволакивая его, как волшебством. – Мы побывали во многих великолепных местах и видели невероятные красоты. Просто потрясающие! Я раньше и не подозревала, какая у нас великая, красивая и очень разная страна. И она прекрасна. Но моя любовь отдана Сибири. И Енисею, и людям, живущим там. Они совершенно особенные. У нас было несколько экспедиций на Енисей – и летние, и зимние, и осенняя одна. Там совершенно потрясающие места, а закаты… – она развела руками и покрутила головой, подчеркивая невозможность выразить словами такую красоту, – …это нечто нереальное, мощное, фантастическое. Я отщелкала несколько пленок только одних закатов. – И вдруг переключила тембр своего голоса на особую бархатную мягкость и проникновенность: – Иногда я вот так стояла, смотрела на это нереальное зрелище: солнце, садившееся за реку, на сполохи меняющихся переливающихся красок на небе, и приходилось напоминать себе, что я нахожусь на планете Земля, в своей стране и это происходит на самом деле. Здесь, в России, и я часть этой страны, и я в ней живу. Это совершенно уникальное чувство: приобщенности к такому величию. К этой невероятной мощи.

– Что, так красиво? – улыбался Клим ее воодушевлению. – Покажешь снимки?

– Обязательно! – пообещала Полина и задумалась, посмотрела в боковое окно, помолчала, снова повернулась к нему и продолжила творить магию своим голосом: – Но ни один снимок не передаст масштаба этой красоты. А знаешь, какие там люди? Вот это точно другая вселенная, другой мир. Вообще просто другой. Они живут на самом берегу Енисея, и вся их жизнь подчинена его ритму жизни, природе, временам года. Основное занятие мужчин – рыбалка и охота. Они добытчики. Рассказы про пьяную Россию – очередной миф. Есть там и пьяницы, но единицы, а не все повально. В большинстве своем на Севере живут настоящие мужчины, труженики, и удивительные женщины им под стать. Вот начинается весна, и они ждут ледохода, как самого важного события в жизни, и говорят: «Енисей пошел». И когда ледоход начинается, там грохот стоит, как из пушки палят. Такая мощь и сила, крошатся огромные глыбы льда, влезают торосами на берег. Представляешь, ночью спать невозможно, такой стоит гул и треск. Ледоход – это завораживающее зрелище! А у местных трудная пора, готовится снаряжение для рыбной ловли и охоты, ремонтируются старые лодки и делают новые. Это так интересно: лодка выдалбливается из цельного дерева, а потом нагревается на костре и специальными распорками расширяется, чем-то там ее обрабатывают и снова распорками. И они такой низкой посадки, я пробовала несколько раз на этих лодочках ходить, так сразу кувыркнулась, это просто невозможно, только местные и управляются. После ледохода начинается сезон рыбной ловли, это вообще искусство особое. Браконьерят, конечно, но понемногу, без вредительства. А потом начинается лето, заготовка, сенокос, рыбалка. Рыбу коптят, солят, заготавливают на зиму, продают в городах, на трассах и на причалах туристам с катеров. Красиво летом удивительно, эти леса чудесные, сосны вековые стоят, как исполинская рать до неба, грибы, самые вкусные в мире. Но добыть это нелегко. От мошки можно конкретно с ума сойти. Она залезает везде, под рукава, в сапоги, под накомарник, не берут никакие репелленты, а люди работают каждый день с утра до вечера. Спасаются только дегтем, который делают из бересты, собак им обмазывают, детей. Потом начинается осень. Фантастически красивая там осень. Аж сердце замирает и дух захватывает от этих красок от особого багрянца. И такой тонкий-тонкий, прозрачный становится воздух, что видно далеко-далеко. А мужики идут на охоту. Сначала вырезают из дерева фигурки уток и раскрашивают под оперение, связывают веревкой. На берегах под лесами и на островках ставится временная постройка, и мужчины по двое и трое живут там по две-три недели, а то и больше и добывают уток с помощью подсадных деревянных. Уток потом коптят и заготавливают на зиму. Женщины собирают ягоды, грибы, травы, коренья, урожаи с огородов, дел у всех невпроворот. А там уж и зима. И снова красота невероятной силы и мощи. Порой морозы за пятьдесят, печки топятся по три раза в день, и от мороза дымка такая, а над избами столбами ровными вверх поднимается дым печей. А мужики уходят на промысел. По первому устоявшемуся льду начинают завозить на заимки, в охотничьи домики все необходимое и живут там по нескольку месяцев. В полном одиночестве, только охотничьи собаки с ними, и никакого телевизора и компьютера, а про остальные гаджеты совсем смешно говорить. Другой мир. Настоящий. А связь с домом у них только по рации, и новости по приемнику слушают. Добывают пушного зверя на продажу и съестного на солонину. А те, кто дома остался, занимаются зимней рыбалкой. Это тоже еще та засада! С осени ловят маленьких рыбок, живцов, и складывают их в такой узкий деревянный ящик с открывающейся крышкой. Ящик опускают в воду, и эта рыбешка живет там всю зиму. Как только встанет лед, у каждого хозяина есть своя полынья, в которую он опускает этот ящик и привязывает его веревкой к вбитому в лед шесту, а рядом лунка для ловли. На этого живца и ловят налима. Вот сколько рыбешек заготовил с осени, столько налима и поймаешь зимой. И не просто так, его из лунки леской не вытащишь, надо голой рукой в воду залезть и выдергивать рыбину и на лед бросать, а морозец ниже тридцати не опускается. И отлынить, на больничный, скажем, уйти или в запой не получится. Потому как если ты каждый день не покормишь своих живцов, они помрут, и останется семья без рыбы, а это один из основных продуктов.

– Ты прямо этим людям хвалебную оду поешь, – усмехнулся Клим ее горячности.

– Пою. И не скрываю этого, – кивнула Полина. – Знаешь, есть такое понятие: «соль земли». Вот они и есть эта самая соль. Люди, которые просто честно, достойно каждый день делают свое дело. А дело это простое: чтобы семья жила в достатке, жены были за ними как за каменной стеной, и дом полон, и дети могли получить любое образование и ни в чем не нуждались. Эти люди свою жизнь, свое дело любят и не хотят никакой другой, а еще они бесконечно любят свою родину, эти трудные, удивительные и уникальные места. Это очень простые и невероятно глубокие и интересные люди, потрясающей душевной чистоты и доброты. Меня вот сразу взяла под свою опеку Агафья Кузьминична, научила многому: и готовить сибирские старинные блюда, и шушукать, чтобы отвести от родных лихое и дом-семью защитить, и плетению особому ковров домашних, и соленья делать такие, что можно язык проглотить, и простой мудрости житейской. Я слушала истории ее жизни и поражалась силе чувств этих простых, казалось бы, людей. Там все спокойно, неспешно, красиво и мощно. Вот в этом спокойствии и крепости, с которой строится их жизнь, и осознании правильности своего бытия и есть их сила. Я когда первый раз вернулась из Сибири в Москву, наверное, месяц смотрела на людей и не понимала, что они вообще делают и чем заняты. Кому нужны все эти менеджеры миллионами, движение по миру совершенно бесполезного товара, все эти безумные дорогие вещи? Это бесконечное потребления без крупицы вложения собственного труда. Миллионами, миллиардами? Действительно, другая планета. И эта пропасть между настоящей жизнью и искусственной меня просто раздирала. Между той, в которой люди делают дело своими руками и умом, и той, в которой люди ничего не делают сами и даже не думают сами.

Клим вдруг круто свернул на обочину, остановил машину, и Полина не успела еще и сообразить, в чем дело, а он перегнулся к ней, притянул к себе и возле самых ее губ признался:

– Не могу больше терпеть, так хочется поцеловать твой голос, тебя. Такая ты вся вкусная…

И поцеловал ошеломленную Полю, тут же потерявшую голову от такого напора и растворившуюся в его горячем поцелуе.

– Ничего себе, – шепотом восхитилась она, когда Клим оторвался от ее губ, и потрогала их осторожно кончиками пальчиков.

– И что там дальше, про соль земли? – спросил он, еще раз быстро поцеловав ее, и улыбнулся.

– Про соль земли, наверное, все, – растерянно ответила Полина.

– А я бы еще послушал, – выруливая снова на шоссе, попросил Ставров.

– Я могу на эту тему до утра рассказывать и рассуждать, так что ты очень вовремя меня остановил, – усмехнулась девушка. – А то бы завелась про Россию в целом, перешла бы к истории и возмущаться принялась тем, как нас пытаются столетиями, тысячелетиями принизить, выставить в самом неприглядном свете, извести. Я вот уверена, что Европа не сможет никогда понять Россию. Не сможет, и все. У них заточенность мышления совершенно иная, пуганая: небольшие территории стран, и каждый сам за себя. Запад в целом никогда не поймет русского человека, для этого надо жить веками с подсознанием масштаба нашей территории, то есть: это все моя страна, и наличием в генах жертвенности во спасение рода, будущего и жизни этой страны. Им невозможно осознать, что если отнять у нас сотовые, Интернет, да хоть вообще электричество, для большинства русских ничего особо и не изменится. Ну достанут с чердаков керосиновые лампы, ну приспособят генераторы под дрова, если понадобится, и продолжат жить как и жили. Потому что большинство-то вот там, в этих селах и городах, в Сибири и на Севере, за полярным кругом и на Дальнем Востоке, на Алтае и в Средней полосе. Там наша соль земли, а не здесь, в мегаполисах. И случись что, не приведи господи, это они и спасут Россию, и поднимут, и заново выстроят. Они и такие, как ты.

– И как ты. При лучине тоже небось вязать продолжишь, не остановишься, – добавил Ставров и заметил: – Ты слишком молода, чтобы так все это понимать и рассуждать на подобные темы, и это очень удивляет.

– Я знаю. Мне часто об этом напоминают, – вздохнула Полина. – Это все от моего излишнего энтузиазма, уважения к нашей истиной истории и от слишком тесного общения с Костроминым, а потом и с Устюговым. Для них эти вопросы просто жизнь. А бабушка моя говорит, что я родилась с мудрыми мозгами.

Они позвонили Алине с дороги и сразу поехали к ней домой. Лампа привела дизайнера в полный восторг. Алина тут же принялась прикидывать, куда, как и сколько развесить ламп в проекте, а потом выдвинула идею:

– Так, ребята, давайте-ка вы вдвоем приедете на объект, – решила она и посмотрела в своем расписании. – Сегодня понедельник, скажем, в четверг вы сможете? Мне как раз туда надо подъехать к трем часам. Вы как?

– А зачем? – поинтересовалась Полина.

– Ну, у вас так замечательно получилось сотрудничество, хочу, чтобы вы вдвоем побывали на месте, а вдруг что совместно придумаете интересное, подскажете. К тому же, Поля, ты всегда стараешься посмотреть объект, куда и что планируется, свет в доме изучаешь.

– Я смогу, – с энтузиазмом согласилась Полина.

– Сейчас не пообещаю, – не обрадовал немедленным согласием Ставров, – завтра точно определюсь.

На том порешили и разъехались. Клим отвез Полину к подъезду ее дома, и они долго целовались, совершенно пропадая из реальности, и с большим трудом оторвались друг от друга. Наконец Ставров уехал по каким-то своим делам, а Поля пришла домой в состоянии невесомости мыслей и тела и, захлопнув дверь, принялась напевать что-то и кружиться от счастья по квартире.

Она была влюблена и парила. Летала! Каждая клеточка ее тела помнила Клима Ставрова, пела ему свою женскую песню!

– Тарам, тарам, тарам-там-там! – пела Полина Юдина и танцевала по всему дому.

И тут запел ее смартфон. Нет, у него явно мания величия, стоит ей от чувств запеть и пуститься в танец, как он тут же начинает свои мелодии наяривать! Посмеиваясь таким мыслям, она выудила трубку из сумочки, оставленной в коридоре на тумбочке, посмотрела на экран определителя, и улыбка стекла с лица девушки.

– Да, мама, – ответила Полина в телефон.

– Полечка, – жалобным голосом начала мама. – Мне надо совсем немного денежек, а зарплата у меня только на следующей неделе. Дашь мне?

– Сколько немного? – устало спросила Полина, прикрыла глаза и уткнулась лбом в стену.

– Всего десять тысяч, – воодушевилась мама и возбужденно принялась объяснять: – У Павла Валерьевича случилось ужасное несчастье, у него украли все деньги и паспорт, ему не на что даже билет домой взять.

– Кто такой Павел Валерьевич? – вздохнула тягостно Полина.

– Мой хороший знакомый, – заявила мама. – Пока у него шла командировка в Москве, он жил у меня. А что делать, в гостиницу без денег и паспорта не селят.

– Я сейчас приеду, – прервала ее речь Поля.

– Может, не надо приезжать? – робко спросила мама. – Давай я сама к тебе приеду, ты только денег мне дашь, – и заторопилась уверять: – Я потом тебе верну с зарплаты, обязательно.

– Мам! – более строгим тоном снова оборвала ее Полина. – Я еду!

Она вернулась к позднему вечеру. Бросила, не глядя, сумку, ключи от квартиры на тумбочку, скинула мокасины и прошла в гостиную, там рухнула на диван, посидела так немного, чувствуя душевное опустошение, как черную дыру внутри, легла на бок, подтянула к груди колени и закрыла глаза.

Сейчас она полежит совсем чуть-чуть, а потом встанет и пойдет в душ и просто постоит под струями воды. Постоит и не станет думать ни о чем тяжелом и трудном, только о самом хорошем. А потом приготовит себе вкусный ужин, прекрасный ужин! И обязательно красиво сервирует стол и включит телевизор громко, на том канале, где песни поют или идет какая-нибудь комедия, и налопается на ночь, будет смеяться или подпевать телевизору. Только полежит чуть-чуть и постарается отодвинуть от себя грязь, отстраниться от нее, от боли и обиды. У нее получится, у нее всегда получалось, потому что нельзя это хранить и держать в себе, захлебнешься и уже не выгребешь. Изменишься и станешь другой.

Резко и неожиданно раздался звонок в дверь. Полина вздрогнула всем телом, села ровно и испугалась всего на мгновение, потом сообразила, что пугаться нечего, тяжело поднялась и пошла открывать.

Даже в глазок не посмотрела, сил не было на такое любопытство, распахнула дверь и увидела Клима… Они не договаривались о его приезде, забыли даже спросить друг друга, когда в следующий раз увидятся. И Полина была уверена, что он поедет домой, а там, когда они встретятся, неизвестно…

Но в самый тяжелый сегодня для нее момент он пришел почему-то и совершенно реально, на самом деле, стоял сейчас у ее двери! И под мышкой у него зажат букет, в руке бутылка розового вина, а на ладони другой руки стоит большое блюдо, старательно упакованное фольгой.

– Забери скорее, это еще горячее! – попросил Ставров.

Полина шагнула через порог к нему, взяла тарелку довольно увесистую и действительно горячую снизу, поставила себе точно так же, как Клим, на ладонь и молча прислонилась к нему, обняв свободной рукой за талию, и уперлась лбом ему в плечо, а он обнял, прижал ее к себе и спросил:

– Что случилось?

– Теперь все хорошо, – ответила она глухо в его плечо.

– Ты из-за меня, что ли? Потеряла? – удивился Ставров. – Так я тебе дозвониться не мог, ты не абонент уже несколько часов.

– Нет, не из-за тебя, – прижимаясь к нему, объясняла Поля. – Так, семейные проблемы небольшие. Устала. А телефон у меня разрядился, постоянно забываю его заряжать. Вот все всегда помню и вовремя делаю, а про него забываю. Может, это патология какая, как думаешь?

– Идем, патология, – поцеловал ее он в макушку и тихонечко направил вперед. – Будем лечить.

– Что? – усмехнулась Поля и посмотрела на него.

– Все! – пообещал Ставров, разворачивая ее и подталкивая в квартиру.

– А что это? – уже в прихожей спросила Полина, крутя перед собой блюдо, которое взяла наконец двумя руками.

– Утка, – ответил Клим и спросил: – Куда идти?

– В кухню, – решила Полина, забыв про усталость и все трудности дня, и, ослепительно улыбаясь ему, пошла вперед. – Откуда утка?

– От мамы. Заехал к родителям, у мамы в духовке утка по какому-то новому рецепту готовится, а их неожиданно в гости пригласили. Друзья из Италии приехали. В общем, это я удачно заехал, разжился для нас с тобой ужином.

– Сейчас быстро накроем! – тихонько рассмеялась Полина.

И откуда-то сразу силы взялись, и энергия кипучая, и Поля порхала по кухне, отправив Ставрова смотреть ее квартиру и мыть руки, пока она тут колдует, и успела быстренько проскользнуть в спальню и переодеться в домашнее любимое платье и бегом назад.

А там и фарфоровый сервиз, и столовое серебро, и полная сервировка, и свечи, и букет, что он принес. Букет Полина разобрала на несколько, цветы в маленькой вазочке поставила посередине стола. И шустро, стремительно порезала легкий салатик, как раз к утке, добавила немного своих солений, и…

– Клим! – позвала она.

– О господи, – поразился Ставров. – Когда ты успела?

– Птицу разделывают мужчины, – произнесла Полина и вручила ему кулинарные ножницы и нож.

Первые минут пятнадцать они ели молча, обнаружив одновременно, что страшно проголодались, а утка оказалась ну очень вкусной. И вспомнили, что даже не открыли вино, и махнули на него рукой, утка и без него была диво как хороша. А когда утолили первый голод, Полина внезапно почувствовала, что всплеск ее кипучей энергии как-то слишком быстро закончился и навалилась такая неподъемная усталость, что и голову-то не удержать, даже сидеть трудно стало.

– Э-э-э, Поленька, – заметил состояние девушки Клим, поднялся из-за стола и подхватил ее под локоть, помогая встать. – Давай-ка ты отдыхать пойдешь.

– А ты? – послушно подчиняясь его рукам, поднимающим ее с места, спросила Полина.

– И я вместе с тобой.

– Надо убрать, – предприняла Поля вялую попытку сопротивления.

– Я уберу, – пообещал Ставров.

На чистой силе воли она заставила себя умыться, почистить зубы и не думать, что происходит у нее в кухне. Засыпая на ходу, Полина добралась до своей кровати, буквально рухнула на нее и отключилась.

Она проснулась посреди глухой ночи от чего-то непонятного, разбудившего ее, и обнаружила спящего рядом мужчину, обнимающего ее рукой за талию. Полина никогда в жизни ни с кем не спала в одной кровати, и это оказалось так странно и так необычно правильно. Потому что его рука лежала там, где и должна лежать ночью, а его нога оказалась рядом с ее ногой и раскаляла своим теплом. Поля почувствовала теплое, настоящее умиротворение внутри.

Странное. Незнакомое чувство.

«Может, это счастье?» – очень робко подумалось девушке.

Было совсем темно. Полина всегда спала в совершенно затемненной комнате, специально вешала очень плотные шторы, не пропускающие ни лучика, чтобы по-настоящему отдыхать ночью. Но сейчас она пожалела о темноте, не имея ни малой возможности рассмотреть Клима.

Полина могла только чувствовать его, и это оказалось ночной удивительной фантастикой – она ощутила его запах, слышала ровное спокойное дыхание, провела кончиками пальцев по руке Клима от плеча до кисти, ощущая его кожу. Дотронулась до его лица, совсем осторожно, еле касаясь, провела по дугам бровей, по лбу, щекам и очертила скулы, уже немного покрытые щетиной. Пробежала пальчиками по горлу, спустившись к впадинке между ключиц и ниже по груди и торсу…

Клим перевернулся во сне, видимо, потревоженный ее исследовательскими «гуляниями» по его телу. Полина, подождав пару мгновений, отправилась дальше, пробежав ладошкой по его торсу, закопавшись в густых волосах внизу живота пальцами, и двинулась нерешительно дальше. Осторожно-осторожно… и наткнулась на определенно бодрствующий орган! И тут рука Клима легла сверху ее ладошки.

– Девушка, будьте осторожны со спящим мужчиной, – строго сказал из темноты Ставров, быстро перевернулся, накрыл ее своим телом и завершил наставление: – Они могут проснуться.

И поцеловал, безошибочно найдя в темноте с первого раза ее губы. Полина провалилась в этот поцелуй и уже постанывала, чувствуя его руки на своем теле, отвечала, звала за собой и рвалась ему навстречу и вместе с ним навстречу кульминации!..

Второй раз она проснулась, когда заиграла незнакомая мелодия на смартфоне. Поля спросонья никак не могла сообразить, где и что за музыка. Но тут Клим наклонился с кровати и поднял с пола свой телефон.

– Что это? – сонным голосом спросила девушка.

– Это у меня будильник. Спи, – тихо ответил Ставров и начал выбираться из кровати.

– А сколько времени?

– Полшестого, – ответил он из темноты, наклонился к Полине и поцеловал в губы. – Мне надо ехать, а ты спи.

– Нет, я сейчас сделаю тебе завтрак, а потом досплю, – закопошилась вставать Полина.

– Не надо. Я пока не хочу. Отдыхай.

– Ну, хотя бы чаю тебе заварю из трав. У меня есть совершенно уникальный сбор. Очень полезный и бодрит лучше любого кофе. – Она уже почти совсем проснулась.

Ограничиться одним чаем Полина не смогла и быстренько, пока Клим одевался, собирался, умывался, сварила ему кашу, заправила ее деревенским маслом, медом, нарезала туда фруктов и добавила немного ванили для вкуса и запаха. От такого завтрака Ставров отказываться не стал, ел да постанывал от удовольствия и отчего-то с утра пораньше задавал непростые вопросы.

– Поля, какие у тебя случились неприятности?

– Обычные для нашей семьи, – ушла она от прямого ответа. – Ничего страшного и зловещего.

– И поэтому ты вчера была такая убитая?

– Просто устала.

– Ну, как знаешь, – пожал он плечами и не стал настаивать. Но с вопросами не закончил. – Я всю неделю буду занят и не смогу вырваться в Москву. Это замечание к нашему разговору о твоем переезде ко мне.

– Я не могу в шесть утра о таком серьезном думать, – улыбнулась девушка.

– Думай в другое время… – посоветовал он, поцеловал ее у дверей и, когда уже переступил порог, добавил: – Начавшегося дня.

Она думала не только в этот день. Но и в последующие дни тоже, и даже бабуле позвонила, поболтала о всякой ерунде и как бы между прочим спросила:

– Ба, а вот если бы мне молодой человек предложил к нему переехать после, скажем, двух-трех встреч?

– Тебе не первый раз предлагают переехать, жить вместе, выйти замуж, стать любовницей, и что? – напомнила Анна Викторовна.

– Нет, я чисто теоретически спрашиваю, если бы у меня с ним были близкие отношения и он сразу предложил жить вместе? Что надо делать: переезжать или выдержать какое-то время?

– Так, Поля, не пудри мне мои немолодые, но все еще работоспособные мозги! – потребовала бабуля. – Ты что там, влюбилась и спала с мужчиной, а он предложил тебе вместе жить?

– Ба, ну ты что? – непонятно о чем попеняла ей внучка: не то за прямой текст, не то за такое безумное предположение в ее адрес.

– Если достойный мужчина, даже думать не смей больше пяти минут – соглашайся! – строго приказала бабуля. – А чего тянуть? Ты у нас пуганая больно. Так всех ухажеров разгонишь.

Поля умудрилась переключить ее с этой темы, посмеиваясь про себя бабулиному жизненному оптимизму. Они поговорили о грустном и насущном, бабушка в миллион первый раз попросила внучку не принимать происходящее близко к сердцу, стараться абстрагироваться от ситуации. И попрощались, признавшись во взаимной любви.

Полина перезванивалась со Ставровым по нескольку раз в день. Говорила в основном Поля, он посмеивался ее рассказам и шуткам, жаловался, что без нее плохо спит. В среду вечером Клим сообщил, что может поехать на объект и специально освободит для этого время.

Полинка готовилась к этой поездке. Продумывала наряд, решила: «Что я постоянно в длинном, надо и ножки показать!» Да и косу как-то «окультурить», как говорит бабушка, не мешало бы. Не просто себе заплести, а с выкрутасом как-нибудь. И макияжик легкий не забыла, и каблуки, не очень высокие. Видом своим в зеркале Поля осталась довольна и выпорхнула из подъезда как раз в тот момент, когда подъезжала Алина на своей машине.

– О, какая ты сегодня! – отметила перемену в образе дизайнер и, хитро прищурившись, спросила: – Это для Клима Ивановича нашего красота эдакая предназначена?

– Настроение хорошее, и для него тоже! – рассмеялась радостно Поля.

Дальше этого простого уточнения Алина в расспросах не пошла, тут же переключившись на дела и насущные задачи. О которых они и проговорили полдороги, а остальную половину пути Полина рассказывала про праздник в Красивом и как туда приехал Ставров, и как через костерок прыгал и веночек носил. А про продолжение праздника и перенос его в индивидуальную на двоих плоскость Полина умолчала.

Как и сам Ставров, когда они встретились на объекте. Не сговариваясь, Клим с Полиной не стали посвящать дизайнера в свои близкие отношения, а то, что они перешли на «ты», Алина восприняла как нечто совершенно естественное: люди же работают вместе. Они даже не поцеловались, когда встретились. Вот так скрытничали почему-то.

Но окунувшись в четкий деловитый темп, который задала всем Алина сразу, переключились на работу и уже не отвлекались. Поговорили с бригадиром отделочников, с дизайнером ландшафта, который также подъехал по договоренности с Алиной, посмотрели дом со всех сторон и прошлись по всем помещениям внутри.

– Ребят! – распорядилась Алина. – Вы тут походите еще, посмотрите, подумайте, а мне срочно надо возвращаться в Москву. Клим, ты же отвезешь Полину?

– Отвезу, – подтвердил Ставров.

– Ну вот и ладненько! – порадовалась Алина, быстро попрощалась и умотала с ветерком.

– Тебе надо еще что-то смотреть? – спросила Полина у Ставрова.

– Я бы еще разок осмотрел заднюю веранду.

На задней веранде они подзадержались, целуясь долго, с короткими перерывами на шепот, улыбки, и повторяя все сначала, пользуясь тем, что там никого не было, кроме них: рабочие находились в самом доме и на участке перед ним, а ландшафтник руководил посадками вдоль забора. «Насмотревшись» до головокружения устройства веранды, собрались покинуть эту усадебку.

Машина Клима уже медленно выезжала из распахнутых ворот, когда к ним поспешил ландшафтный дизайнер, махая рукой на бегу, чтобы привлечь к себе внимание. Клим остановился, вышел из автомобиля навстречу, они поговорили минут пять, пожали друг другу руки, Ставров вернулся в машину, и они поехали дальше.

– Что он забыл? – поинтересовалась Полина.

– Поговорить со мной, – объяснил Клим. – Это же поселок для очень богатых людей, и ландшафты своих участков они меняют частенько в свете новых модных веяний, а к ним необходимы и новые изделия из ковки. Мы с Колей уже не первый раз работаем вместе, вот он и спросил, поучаствую ли я в его новом проекте.

– И что ты ответил?

– Посмотрим, – и Клим пояснил: – Я не даю обещаний, если не уверен, что могу их исполнить.

– Вот какой ты правильный мужчина, – похвалила его с большой долей гордости Полина.

– Обыкновенный, – не поддержал ее похвалы Ставров и более веселым тоном попросил: – Лучше скажи, ты надумала с переездом?

– Нет пока, – улыбнулась Полина и повинилась: – Когда начинаю об этом думать, то пугаюсь, как соображу, сколько всего мне надо. Я и не представляла, что у меня, оказывается, тоже целое производство. Одних ниток три большущие коробки наберется, а еще пяльцы, ткани, инструмент, спицы-крючки, станок для шалей и вышивок. Ну и я сверху этой горы, как Матрена на чайнике.

– Да хоть все содержимое твоей квартиры, – уверил активно Клим, – перевезем за один день. Разве в этом проблема?

– Наверное, не только в этом, – призналась Полина, и румянец на ее щечках сделался более интенсивного цвета, – но мне…

Клим внимательно слушал и смотрел на нее, а Поля от смущения не могла выдержать этого вопрошающего взгляда и отвернулась, посмотрела на дорогу, тщательно подбирая слова, и в этот момент увидела, что впереди из-за поворота на огромной скорости выскочила красная спортивная машина. Да так выскочила, что ее занесло чуть ли не в кювет. А Поля вдруг ощутила, как мгновенно замерло предупреждающе сердце, и, не осознавая, что делает, схватилась за руку Ставрова.

– Клим! – испуганно крикнула она.

Он резко повернул голову, увидел красный «Ягуар», выходивший из неконтролируемого виража и проскрежетавший по самому краю обочины двумя колесами. Ставров мгновенно оценил ситуацию, прикинул мысленно скорость, на которой неслась мажорная тачка, отметил отсутствие других машин на дороге, успев посмотреть в зеркало заднего вида, и на всякий случай сдвинул свой джип к обочине.

И в этот момент вихлявший по дороге из стороны в сторону зигзагами, явно неуправляемый «Ягуар» вынесло на встречную полосу. Теперь он несся прямо на машину Клима – лоб в лоб!

Ставров резко выкрутил до упора руль, стараясь вывезти из-под удара машину. И у него получилось! Получилось! Сила-то в руках у него недюжинная! И даже Полине стало видно, что машины разойдутся краями, совсем близко, но разойдутся…

Но в последние мгновения – в четыре удара сердца! – страшный красный болид вильнул назад к центру дороги! Всего одно резкое, дурное движение…

– Держись!! – прокричал Клим.

Полина успела интуитивно рвануть руку вверх, прикрывая лицо локтем… Девушка почувствовала сильнейший удар, сотрясший машину, и даже что-то пропищала или прокричала от страха и провалилась в темноту сознания…

Но очень скоро, буквально через несколько секунд, пришла в себя, увидела перед собой большое белое мутное пятно, тут же перепугалась, что у нее что-то со зрением, и подумала шальной мыслью:

«А как же я теперь работать буду?»

Но с перепугу тут же и сфокусировала зрение, и размытые линии обрели правильные формы и четкость. Поля сообразила, что это не белесый экран потерянного зрения, а надувшаяся подушка безопасности. И почему-то она пугала девушку своей инородностью в четком и строгом пространстве машины, подчеркивая, что случилось несчастье. Полина судорожно начала пытаться ее поскорее сдуть, но сбоку мешала еще одна сработавшая подушка, и обнаружилось, что правая рука девушки не очень-то слушается и болит.

– Сейчас! – услышала Полина слева хриплый голос Клима.

– Мы живы? – от шока глупо спросила девушка.

– Вполне, – уверенно заявил Ставров и попросил: – Ты только не пугайся сильно, Поленька. Сейчас я тебя осмотрю.

Наклонился в ее сторону, полез в ящик покореженного от удара бардачка, пошерудил там рукой и извлек небольшой складной ножик, открыл лезвие и проткнул вянущие потихоньку шары обеих подушек безопасности. Клим придвинулся к Поле совсем близко, погладил по голове, как ребенка успокаивающий взрослый.

– Где болит? – спросил очень заботливым, нежным голосом.

– Не знаю, – почему-то шепотом ответила Поля.

– Ты не смотри вниз, – попросил Клим, поцеловал ее в губы, погладил еще немного по голове и совсем другим тоном распорядился: – Я сейчас пролезу к твоим ногам, осмотрю их, а ты четко исполняй мои указания и не смотри туда пока. Договорились?

– Да, – пообещала Полина.

Вся сила и страшная таранная мощь удара пришлась на правую сторону джипа, где сидела Полина. Скорость «Ягуара» достигала, пожалуй, километров двести в час, а то и больше, и из-за своей низкой посадки он словно клюнулся под правый бок капота ставровского автомобиля. Джип развернуло несколько раз вокруг своей оси, протащив вперед по дороге, где он благодаря своей устойчивости и тяжести встал как вкопанный.

А вот с «Ягуаром» все получилось намного страшней – его подбросило вверх, задними колесами вперед, машина перевернулась и рухнула на крышу, но не остановилась, а сделала еще один полный переворот через бок и снова рухнула на крышу, задрав задние колеса вверх. Автомобиль так протащило по асфальту еще несколько метров, пока он окончательно не остановился, метрах в двадцати пяти, прямо напротив покореженного капота машины Ставрова.

Правая сторона джипа была смята спереди и сбоку внутрь, словно его с силой пытались неумело вскрыть огромным консервным ножом, как неподдающуюся железную крышку на закрученной банке огурцов – торчащая вверх, раскуроченная часть крыла, вбитые внутрь фонари и намертво скрюченная и зажатая дверца, вылетевшие стекла.

И все это со стороны Полины!

Ставров понимал и видел реальность и только молился, чтобы Полю обошло самое страшное! Но в том месиве железа, через которое он пытался осторожно пробраться рукой до ее ног, не могло быть ничего хорошего и живого! Ничего!!

И он молился! Не зная, правильно или неправильно вспоминает и произносит молитву, – как мог, как всплывало в памяти, – молился, чтобы обошло эту замечательную девочку, уберегло чудо!

Почти лег на бок, пока тянулся рукой. Так. Вот левая ножка! Осторожно попробуем ощупать и вверх пробраться…

– Солнышко, – посмотрел он на девушку снизу и постарался улыбнуться, – ты мою руку чувствуешь?

– Да, – кивнула она.

– Очень хорошо, – порадовался Клим и продолжил дальнейшее обследование. – Так, Поленька, теперь попробуй пошевелить стопой вверх-вниз. Вот так, молодец. Где-нибудь больно, когда шевелишь?

– Просто болит нога, но не очень сильно, – ответила Поля, прислушавшись к себе.

– Так, – продолжил Ставров, сумев пробраться рукой выше и ощупав всю голень до колена. – Понятно.

Осторожно, с опаской порадовался про себя Клим, что не нащупал ни костей выпирающих, ни явных переломов и глубоких ран. И приступил к самому сложному – добраться до правой ноги, зажатой, видимо, серьезно. Железо, провода, битое стекло – осторожно, пробуя со всех сторон, он сумел-таки достать до ноги и протиснуть руку до колена.

Слава тебе господи! Это просто чудо какое-то – и на этой ножке никаких открытых переломов, выпирающих костей и кровоточащих ран он не обнаружил, но нога сильно зажата в трех местах, и до ступни достать не получилось. Ран-то открытых нет, но переломы вполне реально могут иметь место, и обе ноги зажаты как в тисках – левая-то послабей, а вот правая серьезно, и отек неизменно скоро образуется, а это очень фигово, как и пережатые сосуды.

– Поленька, – нежно попросил Ставров, – попробуй пошевелить правой стопой.

– Не получается, что-то держит и давит, – после нескольких неудавшихся попыток ответила она.

– Ничего, – успокаивал он, – попробуй пошевелить пальцами на стопе.

– Шевелю.

– Где-нибудь стало резко больно от этого движения?

– Больно везде, но такая боль, знаешь, как ушиблась сильно, а от того, что шевелю пальцами, резкой боли нет, просто больно, и все, – честно разбираясь в ощущениях, рапортовала она.

– Это очень хорошо! – подбодрил ее выводами Клим, вытащил из железного месива руку, поднялся, встал рядом с девушкой на одно колено на коробку передач и начал осматривать Полину дальше.

– Клим, – спросила Полина, – ты врач?

– Почти, – весь сосредоточенный на другом, ответил он и спросил, нажав пальцами на живот: – Когда здесь нажимаю, болит?

– Нет, – быстро ответила Полина и удивленно спросила: – А как так странно получилось, что ты почти врач?

– Я тебе потом как-нибудь расскажу, – пообещал Ставров и сделался совсем строгим, перейдя к ощупыванию ее ребер, верха груди и шеи: – Здесь болит?

– Нет.

– А вот так? Шея болит, когда я вот так делаю?

– Да, немножко. У меня больше болит плечо и ключица, – пожаловалась Полина.

Плечо сильно ушиблено, это Клим понял сразу, но рука свободна, не зажата покореженной дверцей, и, подняв-опустив ее пару раз, Ставров с облегчением диагностировал, что ни вывиха, ни перелома нет. Зато ушиб руки, которой Полина успела прикрыться, порезы неглубокие, но много, и все потихоньку кровоточат, а еще наливающаяся гематома на ключице от ремня безопасности, может, и трещина или перелом. И вроде бы, насколько Клим мог пальпировать и проверить в этих условиях и судя по ее внешнему виду, нет внутренних кровотечений! Сплюнуть три раза! Но это на первый взгляд.

– Солнце мое, – погладил Клим девушку по голове и осторожно поцеловал, – где у тебя сильно болит?

– Сильно, так что бы очень-очень, по-моему, нигде, – прислушалась к себе Полина. – Особенно если не шевелиться.

– Не шевелиться – это правильно, – похвалил Ставров.

И попытался опустить спинку ее кресла. А запросто, это именно та конструкция и марка неубиваемого автомобиля, что выдерживает многое непотребное обращение с собой. Именно поэтому Ставров его и взял, не убоявшись цены и влезая в кредит. Отработал джипик сегодня на все сто!

– Я немного опущу тебе спинку, ты вот так лежи, старайся не двигаться, все будет хорошо. Ладно? – попросил он и снова погладил ее по голове успокаивающе.

– Ладно, – ответила девушка и вдруг, что-то поняв, уловив и почувствовав в его тоне, тревожно спросила: – А ты куда?

– Надо посмотреть, что там, – кивнул он в сторону «Ягуара».

– Только будь осторожен, – испугалась вдруг за него Полина.

– Ничего страшного, – успокаивал Ставров и, позабыв дать обещание, поцеловал ее, достал из кармана смартфон, быстро набрал какой-то короткий номер и вышел из машины.

Полина услышала, как Клим сообщает об аварии, дает четкие данные и координаты и в то же время открывает багажник. Она повернула туда голову и прокричала, чтобы мужчина услышал:

– Ты не дал мне обещание!

– Все будет хорошо, – нажал отбой, кинул трубку на заднее сиденье и снова проигнорировал обещание Клим.

Дверца багажника хлопнула, закрываясь, когда Ставров уже бежал к перевернутому «Ягуару». И только теперь Поля поняла, зачем он вообще лазил в багажник: в руке Клим держал аптечку, которую кинул на бегу на асфальт метрах в десяти от перевернутой машины.

«Надо же, – восхитилась им в который раз Полина. – А я бы даже не сообразила с перепугу и от стресса».

И смотрела с тревогой, что он там делает, как на большом экране в кинотеатре, ибо перевернутый автомобиль лежал прямо впереди джипа.

Помощь не помешала бы, подумал Клим, но на бегу успел осмотреться вокруг и констатировать тот факт, что на этой дороге, ведущей к элитному поселку, они одни, и сообразить успел, какие именно машины и кого здесь возят и что, скорее всего, ни одна из проезжающих машин вообще не остановится, разве что из любопытства. Да и фиг бы с вами!

Первым делом Клим решил помочь пассажиру. Непонятно почему, скорее из солидарности, считая его таким же пострадавшим от идиота водителя. Он опустился на колени, заглянул внутрь машины и громко окликнул:

– Живы?

Даже стона не раздалось в ответ. Резко пахнет, бензином и кровью, аж шибает в нос. Все очень плохо! Электрики тут наворочено зашибись – весь кузов опоясан, бензин протекает, даже слышно, как струя течет, а бензинчик в эту машинку заливают самый крутой, и вспыхивает он будьте любезны! В любой момент коротнет, и рвануть может к чертовой бабушке!

А вот кровь – на пассажирском сиденье девушка, без сознания, висит на ремне безопасности, руки и длинные волосы вниз свешиваются и… истекает кровью, под ней уже набежала целая лужа. Плохо! Зажим ремня захватил защелку намертво, хорошо у Ставрова ножик с собой. Он подставил плечо под живот девушки, разрезал ремень, она кулем свалилась вниз.

А теперь осторожненько!

Вот сто пудов, там и шейный отдел позвоночника в фиговом состоянии, и внутреннее кровотечение. Прощупал пульс на горле – бьется. Слабо, но есть. Уже вперед! Теперь бы вытащить. Одной рукой он крепко поддерживал ее голову под шею – мало ли что. Пятясь назад, перехватив второй рукой ее за талию, Ставров вытащил девушку из машины, поднял на руки и бегом отнес к тому месту, где бросил аптечку.

Так, что тут? Быстрый осмотр и неутешительный диагноз – перелом грудины и ребер, легкое, скорее всего, проткнуто ребром, кровь на губах пенится, перелом руки, внутреннее кровотечение, вероятно, рваные раны, артерия задета. Он быстро наложил жгут, посмотрел на часы, запомнив время.

Аптечку в своей машине Ставров всегда возил не стандартную, а гораздо полнее укомплектованную, в силу здравого размышления профессионального медика, понимающего, что именно и в каком количестве может понадобиться при авариях на дороге. Поэтому и держал там серьезное обезболивающее, добротный перевязочный материал в достаточном количестве, сердечные и кровоостанавливающие препараты и много еще чего полезного.

Девочке он сразу вколол обезболивающее и, подумав, все же кровоостанавливающее на свой риск: не всегда можно вот так колоть, могут быть повреждения внутренние и сердечные проблемы, не монтирующиеся с этими препаратами. Но рискнул – уж больно много она крови потеряла.

И рванул смотреть, что с водителем.

С водителем дела обстояли хуже некуда. Голова проломлена, кость торчит и сто пудов позвонки шеи повреждены, рука сломана жестко – кость обломком наружу, и кровь выплескивается, пульсируя, но уже вяло. По-хорошему его вообще опасно трогать до приезда «Скорой» и без бандажа шейного, но… Вдруг на панели несколько раз моргнул очень ярко один из приборов. А вот это совсем уже звездец! Значит, замыкание во весь фронт!

Клим вздохнул – что уж теперь, если он только навредит, так тому и быть, а если этого «орла» не вытащить, сгорит ковбой недоделанный вместе со своей гламурной игрушкой. Клим достал ножик, разрезал ремень и принял на себя всю тяжесть безвольного тела. Ставров не слышал, как где-то рядом затормозила машина, но услышал, как у него за спиной мужской встревоженный голос спросил:

– Помощь нужна?

– Да! – не стал отказываться Ставров и распорядился: – Мужик, протяни сюда руки. Ага, вот так, теперь держи его вот здесь, под голову. Так зафиксируй захват и жестко держи.

– Понял, – уверил неизвестный помощник.

– А теперь на мой счет попробуем его вытащить, – спокойно руководил Ставров.

– Ты это, того… – замялся вдруг мужик, – не успеем мы, тут бензин везде и искрит.

– Давай, – не обратил внимания на его предостережения Клим. – Раз, два. Взяли – три!

Они вытащили водителя с первой попытки, как-то у них это ловко, слаженно и удачно получилось.

– А теперь ходу!! – приказал Клим.

И они с мужиком, цепко и ухватисто державшим пострадавшего за шею, побежали на полусогнутых от машины, и через пять сделанных ими шагов она рванула у них за спиной с такой силой, что полетели в разные стороны детали кузова. А мужики рухнули на землю.

– Кли-и-им!!! – закричала истошно Полина.

И он услышал этот ее крик и понял, что от взрыва на мгновение потерял слух и ориентацию в пространстве, а Поля вернула его назад.

– Все нормально, Поленька, все нормально, – прошептал он сам себе и оценил обстановку.

Они с мужиком упали на дорогу, но водилу Ставров интуитивно прикрыл собой, это уж по привычке, выработанной на «Скорой» и в армии. Машина горела. До девушки не долетело – очень хорошо. Но вот водителя надо бы к ней отнести, подальше от огня. Клим поднялся и махнул Полинке – все в порядке, живой! И показал мужику жестом – давай уж дотащим.

Дотащили. Да у лихача дурного в этот самый момент остановилось сердце, и Ставров начал реанимацию – быстрый массаж сердца и дыхание рот в рот. Черт, как от него прет алкоголем, сколько же это надо было выпить!! Но прет не прет, а искусственное дыхание в полный рост!

Смотрел на него Клим и думал: «Если у него поврежден мозг, на фига ему эта реанимация, ведь овощем останется! А черепушка пробита не хило так. Вполне, может, и поврежден главный-то орган!»

Но реанимацию продолжал.

Пока не подъехала «Скорая помощь», а за ней и вторая. Не останавливаясь, Ставров громко и четко перечислил, какие препараты ввел девушке и во сколько наложил жгут, и в этот момент раненый водитель под его руками «завелся».

– Все! – сел на пятки Клим и вытер текущий ручьями по лицу пот ладонью. – Теперь он ваш.

– Вы врач? – спросила его докторша «Скорой помощи».

– Фельдшер, – улыбнулся он ей. – Четыре года на «Скорой», бригада реанимации, коллега, – и, в мгновение став серьезным, уточнил: – У меня в машине еще одна пострадавшая, ей ноги зажало.

– Ребята из МЧС едут и еще одна «Скорая». Как она, тяжелая? – спросила с профессиональным спокойствием женщина.

– На первый взгляд нет, но черт его знает, – пожал плечами Клим и посмотрел туда, где полулежала в машине Полина.

– Сначала эти, вы же понимаете, коллега, – опускаясь на колени рядом с водителем, ответила докторица.

– Понимаю, – кивнул Клим и пошел к Полине.

Но его остановил инспектор ГИБДД и принялся задавать вопросы очень суровым, холодно-деловым обвиняющим тоном, словно уже определил и назначил виноватого в аварии, естественно, в лице Клима.

– Ты, командир, притормози со мной в таком тоне разговаривать, – остановил его Ставров. – Понимаю, хозяина «Ягуарчика» наверняка знаете, а скорее всего, его папашу родного с большим уважением встречаете. Но свалить все на себя не дам, да и видеорегистратор у меня исправно работает, вся авария снята. К тому же ты место происшествия осмотри, там все ясно и понятно: он по встречке на меня лоб в лоб шел. Извини, не прокатит у вас на меня дело повесить. – И добавил, увидев, как явно загрустил инспектор: – Пойду я, в машине девушку мою зажало, и неизвестно еще, что с ней.

– Вот что я тебе скажу, мужик, – тяжко вздохнул инспектор и доверительно объяснил: – Попали мы все, ты даже не представляешь, кто у него папашка.

– Да наплевать, командир, – строго ответил Клим. – Девчонка его умрет, скорее всего. Да и водила, если выживет, имеет все шансы остаться на всю жизнь дебилом, хотя, судя по всему, в этой стадии пребывает уже давно, по жизни. Он в дупелину пьяный, от него аж шибает. И что с моей девушкой, еще неизвестно, а вы уже прогибаетесь. Ну не до такой же степени, мужики. Или вы думаете, что на таких папашек управы нет? Есть, поверь мне. А чтобы обратную вы или еще кто не прокрутили, я видео в Интернет выложу, не сомневайся, и с комментариями подробными, а вы ручками разведете, мол, свобода слова в стране. Да и девочка, пассажирка его, тоже из элиты будет. Думаю, ее родителям смерть дочери не понравится.

Инспектор насупился, но явно включил мыслительный процесс, обдумывая слова Ставрова, а Клим тут же забыл о гаишнике и поспешил к Полине.

– Ну, как ты? – спросил сразу, как только подошел к распахнутой дверце.

– Плохо! – воинственно заявила Полина. – Ты чуть не сгорел там!

– Нет-нет, – принялся успокаивать Клим, забираясь на водительское сиденье, опуская спинку своего кресла так, чтобы находиться с ней на одном уровне и придвигаясь к ней как можно ближе. – Я знал, что у нас еще есть время и мы успеем.

– Ты меня специально обманываешь! – дрогнувшим голосом утвердила она. – Я же видела, как вы в последний момент оттуда выскочили!

Он придвинулся еще ближе, погладил девушку по голове, расцеловал в щечки, заметно потерявшие румянец, сдавая позиции наползающей бледности, и уверил на чистом глазу:

– Если бы я понял, что не успеваю вытащить водилу, я бы его бросил там и умотал сам.

– Почему я тебе не верю? – спросила подозрительно Полина.

– А зря, – усмехнулся Клим и скоренько перевел разговор в другое русло, все поглаживая и поглаживая ее по голове. – А вот скажи мне, Поленька, почему такая интересная, привлекательная, умная и хозяйственная девушка, как ты, до сих пор не замужем и даже с парнями не встречалась, а?

– Ты меня специально заговариваешь, – убежденно заявила Полина.

– Ну да, – не стал отрицать Ставров. – И все же. Не может же быть, чтобы такую чудесную девушку пропустили мужики.

– Не может, – вздохнула она и тут же улыбнулась: – И не пропускают. Замуж меня постоянно зовут и ужасно расстраиваются, когда отказываю. И все время стараются познакомиться со мной. За мной постоянно ухаживают мужчины.

– И что, ты никому не ответила взаимностью? Не встречалась ни с кем, не влюблялась? – удивился искренне Ставров.

– Нет, – улыбнулась она ему. – В большинстве своем эти мужчины интересные личности, хорошие и симпатичные люди, и многие из них состоявшиеся в профессии и работе, но мне никто ни разу не понравился.

– А я, значит, понравился? – придвинулся Клим к ней совсем близко и нежно поцеловал в лоб.

– А ты понравился. По-настоящему и очень, – улыбалась отчего-то с грустинкой Поля.

– За меня замуж пошла бы? – спросил Ставров и посмотрел внимательно на выражение лица девушки.

– Я не самая завидная невеста, – усмехнулась Полинка, – у меня очень проблемная мама, папа в Арктике, бабушка с большой претензией на аристократизм и ни одной подруги.

– Разберемся, – усмехнулся Клим.

– Подожди, – сообразила Поля, что он говорит всерьез. – Ты что, делаешь мне предложение? – сквозь боль и все четче проявляющуюся бледность на лице улыбнулась она.

– По-моему, я исполнил все, какие только можно, обряды, обязующие меня на тебе жениться, – ответил Клим с наигранным возмущением и принялся перечислять, загибая пальцы: – Выловил твой венок из реки, попросил Антонину Петровну, и она его отнесла в мою машину, теперь он у меня дома сушится на печке. Потом я стырил с твоей тарелки два раза по полблина и занимался с тобой любовью утром на Ивана Купалу. По-моему, все более чем очевидно.

– Ты достал из реки мой венок? – переспросила удивленно Полина.

– Ну да, – как само собой разумеющееся, подтвердил Клим.

– Тогда, наверное, я обязана согласиться, – рассмеялась она и в следующее мгновение сморщилась от боли, тихонько охнув.

– Что? – перепугался Клим – Где болит?

– Мне кажется, что везде, – попыталась улыбнуться сквозь усиливающуюся боль Полина, – ноги все сильней, прямо совсем болят, и плечо, и вообще весь правый бок.

– Сейчас, – пообещал он, нежно обнял девушку и прижался к ней. – Сейчас спасатели приедут, вытащат тебя отсюда, – чуть отстранился, посмотрел на нее и спросил: – Сделать тебе обезболивающее?

– Нет, я потерплю, – отказалась Поля, – не люблю уколов.

– Все будет хорошо, обещаю тебе, – прижался щекой к ее голове Ставров.

– Ты же не даешь невыполнимых обещаний, – напомнила она шепотом, успокаиваясь в его объятиях.

– Вот именно, – подтвердил Клим и, услышав характерный гудок пожарной машины и сирены еще одной «Скорой помощи», выдохнул с облегчением: – Ну, вот и кавалерия пожаловала.

– Клим, – вдруг заволновалась Поля и начала быстро сосредоточенно говорить: – Послушай. Я всякие ужасы про аварии с богатыми людьми насмотрелась по телику. А этот придурок точно богатый, или папа его совсем уж богатый. У меня в сумке ноутбук маленький возьми, я и переходники разные прихватила, и камеру, и флешка у меня там есть. Думала на объекте поснимать. Ты прямо сейчас, пока меня вытаскивают, перекинь на него видео с регистратора, а то конфискуют у тебя записи и пропадут доказательства.

– Ты моя рассудительная, – похвалил ее Ставров, поцеловал и пообещал: – Все будет хорошо. Ни о чем не беспокойся.

– Ты дал обещание? – удивилась Полина.

– Да, – подтвердил он и поцеловал ее нежно в губы.

И это оказался последний момент, когда они оставались вдвоем и могли поговорить. Прибывшие спасатели очень оперативно и споро принялись за дело, тут же выдворив Ставрова из машины. На его месте устроился один из них, следивший за процессом извлечения и помогавший пострадавшей из салона.

А пока Полину освобождали, Ставрова осмотрел врач «Скорой», замазал йодом небольшие порезы, предупредил, что Клим должен обязательно пройти обследование, и на этом медицинская помощь ему закончилась, ну еще разве что поздравили с невероятной степенью везения.

Полину извлекли довольно быстро, минут за пятнадцать, переложили на носилки и бегом погрузили в машину «Скорой помощи». Клима поехать с Полиной не пустили, да он и сам не вызывался – надо оставаться на месте происшествия, помогать составлять протокол и ждать страховщиков. Он только успел положить рядом с Полей на носилки ее сумочку, поговорить с врачом. А еще поцеловать девушку, погладить по голове и, заглядывая ей в глаза, твердо повторить обещание про то, что все будет хорошо.

Когда машина «Скорой помощи» отъехала, Полина, ответив на множественные вопросы доктора и безропотно выдержав уколы в вену, подтянула к себе сумочку, сунула в нее руку и улыбнулась – ни ноутбука, ни проводов и камеры не было.

Девушку отвезли не в районную больницу, куда доставили пострадавших из «Ягуара», а в саму Москву. Оказалось, что бригада этой «Скорой» из Москвы приехала, и им, понятное дело, удобней было пациентку доставить в столицу, тем более что она не тяжелая и в экстренной хирургии не нуждалась.

Доктор, принимавший Полину в отделении травматологии, куда ее доставили, все подшучивал и посмеивался сам своим шуткам, пытаясь, возможно, отвлечь пациентку от страха и боли. Назначил ей целую кучу анализов и обследований и первым делом отправил на рентген.

Ей долго делали снимки в кабинете рентгена: руки-ноги, шею и ребра. Полина замерзла там ужасно и дрожала от озноба, даже зубами стучала, когда ее привезли на каталке в палату, переложили на кровать, укутали и наказали лежать и не двигаться.

Да сейчас! – возмутилась активная барышня.

Устроилась поудобней, дотянулась и перетащила к себе с тумбочки свою объемную сумку, извлекла из нее вязанье и занялась делом, хоть и было больновато правой руке. А что, лежать и тупо в потолок пялиться? Заодно обдумывала сложившуюся ситуацию.

Через пару часов, ну, может, и больше, распахнулась дверь и стремительной походкой вошел лечащий врач.

– А я вязать разрешил? – строго поинтересовался он.

– А я не спрашивала, – в тон ему ответила и улыбнулась Полина.

– Вот вы какая! – не то похвалил, не то пожурил он, но улыбнулся, придвинул к ее койке стул, сел и деловито потребовал: – Ну что, Полина Юдина, рассказывайте, откуда у вас такой замечательный ангел-хранитель?

– От любви, наверное, – еще более лучезарно улыбнулась она ему, демонстрируя ямочки на щечках.

– Не иначе! – согласился доктор. – Ибо повезло вам чрезвычайно! Сказочно повезло. Одним словом, чудо!

– У меня нет переломов? – догадалась она.

– Вот именно! – кивнул доктор и с энтузиазмом сообщил ее диагноз: – Ни одного перелома и даже трещины. Ушибы сильные есть. Легкое сотрясение мозга, но совсем незначительное. Порезов мелких много, неприятных, надо сказать, доставят неудобства и болевые моменты. Гематомы, понятное дело. Сдавливание и угнетение тканей, но не критичное. И все это ерунда при такой аварии. В рубашке родились вы, Поленька! Или действительно, ангел-хранитель такой сильный. Словом, повезло вам, и нам заодно, и вашим родственникам.

– Так мне можно домой? – обрадовалась девушка.

– Не так быстро, дорогая, – притормозил порыв пациентки доктор. – Пару денечков вы у нас полежите, мы вам кое-что поколем, процедурки сделаем, ножки-то ваши пока ходить не смогут, ну и понаблюдаем. Организм часто дает запоздалые реакции, и они случаются тяжелые и непредсказуемые. Сейчас переведем вас в общую палату, и лежите себе, отдыхайте. И главное, никаких стрессов и волнений, это вам сейчас опасно, – и, уже поднявшись со стула, поинтересовался: – У вас в аварии из близких никто не пострадал?

– Нет, – покрутила головой Полина, улыбаясь. – Он в порядке.

– Ну вот и славно! – порадовался доктор и уже у двери повернулся к ней, улыбнулся в ответ: – Вязать разрешаю.

– Спасибо, – поблагодарила Полина за все сразу.

Она отложила вязанье, достала из сумки смартфон, подержала какое-то время в руке, неосознанно поглаживая большим пальцем экран, уговаривая себя, что это надо сделать. И все же сначала позвонила Алине, рассказала про аварию, попросила привезти нужные вещи из квартиры, именно на такие вот непредвиденные случаи Полина и держала запасной ключ у любимого дизайнера. Потом пришлось признаваться и бабуле в происшествии. А куда деваться – и не хотела бы, да Анна Викторовна звонила вечерами внучке на домашний телефон, благо у нее на даче имелся аппарат с московским номером. Пришлось долго уговаривать и останавливать бабушкины порывы немедленно ехать и выручать «ребенка». Вроде поверила, что все обошлось. Полина, вздохнула и набрала номер мамы.

Алина примчалась часа через два после звонка, шумная. Встревоженная. Сразу заморочив голову всему медперсоналу, но при этом очаровав всех своей жизнерадостностью и кипучей энергией.

– Вот, привезла тебе все, что ты просила, а от себя фруктов, – поставила она на пол возле тумбочки небольшую спортивную сумку. – Про здоровье не спрашиваю, мне твой врач дал подробный отчет, не забыв пару раз повторить про чудо.

– Да, действительно, повезло, – вздохнула Полина.

– Повезло? – возмущенно воскликнула Алина. – Да это просто чудо из чудес! Ты знаешь, что Клим выложил видео с вашей аварией в Интернет? И мне позвонил, чтобы я посмотрела и знала суть дела. Это просто ужас! У меня волосы дыбом встали! Это же смотреть невозможно, как она несется прямо на тебя! Хочешь, покажу тебе?

– Нет, спасибо, – поспешно отказалась Поля, – у меня и так непрекращающийся кошмар, закрываю глаза и вижу эту красную машину, летящую прямо на меня, а потом взрыв, в котором остается Клим.

– Это пройдет! – пообещала уверенно и оптимистично Алина. И скоренько распрощалась. Расцеловалась и умчалась по делам.

Поздно вечером позвонил Клим и совершенно измученным голосом поинтересовался, как она там.

– Я-то здесь в порядке и еще днем тебе отрапортовала и все свои диагнозы перечислила, – немного ворчала на него Полина. – Ты-то там как? Совсем тебя замучили?

– Есть немного, – признался он. – Но я уже дома, лежу на диване, тут десант из родителей высадился поддержать сыночка.

– Ты в больнице или поликлинике был? Обследовался? – беспокоилась страшно Полинка. – Клим, мало ли что у тебя может обнаружиться?

– Был, был, – уверил он, – не беспокойся, тебе нельзя. Я к отцу в клинику ездил, меня там оперативно обследовали, все в порядке.

– А у тебя что, папа доктор? – спросила Полина.

– И папа, – усмехнулся Клим, – и мама, и обе бабушки, а дед был известным хирургом.

– Обалдеть, – подивилась Полина и неожиданно поразила Ставрова вопросом: – Трудно, наверное, тебе приходилось среди них?

– Да ничего, терпимо, – удивленно ответил он.

– Ты поэтому «почти доктор»? – спросила она. – Ты что, от них сбежал в кузнецы?

– Поленька, как так получилось, что ты такая мудрая в столь раннем возрасте? – с явно довольными нотками в интонации спросил Ставров.

– Ну, так вот получилось. Родилась такой, – вздохнула с наигранной грустью она. – Теперь же его, ум то бишь, никуда не денешь, назад не засунешь, – и снова вздохнула, – придется донашивать.

– Да уж, придется, – рассмеялся Клим.

– А как твоя машина? – посмеявшись вместе с ним, спросила девушка и призналась: – Мне ужасно ее жалко, она такая красивая, сильная и очень тебе подходит по характеру.

– Ничего трагичного, – уверил Ставров. – Починят. Через пару-тройку недель будет как новая.

Но тут пришла медсестра делать Полине укол, и пришлось скомканно попрощаться, даже без дежурного «целую, позвоню», просто: пока-пока, не то увидимся, не то созвонимся. Поля даже расстроилась, что так по-глупому торопливо договоривала с Климом.

Мама примчалась утром. Она приходила и вчера после звонка Полины, но ее не пустили, время посещений больных закончилось, и как она ни уговаривала персонал, ей решительно отказали.

Екатерина Петровна выглядела гораздо моложе своих сорока шести лет по большей части благодаря наследственности к тому же имела прекрасную стройную фигурку, скорее вопреки своему образу жизни, чем усилиям, потраченным для сохранения молодости и красоты.

– Поленька, детка, как ты? – ворвалась в палату обеспокоенная Екатерина Петровна.

– Все нормально, мам, – уверила ее дочь.

Они обнялись, расцеловались, мама села рядом с кроватью Полины на стул, доставала из большой хозяйственной сумки какие-то кастрюльки, контейнеры, термоски, выставляла их на тумбочку и прямо на кровать и без остановки говорила: – Я чуть с ума не сошла! Аварии просто так без последствий не проходят, Полина! Тебе надо лежать и ничего не делать! И обязательно следить за состоянием своего здоровья! Как твоя рука? Как ноги?

– Мам, – призвала Полина, улыбаясь, – остановись! Все под контролем врачей, меня вообще послезавтра обещают выписать.

– Я перееду к тебе жить! – решительно заявила мама. – Или перевезу тебя ко мне! Нельзя, чтобы ты оставалась без присмотра и ухода!

– Ма, – устало вздохнула Поля, – я прекрасно могу позаботиться о себе и без присмотра не останусь. И что ты там нанесла такого целую гору?

– Еду, разумеется! – пожала возмущенно плечами мама. – Ты же не будешь есть больничный рацион! Я видела у вас в холле холодильник, я все контейнеры и кострюльки подписала, поставлю туда, и мы попросим женщин из твоей палаты разогреть еду и принести тебе. А сейчас завтрак! Я приготовила яйца и кашу по твоему рецепту, сейчас схожу на кухню, все разогрею и приготовлю тебе чай.

– Мам, остановись! – потребовала Полина. – Во-первых, я уже позавтракала, а во-вторых, здесь вполне прилично кормят. И мне никаких изысков не надо.

– Но я же приготовила, – обиделась Екатерина Петровна. – Здесь и твои любимые вареники, и курочка с пюре, и печенка, и соус по твоему рецепту, овощи, чай травяной в термосе, фрукты. На весь сегодняшний день и на утро. А завтра я принесу еще. Девочки! – вдруг обратилась она к женщинам, лежавшим в палате вместе с Полиной. – Тут же есть микроволновка? Ну вот, – утвердилась мать в своей правоте, когда пациентки подтвердили это предположение. – Вы же не откажете, если я попрошу вас в обед разогреть и принести Поленьке еду? А тарелку, ложку-вилку и кружку я принесла. Ей же вставать запретили. И вам же не трудно будет их сполоснуть после еды?

Женщины уверили, что позаботятся о ее не ходячей пока девочке, и Екатерина Петровна расцвела улыбкой и принялась благодарить, но тоном скорее как за само собой разумеющееся дело, чем за доброе одолжение.

Поля вздохнула про себя: когда мама начинает раздавать указания и руководить, лучше держаться где-нибудь подальше – шума и энергии море, аргументы от серьезных до абстрактных и полное непонимание, как ей вообще могут отказать. Как избалованный ребенок.

Ничему ни жизнь, ни люди, ни неприятности ее не учат и никогда не научат. Бесполезняк! Впрочем, о чем вообще можно говорить? Какое там жизненное учение – это клиника!

– Ладно, – сдалась Полина, – убирай добро в холодильник, буду есть только эту еду.

– Вот и правильно! – обрадовалась мама, подскочила со стула и принялась сортировать, что оставить в тумбочке, а что в холодильник.

И в этот момент в дверь палаты неторопливо постучали, кто-то из женщин крикнул разрешение, и в палату вошел Клим с букетом цветов и нагруженным чем-то тяжелым полиэтиленовым пакетом в руке.

Полина мысленно застонала от безнадеги! Ну почему такая несправедливость?!

Ну что бы ему не прийти на полчасика позже?

Все! Она прекрасно знала, что сейчас начнется, и заранее испытывала неловкость и стыд перед Ставровым и тремя другими женщинами, лежавшими с ней в палате. Прямо до боли в застаревших душевных ранах.

– Привет, – подошел Клим к ее койке, поздоровался, наклонился, поцеловал в щечку и спросил: – Ну, как ты тут?

– А вы Поленькин знакомый? – раздался изменившийся в момент голос Екатерины Петровны у Ставрова за спиной.

Он повернулся к задавшей вопрос, улыбнулся приветливо и подтвердил явный факт:

– Да, я ее хороший знакомый.

– А я ее мама, – она протянула ему руку и низким томным голосом сообщила, посмотрев на мужчину особым, многообещающим взглядом: – Катерина.

Она изменилась кардинально! Что называется, сделала стойку!

Изменилось выражение лица – веки чуть опущены, губы надуты, одна бровка приподнята с намеком, изменились движения, приобретя особый намекающий смысл, даже осанка стала другой – спина прогнута, грудь вперед.

– Я не знала, Полина, что у тебя есть в знакомых такой великолепный мужчина, – особым тембром голоса проворковала мама, при этом не выпуская руки Ставрова и не сводя с него особенного взгляда.

– Да, – высвобождая руку, подтвердил Клим. – Я у нее есть.

– Мам, – предприняла попытку остановить все это Поля. – Хватит! Давай ты отнесешь в холодильник, что ты там собиралась.

– Девочки потом отнесут, – отмахнулась от нее мама, продолжая пристально рассматривать мужчину, и спросила, добавив томности в голос: – А как зовут твоего замечательного друга?

– Его зовут Клим, – строго проговорила Полина и предприняла еще одну попытку: – Так! Спасибо, что навестила, мам, но тебе пора! Нам с Климом надо поговорить.

– Какие у тебя могут быть от меня тайны? – пожала небрежно плечиками превратившаяся за секунду в Катеньку мама. – Разговаривайте, пожалуйста. – И снова повернулась к Ставрову, проворковав: – Какое у вас необыкновенное имя.

– Может, я попозже зайду? – спросил он у Полины, правильно оценив обстановку и видя, как она побледнела, напряжена и расстроена чуть не до слез.

– Нет, – строго ответила Поля и посмотрела на мать: – Это Екатерина Петровна сейчас уйдет. Мама! Все, хватит! – добавила громкости и нажима в голосе. – До свидания! Тебе пора на работу! – совсем уж сурово прорычала она, увидев, что та пытается отмахнуться от дочери. – Немедленно, мам! Иначе я прекращу с тобой общаться!

И вот это предупреждение единственное смогло привлечь внимание Катеньки, из образа не вышедшей, но явно прислушавшейся к угрозе и поверившей в нее.

– Ну зачем ты так, детка? Тебе нельзя волноваться.

– Вот именно, – подтвердила Полина и уже гораздо спокойней попросила: – Мам, уйди. Завтра созвонимся.

– Ну хорошо, хорошо, – кошечкой обиженной проворковала она. – Я ухожу. Зачем ты так разволновалась? – и положила ладошку на руку Ставрову. – Скажите, Клим, а вы на машине? Может, вы меня подвезете? Мы могли бы поговорить и узнать друг друга получше. Я же должна понимать, с кем дружит моя дочь.

– Я не смогу вас подвезти, у меня другие планы, – мягко, нейтральным тоном сообщил Ставров.

– Жаль, – изобразила неподдельное разочарование Катенька. – Надеюсь, мы еще увидимся.

– Увидимся, – констатировал неизбежное Ставров.

Призывно повиливая бедрами, Катенька продефилировала по палате и вышла за дверь, бросив напоследок сексуальный взгляд на Клима. Посмотрев ей вслед, он пододвинул стул поближе к койке Полины и сел.

– Не спрашивай, – попросила она и прикрыла ладонями лицо. – Ничего не говори и не спрашивай. Я потом тебе все расскажу, если смогу.

– Ладно, – согласился Ставров, наклонился к ней, осторожно взял за запястья, развел ее ладошки в стороны и прошептал: – Привет.

Придвинулся еще ближе и поцеловал осторожно в губы, посмотрел на Полину, улыбнулся и спросил:

– А теперь скажи мне все-таки, как ты?

– Скучаю тут ужасно. Сегодня ходила немного, доктор поощряет такое рвение. Домой хочу, – отрапортовала она.

– Сейчас поедем, – шепотом пообещал Ставров.

– Да ты что? – поразилась тоже шепотом Полина. – А так можно?

– Я поговорил с твоим врачом, и он разрешил под мою ответственность. При условии, что ты будешь находиться под присмотром и закончишь полный курс инъекций. То и другое я ему гарантировал, а тебе обещаю.

– Но… – засомневалась Полина, – а как, я же в Москве, а ты в своем поселке и работа у тебя…

– Мы же уже выяснили, что ты очень умная, – усмехнулся Ставров.

– Ты хочешь воспользоваться ситуацией и перевезти меня к себе домой, не дожидаясь, пока я там что-то решу? – расплылась в улыбке она.

– Точно! – рассмеялся Клим и пояснил дальнейший план действий: – Сейчас мы заедем к тебе домой, я отнесу тебя в квартиру, посажу на диван, и ты станешь раздавать указания, что нужно взять.

– Но твоя машина…

– У меня в распоряжении есть еще «Газель» – самый подходящий для переезда транспорт.

– Тогда давай быстро отсюда линять! – попросила она.

Слиняли они действительно быстро, ее документы доктор уже подготовил, план приема препаратов и реабилитационные мероприятия расписал. Всю принесенную мамой еду Полина забрала с собой, ибо готовила мама очень здорово, вот что умела, то умела, и многому Полина научилась у нее, правда, пошла гораздо дальше и стала действительно серьезным кулинаром, не останавливаясь на привычных, знакомых блюдах. Она попрощалась с женщинами в палате и триумфально отбыла из больницы на руках у Ставрова.

Красота! Прямо как принцесса какая или невеста ценная, если не брать во внимание синяки, порезы и царапины. А так – вполне!

О том, что произошло в палате, они заговорили только вечером, после ужина, который разогревал и сервировал Клим под руководством и при помощи Полины, вносившей свою посильную лепту, сидя за столом и нарезая овощи. Ужин удался, спасибо Екатерине Петровне, и почему-то получился веселым – Поля рассказывала забавные истории из своих экспедиций, и они посмеивались, обменивались шуточками и серьезными репликами.

А потом Клим отнес Полину на диван в гостиной, сам сел в кресло рядом и только тогда спросил осторожно, без нажима:

– Ты всегда так тяжело реагируешь на поведение своей мамы?

– Ты не видел ее до того, как появился, – сразу посерьезнела и как-то подобралась Полина. – Сама забота и встревоженная мать, а через секунду такое… – И спросила суховато: – Ты понял, что она тебя откровенно снимала и предлагала себя? Чуть ли не прямо там и готова была отдаться.

– Это поняли даже твои тапочки у кровати, – подтвердил Клим и предположил: – Но ведь это, скорее всего, игра. Шутка. Есть такие женщины, которые на автомате начинают флиртовать с каждым мужчиной, но это ничего не значит.

– Шутка… – задумчиво повторила Полина.

И начала рассказывать, погрузившись с головой в воспоминания.

Полинке было двенадцать лет, когда однажды, возвращаясь из школы, она встретила маму, идущую под ручку с незнакомым мужчиной.

– Мам, привет! – окликнула радостно Полина.

И ухватила ее за рукав пальто, когда Екатерина проходила мимо, настолько увлеченная разговором с мужчиной, что и не заметила дочь.

– О, Поленька, – поразилась мама, увидев ее, и задала странный вопрос: – А что ты тут делаешь?

– Как что? – удивилась Поля. – Домой иду, у нас уроки закончились.

– Ах да, – рассеянно кивнула Екатерина, перевела взгляд на своего спутника и представила его, так и продолжая на него смотреть: – Это мой коллега с работы, Виктор Анатольевич.

– Очень приятно, – пробурчала недовольно обычно приветливая девочка Полина.

Вот не понравился ей этот человек сразу. А он улыбнулся отстраненно, посмотрел мимолетно на девочку и снова на Катерину, которая что-то ему объясняла в этот момент.

И у Полины вдруг случилось страшное, потрясшее основание всей ее жизни разрушительное открытие!! Она глядела на маму и чувствовала, как прокрадываются в ее душу недоумение, страх и ужасная горькая обида!

Двенадцатилетняя девочка, которая ничего не знала и не понимала про секс и интимную жизнь – видела, разумеется, кое-что запретное по телевизору, и с подружками шептались об этом, и в Интернете они интересовались – и не могла в силу своей незрелости распознать сексуальное поведение и влечение взрослых! Но эта девочка вдруг поняла, ощутила своим чутким сердечком, что прямо у нее на глазах происходит чудовищное предательство!!

Предательство ее и папы!! Предательство всей их жизни!!

Мама держалась за согнутую в локте руку мужчины двумя руками, говорила ему что-то чужим, незнакомым Полине голосом и, подняв лицо вверх, так на него смотрела… так смотрела!! Она словно вся отдавала себя ему и была сейчас только с ним, никого не замечая и не видя вокруг, и принадлежала только ему. Она улыбалась ему такой странной улыбкой, прижималась к нему боком и словно терлась об него…

А мужчина смотрел на нее сверху вниз взглядом властелина, хозяина и улыбался так довольно, сыто…

Потрясенная Полинка, как во сне, сделала шаг в сторону, и взрослые пошли дальше, совершенно забыв о существовании девочки и об этой случайной встрече, занятые только друг другом. А она стояла, смотрела им вслед, и в ее жизнь уверенно вползал и устраивался надолго личный ад!

Поля не знала, что делать. Куда бежать, кому жаловаться, кому рассказать об этом? И как себя вести с папой и с мамой теперь?

Она пришла домой, с перепугу что-то приготовила и села за уроки, прислушиваясь к звукам за входной дверью, и каждый раз вздрагивала, когда слышала остановившийся на их площадке лифт.

А когда неизбежно щелкнул в двери открываемый замок и пришел папа с работы, она, отчего-то ужасно стыдясь, принялась суетливо ухаживать за ним, кормить ужином, почему-то разговаривая громче обычного.

– Ребенок, что с тобой? – поинтересовался шутливо папа. – Ты, может, влюбилась?

– Нет! – слишком громко и испуганно воскликнула она.

– Да что с тобой? – всерьез обеспокоился Андрей Олегович.

– Ничего. Это я просто громкой музыки наслушалась, – соврала и покраснела от этого Поля.

Тут в дверь позвонили, и Полина знала, что это пришла мама, и словно остолбенела, не могла сдвинуться с места. А папа, потрогав на всякий случай ее лоб, покачал обеспокоенно головой и пошел открывать.

И ничего не произошло!

Мир не раскололся надвое, небо не обрушилось, ничего не изменилось! Мама вела себя как обычно, ну, была чуть веселее, энергичнее и ни словом не упомянула, что встретила днем дочь. Смеялась, посверкивала глазами, обняла и поцеловала застывшую посреди кухни Полину, бодро поинтересовалась, что они тут приготовили, обнимала и целовала отца.

А Полина не понимала ничего, растерялась совсем и сбежала к себе в комнату, придумав какую-то контрольную на завтра, и вышла только умыться перед сном. И полночи, и все утро следующего дня думала: может, она ошиблась? Может, увидела то, чего не было на самом деле? Могут же люди настолько увлечься интересным разговором, что перестают замечать окружающих? Да, конечно, могут!!

Думала Поля и надумала, что надо спросить у мамы. Так вернее всего будет. А надумав такое дело, зашла домой после школы, перекусила, оставила портфель и пошла встречать маму с работы, так торопилась все прояснить.

И прояснила…

Мама выскочила из проходной красивой экзотической птичкой, Поленька пошла ей навстречу, уже и руку подняла, чтобы помахать. Но мама вдруг повернула вправо, побежала куда-то… и кинулась на шею вчерашнему мужчине, тоже встречавшему ее, и они поцеловались, как в кино, – по-настоящему.

У Полинки поплыло все перед глазами. Слезы ручьями побежали по щекам, закапали с подбородка. Она стояла, смотрела на целующихся, и ее беззаботный детский мир рушился!

Жизнь превращалась в кошмар!

Дома мама вела себя как обычно, только стала гораздо больше ластиться к папе, обнимать его, гладить. А Полинка умирала тысячью смертями, глядя на это. И не знала, не знала, что делать!!

Сказать папе, и она предаст маму? И что будет потом, когда он узнает? Промолчать и предать папу? А кого она предает больше: папу, не говоря ему, или маму, если расскажет?

Она не спала ночами, стала плохо учиться, чаще обычного оставалась у бабушки ночевать и страдала. Молча, в одиночестве, переживая эти муки в себе, страдала ужасно.

А потом случилось это.

Папа столкнулся с парочкой на улице. И сразу все понял.

Родители дождались ночи, считая, что Полинка спит, и разговаривали на кухне, стараясь не шуметь. Но Полина все слышала, стояла в коридоре и слушала, как мама плакала и умоляла папу простить ее, вставала на колени и уверяла, что это случайность и ничего серьезного и что-то еще, еще и клялась в чем-то…

Папа не простил, но согласился не разводиться и выставил жене определенные условия. Это Полина узнала гораздо позже.

И жизнь вроде бы наладилась и вошла в привычное русло, родители не ругались, мирно и дружно жили, но ласкаться-обниматься перестали, да и беззаботное веселье, легкость шутки и улыбки покинули дом.

Полинка успокоилась, наверстала в учебе и радовалась, что не пришлось никому ничего рассказывать и взрослые сами разобрались, хоть и понимала, что они еще обижаются друг на друга. Но это же пройдет, думала она, и все станет как обычно.

Однажды папа уехал в командировку.

Полинка вернулась домой из школы раньше времени, у них отменился последний урок, учитель заболел. Она открыла дверь, вошла в прихожую и первое, что увидела, чужие мужские туфли большущего размера, а рядом мамины лодочки и ее сумку на вешалке.

А потом она услышала звуки!

И уже холодея от ужаса и предположения, как загипнотизированная на ниточке, девочка пошла на эти звуки, медленно-медленно открыла дверь в родительскую спальню и увидела там…

И закричала! Страшно, на одной ноте стояла и орала:

– А-а-а-а!!

Дальше Поля не очень четко помнила, что происходило – вроде бы соседи принялись стучать и звонить в дверь. Мама металась по квартире и пыталась успокоить дочь, мужчина куда-то делся, на Полину вылили холодную воду, и девочка замолчала. Сидела какое-то время на диване в прострации, пока не приехала бабушка Аня и не забрала Полю.

А потом вернулся папа и привел Полину обратно домой.

И оказалось, что это ей все приснилось – так уверяла мама, это фантазия, говорила она. Но Полина ей уже совсем не верила.

И снова будто бы ничего не изменилось – мама вела себя совершенно обычно, они жили как жили, только бабушка Аня перестала ходить в гости и к себе приглашала лишь Полю и папу.

А как-то так получилось, что мама стала иногда не приходить ночевать. И в другие ночи Полина лежала и слушала, как родители ругаются на кухне придушенными голосами, стараясь не втягивать ее в свои отношения и взрослые разборки.

А потом случилась ночь, которая перевернула жизнь Полины.

Приехала бабушка Тома из своего города-села с гостинцами, приготовила всего невозможно вкусного, пока родители работали, а Поля училась, и каждый день их баловала и веселила громкими рассказами про соседей и их проблемы, пока…

Мама не пришла ночевать.

Полина вышла ночью в коридор и подошла к самой двери в кухню, где разговаривали папа с бабушкой.

– Андрюша, прошу тебя, умоляю! – с надрывом в голосе, заливаясь слезами, говорила бабуля. – Не бросай ее! Пропадет она, сгинет! Не бросай хотя бы сейчас, пока Полина не подрастет! Гены это проклятые, болезнь по линии отца! Бабка ее была точно такая, и прабабка, у них в роду женщины гулящие до сумасшествия были. Мы думали, минуло. Отец-то Катькин, Петенька мой, единственный сынок в роду остался. И человек чистейшей души и верности. Никогда на сторону не смотрел, все я да я у него главная в жизни, любовь у нас была настоящая. Да умер рано, за грехи матери, видать, расплатился. И Катя росла спокойной, хорошей девочкой, мы уж решили, что пронесло. Я так радовалась вашей семье, дочурке, смотрела, как дружно да ладно живете. А оно вот вылезло! – И бабушка расплакалась горестно. – У бабки ее тоже после тридцати это проявилось. Как с ума сошла. С кем она только не шлялась и в какие притоны не таскалась, спасали, выручали, уговаривали – все бесполезно! Отлежится от побоев и грязи и сбегает опять. Болезнь это, Андрей, наследственная, к врачу Катю хорошему надо. Да только ничего уж не поделаешь, разве что в монастырь.

Полинка тихо-тихо вернулась в свою комнату, залезла в кровать, накрылась с головой и тоненько так завыла от ужаса.

Значит, и с ней случится то же самое?!! И она такая же, как мама?!! И она вот так же будет предавать родных и делать всякое с чужими, незнакомыми мужиками?! Это такая наследственная болезнь, как лопоухие уши, и с ней ничего невозможно сделать?!

Это стало страшной тайной и кошмаром Полины на долгие годы. Она практически переехала к бабушке Ане, мотивируя это тем, что ей оттуда ближе в школу ходить. Мудрая бабуля смогла вытащить из внучки кое-какие подробности ее страхов и начинающейся фобии и отвела к знакомому специалисту. Только Поля не захотела говорить с чужим человеком, предпочтя спрашивать советов у бабули.

Она боялась мужчин. Вернее, не самих мужчин, а близкого общения с ними: дружеского или более романтического – любого, выходящего за рамки нейтральных отношений, вот тогда бабушка и подсказала ей, как и что надо говорить, чтобы не обидеть мальчиков, когда они признаются в любви и начинают ухаживать.

А мама уже неслась стремительно к саморазрушению. Когда Поле исполнилось пятнадцать, девушка вернулась жить домой. Папе нужна была помощь, один он уже не справлялся, да и от дочери перестал скрывать уродливую правду. Смысла не было, все стало настолько очевидно.

Все, о чем говорила в ту ночь бабушка Тома, воплощалось в жизнь страшной, жуткой реальностью. Катя не пила, не курила и не принимала наркотиков, и это единственное, что спасало хоть как-то ее здоровье. Но она уже неслась без остановки и разбора – какие угодно мужики, лишь бы страсти кипели – нет, не просто секс, нет! Это у нее не бешенство того самого органа! Ей нужна была постоянная видимость любви, нужности мужчине, его демонстрация огненной страсти к ней, постоянного сексуального желания и зашкаливающие эмоции.

Екатерина искала и находила таких мужчин и такие страсти! Господи, откуда только не вытаскивал ее отец! Рисковал страшно, дважды на него нападали с ножом, но он отыскивал жену и привозил домой. Отмывал, сам лично водил за руку по врачам, лечил, уговаривал. Она каялась, рыдала, падала перед ним на колени, целовала ему руки и ноги и клялась, клялась, а через несколько дней снова исчезала.

Полина включилась в эту жизнь, помогая отцу тем, что взяла на себя ведение всего домашнего хозяйства, заброшенного родителями. Она тогда уже вязала и вышивала, а потому зарабатывала кое-что и еще готовила хорошо, осваивала новые рецепты. Как-то жили.

Не выдержав этой бесконечной изматывающей и бесполезной борьбы за жену, Андрей Олегович после очередного ее покаяния и клятв положил Катерину в клинику неврозов по доброй воле жены, проявленной в момент очередного покаяния. Мама пролечилась там три месяца. Вышла из клиники, вернулась на работу, где ее очень ценил начальник, и, казалось, стала спокойной и нормальной. И у Полины с папой появилась робкая надежда на хоть какую-то передышку.

Она продержалась ровно год.

Полине исполнялось восемнадцать лет. Приехала бабушка Тома, пришла бабушка Аня, они втроем накрыли прекрасный стол, два дня готовили, торт испекли. Решили никого не приглашать, семьей отметить. И так здорово получилось – вкусно, тепло и уютно. Говорили замечательные тосты, много шутили, смеялись…

И тут маме позвонили на сотовый. Она ответила… и изменилась вся в один момент. Преобразилась – другой человек!

– Нет! – взмолилась Полина. – Не надо, мам!

– Я ненадолго! – подхватилась легкой птичкой из-за стола Катя и ринулась в прихожую, на ходу что-то объясняя: – Я по делам, всего на пару часиков! И вернусь.

– Мам, нет, – строго сказала Полина и загородила ей входную дверь. – Только не сегодня, прошу тебя!

– Поленька, девочка моя, – заговорила с ней ласково мама и взяла ее ладони в руки. – Мне надо, понимаешь? Мне очень надо, меня ждут.

Она вся светилась, глаза горели возбуждением, она даже дышала чаще, как от бега, в предчувствии, ожидании этой встречи, и вся уже была не здесь – там, с тем мужчиной, в той страсти и иллюзорной жизни.

– Я прошу тебя, мам, останься. Не уходи сегодня, – настойчиво, твердо, но все же попросила Полина.

И вдруг, в секунду, мама изменилась! Лицо сделалось жестким, пугающим, глаза сощурились, нос заострился и, сильно сжав ладони Полины, так, что ей стало больно, она прошипела пугающим голосом:

– Пусти!

– Пусти ее, – сказал папа.

Поля подняла на него глаза. За его спиной стояли обе бабули, бабушка Тома рыдала, а бабушка Аня обнимала ее за плечи и успокаивала. А папа, засунув кулаки в карманы, смотрел на Полину – бледный, осунувшийся буквально за пару минут, и по его лицу и позе было отчетливо видно, как беспредельно он устал.

– Пусть идет, – отпустил он маму и предупредил ровным четким голосом, без эмоций: – Только, Катя, если ты сейчас уйдешь, возвращаться тебе будет не к кому. Больше прощать, терпеть, помогать и спасать тебя я не стану, бороться за тебя не буду и жить с тобой в этом аду больше не хочу и Полинке не позволю.

Катерина выслушала все, что он сказал, не повернувшись, стоя к нему спиной, молча. Потом отодвинула с дороги Полину, открыла дверь и ушла.

А у Полины началась истерика.

Ужасная какая-то! Она рыдала, кричала что-то непонятное, вырывалась из рук отца, пытающегося ее успокоить, остановить. Перепуганные насмерть бабушки бегали по квартире и пытались делать что-то суетливое, непонятное – то начинали звонить в «Скорую» и бросали, то воду несли и оставляли на столе, накапывали сердечные капли, сами же их выпивали и плакали вдвоем.

Папа схватил со стола оставленный стакан с водой и плеснул его Полине в лицо. Она замерла, замолчала на мгновение, а потом заговорила уже разборчиво, но пребывая все в том же состоянии истерики:

– Разве вы не понимаете, я такая же, как она! Такая же! И тоже стану невменяемой и предам всех и жизнь из них вытащу! И буду ложиться подо всех мужиков, лишь бы страсти кипели! Брошу детей, мужа, опозорю, изваляю в грязи всех родных и близких! Потому что это наследственная болезнь! И я стану как она! А я не хочу! Не хочу так!

Папа пытался ей что-то объяснить, тряс за плечи, но Полина уже ничего не слышала, только твердила, что не хочет, плакала и мотала головой.

И тогда он залепил ей пощечину…

И Полинка замолчала и замерла в шоке. А отец резко притянул Полю к себе, обнял и громко, четко, буквально по слогам сказал:

– Ты никогда такой не станешь! Она не твоя родная мать!

– Что?! – захлебнулась потрясением Поля.

Папа отстранил ее от себя, удерживая руками за предплечья, и повторил еще раз:

– Катя не твоя родная мать. Она твоя мачеха.

– А ты?! – беззвучно заплакала Полинка, не отдавая себе отчета, что плачет и не вытирает слез.

– А я твой родной отец.

– А настоящая мама?

– Она умерла, когда тебе был годик. От сепсиса. От заражения крови, – очень сухим голосом говорил он.

– Это я ее убила? – страшным шепотом спросила она.

– Нет, что ты, родная, – снова прижал ее к себе папа и заговорил совсем другим тоном, мягким, любящим: – Она порезалась и занесла инфекцию. Мы не обратили сразу внимания, когда воспалилось, помазали йодом, а когда стало сильно болеть, обратились в больницу, они обработали рану, но оказалось поздно, она занесла какую-то сильную инфекцию. И уже ничего нельзя было сделать, и никакие антибиотики не помогли.

– Как ее звали?

– Юленька. Юлия Павловна.

– А ее родители? У меня есть еще бабушки-дедушки?

– Нет. Юленька была поздним ребенком, и ее родители умерли, когда ты была еще совсем маленькая. Мы все вместе тут жили. Ты их просто не помнишь, хотя они очень тебя любили, баловали. Но не смогли пережить смерть дочери.

– Но почему вы мне никогда не говорили про нее? – поразилась Полина. – Почему я не знала, что у меня была другая мама?

– Сначала не хотели травмировать твою детскую психику, – ответила вместо отца бабушка Аня, – а потом вы так дружно жили, что мы решили не усложнять твою жизнь, рассказать обо всем, когда ты станешь взрослой.

Полина высвободилась из отцовских рук, посмотрела на всех троих и снова беззвучно заплакала.

– Вы понимаете, что я с двенадцати лет больше всего боялась, что стану такой же, как она? Понимаете? – обвиняла она их. – Я все эти шесть лет прожила в ужасе, что со мной случится такая же беда! Решила, что никогда замуж не выйду и детей рожать не стану! Я так боялась себя такую! Встречаться с парнями боюсь! Я даже оставаться с ними наедине боюсь!

Папа рванулся к ней, снова обнял, прижал к себе, погладил по спине и успокаивал:

– Тише, тише, маленькая, – и гладил, гладил ее по спине и тихонько покачивал. – Все наладится. Все у нас будет хорошо, – и быстро распорядился: – Мам, дай ей водички и капель каких-нибудь.

– Да, да, Андрюша, – засуетилась бабушка и побежала на кухню.

– Ты поплачь, но без горечи, – говорил он Полине убаюкивающим голосом, – отпусти обиды, доченька. Мы с тобой переберемся в другую квартиру. Поживем вдвоем. Все у нас наладится.

– А как же она? – глухо в его грудь спросила Полина.

– И Катю не бросим, присмотрим, – пообещал папа. – Но жить с ней больше не будем.

Водички, принесенной бабушкой, Полина попила и капли в рюмке тоже выпила все махом, без возражений. Постояла еще так с папой и заявила вдруг:

– Я салата крабового хочу и утку, – напомнила всем про забытое угощение она.

И обе бабульки засуетились вокруг внучки, обрадовались, все пошли в кухню и устроились там за столом, кормили Полину и смотрели на нее втроем жалостливо и одновременно умиротворенно, а бабушка Тома украдкой вытирала слезы.

Полина поела и заснула прямо за столом, с вилкой в руке. Откинулась на спинку стула и уснула. И проспала сутки.

А когда проснулась, они с папой сложили вещи и на первое время переехали к бабушке Ане. Мама начала их искать – через неделю: до этого дома не появлялась, на звонки не отвечала. А когда появилась, принялась звонить всем с утра до вечера, приходила, умоляла папу, опять каялась и становилась на колени.

Андрей Олегович поговорил с женой и предложил единственный возможный вариант – он кладет ее в больницу на серьезное лечение. Хотя и он, и обе бабушки уже прекрасно понимали, что все это бесполезно. Катя себя больной не считала и откровенно не понимала, о каком лечении идет речь. И уж тем более отказывалась ложиться в клинику.

Все. Без вариантов.

Один раз Андрей Олегович привел Полину в клинику неврозов к тому самому врачу, что лечил маму. Специально привел, чтобы доктор ей обстоятельно и подробно объяснил, что с его пациенткой происходит. И тот объяснил:

– Это тяжелое заболевание, эндорфинная зависимость, встречающаяся крайне редко. И увы, да, как правило, передающаяся по наследству. Дело в том, что когда человек находится в эйфории, у него вырабатывается так называемый гормон счастья, эндорфин, который и дает ощущение блаженства, радости. Как правило, больше всего такие гормоны вырабатываются во время секса, потребления вкусной еды, от любви к партнеру и от наркотических средств. У вашей же мамы, скажем так, сбой программы. Она испытывает огромное счастье, когда участвует в страстных отношениях с мужчиной, это целый букет: постоянный, безудержный секс, страстное влечение партнеров друг к другу и, как ни удивительно, ревность, скандалы, даже драки и примирения, главное, чтобы эмоции, чувства кипели, зашкаливали. Но как только она охладевает к партнеру, он ее больше не интересует и нужен другой объект. Так вот это практически не лечится. Вернее, мы, конечно, можем это излечить, но серьезным медикаментозным путем, в клинике. Можем без стационара сдерживать обострения постоянным приемом препаратов, но, во-первых, согласится ли больная их принимать, а во-вторых, кто будет следить за регулярным приемом лекарств. К тому же они имеют побочные эффекты. Одно могу четко рекомендовать: раз она категорически отказывается лечиться, ни в коем случае не жить рядом с ней, сама сгибнет и вас угробит. Контролируйте, помогайте, но издалека. А лучше оставьте в покое. Возможно, что болезнь отступит.

Как вам диагноз и совет врача?

А выбор-то какой? Либо она сама себя сведет в могилу, либо ее насильственно запихать в психушку, может, и залечат до овощного состояния.

Папа предложил бабушке Томе переехать и жить вместе с дочерью, но бабуля наотрез отказалась:

– Я Богу молиться буду, поклоны бить, свечки каждый день ставить за Катино и ваше здравие, но жить вместе – ни за что. Как я смогу смотреть и пережить то, что она творит с собой, и понимать, что не способна помочь. У меня же сердце сгорит. То, что ты, Андрюша, столько терпел и спасал Катю, так тебе памятник поставить надо, великий и святой ты мужик. И правильно решил уйти сейчас – надо и о себе, и о дочери позаботиться. Пусть она одна, как хочет и как может. Только вы ее совсем уж не бросайте.

Не бросили.

Бабушка Анна сказала Полине:

– С Катей случилась беда и страшное горе для всех нас. Но она была тебе прекрасной матерью, очень заботливой, настоящей, любящей и родной. И останется ею навсегда. Жить с ней даже не думай. И никогда, что бы ни случилось и как бы она себя ни вела, не смей рвать свое сердце и кидаться спасать-выручать. Запомни раз и навсегда: это ее жизнь. Больная, извращенная, но ее. Лечиться она отказалась наотрез. И еще, самое главное: ей это невероятно нравится, она проживает ощущения наивысшего кайфа и счастья и готова за это заплатить чем угодно, хоть своей жизнью, хоть вашей с отцом. Помогать надо обязательно, контролировать по мере возможности, продумать, как лучше ее обезопасить от криминала и беды какой. Но отстраненно, издалека. Вы с отцом очень умные, вот вам и надо придумать, как это сделать.

Они придумали. И с разными специалистами советовались.

Через три месяца папа снял квартиру, и они с Полиной перебрались туда. Обживались, привыкали к новой жизни, обустраивались как-то. А через полгода Андрей Олегович встретил Ольгу и влюбился, совсем как мальчишка. Ухаживал, переживал ужасно, ночами не спал, о ней думал, мучился сомнениями и почему-то решил, что он ей не подходит, и поделился переживаниями с дочерью.

– Да ты что, пап? – возмутилась Полина. – Ты вон какой у меня молодец! Ты молодой, интересный мужчина, хорошо обеспеченный, реализовавшийся в жизни и просто замечательный человек!

– Захвалила отца, – усмехнулся он и тут же загрустил: – Понимаешь, она прекрасная, молодая, успешная, большая умница. Зачем ей я, да еще с таким прошлым.

– Папа! – увещевала активно Поля. – Она младше тебя всего на десять лет, о чем ты говоришь! Ей тридцать шесть, и она ни разу не была замужем, карьеру строила. Да ты для нее находка! Счастье! Я бы в тебя обязательно влюбилась, если б была на ее месте!

Поддержка дочери Андрею Олеговичу оказалась приятна, но сомнений не развеяла. Это гораздо более успешно сделала сама Ольга. На очередном их свидании она расплакалась и спросила прямо: почему он не предлагает ей серьезных отношений и жить вместе? Она ему не нравится, не подходит? Конечно, он такой прекрасный мужчина, она ему вряд ли подходит… договорить Оля не успела. В тот же вечер папа сделал ей предложение, и уже на следующий день они с Полиной переехали с вещами жить к Ольге.

Но тут возмутилась бабушка Аня, мол, нечего Полине тесниться с новой семьей, мешать молодоженам, и вообще она уже взрослая девица, пора ей жить самостоятельно. И толкнула идею практически в виде ультиматума: она переезжает жить на дачу, а Поля селится в ее квартире. Самым главным аргументом оказалось состояние здоровья бабушки Ани, то бишь врачи настаивают на свежем воздухе и покое, а в городе она стала задыхаться, и он на нее разрушительно действует. Ну, что-то в этом роде, но убедительно.

Хорошо, сказал папа, нанял бригаду и за три месяца сделал ремонт на даче, полностью поменяв все коммуникации, электропроводку, утеплил дом и перевез туда всю бабушкину обстановку вплоть до любимого гвоздя, на который когда-то дед вешал свою кепку. А в пустой бабушкиной квартире тоже сделал капитальный ремонт и запустил туда жить и обустраиваться Полинку.

Ну, вроде расселились с божьей помощью.

А еще через год Ольге предложили очень интересную работу, означавшую большой карьерный, да и материальный прорыв, но в Арктике. Дело в том, что Оленька имеет уникальную профессию: инженер-эколог. Это тот, кто проводит всяческие анализы и испытания любых неприродных объектов, то есть сделанных человеком – дома, заводы, дороги-мосты, да все, – на предмет их влияния на окружающую среду. Очень непростая работа.

А там, в Арктике, начинается огромная стройка нескольких объектов государственного, стратегического масштаба. Что делать, разлучаться молодоженам, которые только поженились, еще и года не прошло? Ольга к своему начальству советоваться, а там как узнали, что Андрей Олегович инженер-механик гусеничной, грейдерной и всякой иной тяжелой техники, да еще специалист самого высшего уровня и даже с научными статьями в арсенале, чуть не заплакали от счастья и немедленно сделали ему предложение руки и сердца навек.

И все замечательно складывалось, только папа не знал покоя – как он Полину оставит одну с Катиными проблемами разбираться? Пока они разъезжались-переезжались, разводились и женились, она уже такого успела наворотить, он только разгребать успевал! Благо бабуля не в Москве, сидит в своем доме в Подмосковье с компаньонкой и домработницей в одном лице. Там же в поселке нашлась женщина, которая согласилась взять на себя эти обязанности за вполне разумную плату.

Но Поля его успокоила – все, какие только можно, меры предосторожности они уже предприняли. Ну, а коли случится что совсем уж тяжкое, так тут уж не подстрахуешься. И клятвенно обещала ему ничего не принимать близко к сердцу и сообщать о всех сложностях.

Как известно, обещать жениться совсем не значит делать.

Полинка щадила папу и Ольгу, избавляя от этой мутной грязи, регулярно уверяла, что все нормально, без особых эксцессов в штатном режиме. Тем более что Ольга забеременела и восемь месяцев назад родила Полинке братика Артема. Арктического ребенка. Просто замечательного мальчика!

А что там с эксцессами? Их есть у нас, как говорят в Одессе.

Понятное дело, что Катенька как магнитом притягивала к себе аферистов разной масти и содержания. И веселая жизнь с их участием началась у Полины сразу после отъезда папы и Ольги.

Первый тяжелый случай произошел с группой товарищей.

Ей позвонила мама и радостным голосом, на подъеме, пригласила в гости, обещая загадочно кое с кем познакомить. Полина пришла, даже тортик маленький купила по случаю такой интриги.

Дверь открыла мама, наряженная, с макияжем, прической, улыбалась счастливо. Обняла, расцеловала.

– Ну, проходи скорее, – торопила она.

Полина вошла в гостиную и увидела трех человек – мужчину лет за пятьдесят, здорового, солидного, с животом, обтянутым пиджаком, парня лет двадцати пяти и девушку, наверное, ровесницу Полины. Стол накрыт для торжественной встречи – скатерть, приборы, льняные салфетки, бокалы-фужеры, салаты в хрустальных салатниках.

– Проходи, дорогая. Знакомься, – сияла радостью мама, взяла под локоть и подвела к мужчине, вставшему при их приближении из-за стола, – это Антон Игоревич. Замечательный человек и мой близкий друг.

Замечательный человек взял Полину за руку и вдруг притянул к себе, обнял эдак по-родственному.

– Очень рад наконец познакомиться с дочерью Катеньки. Она так много о тебе рассказывала, – пробасил добродушно он.

– Да? – удивилась Полина, совершенно определенно зная, что мама при встрече с мужчинами забывает обо всем, и в первую очередь о своих близких.

– Ну конечно, – уверил Антон Игоревич. Из объятий ее освободил, но руки не выпустил и, приобняв за талию, повернул к столу. – Знакомься, это мои дети Витя и Леночка. Надеюсь, вы подружитесь и станете родными людьми.

«О как!» – усмехнулась про себя Полина, начиная уже приблизительно понимать, что здесь, собственно, происходит и какой спектакль перед ней разыгрывает эта троица.

«Ну, ладушки. Посмотрим!»

Дальше было еще веселее – брат с сестрой тоже пообнимались с ней душевно, выказали радость знакомства и заверили, что она замечательная. Мама заторопила всех за стол. Шумно расселись, веселясь и громко разговаривая на праздничном подъеме, Антон Игоревич открыл шампанское.

– Есть повод, – улыбался загадочно он Полине.

Пробка хлопнула, немного пены перелилось из бутылки, под веселый смех и восклицания разлили по бокалам, взяли в руки, мужчина стоя произнес тост:

– Я очень рад в этот замечательный день познакомиться с тобой, Полина. Дело в том, что я сделал предложение твоей маме и она дала свое согласие. Надеюсь, вы с моими ребятами примете друг друга, полюбите, и мы все станем одной дружной семьей.

– Поздравляю, папа! Почему ты не сказал нам с Витей раньше? – порадовалась за отца до слез дочь Лена.

– Мы решили с Катенькой сообщить вам всем троим сразу, – пояснил любящий отец, с нежностью посмотрев на дочь, перевел взгляд на Витю и спросил: – А что скажешь ты, сын? Одобришь отца?

– Ну конечно, пап! – поднялся со своего места Витя, подошел к нему, обнял, снова вернулся за стол. – Екатерина Петровна замечательная женщина, и я очень рад, что ты встретил ее и что снова можешь быть счастливым в семейной жизни. За вас!

Все чокнулись и выпили, кроме Полины, – чокалась она с удовольствием, а вот пить не стала, что тут же заметили претенденты в родственники.

– А ты почему не пьешь? – поинтересовалась Леночка. – Разве ты не рада за маму?

– Рада, и даже очень, – искренне призналась Полина и разочаровала девочку, явно что-то державшую в уме по поводу пития алкоголя Полиной. – Я не пью. Совсем. – И уверилась в своих подозрениях, заметив, как при этих словах многозначительно переглянулись брат с сестрой.

– Ребятки, угощайтесь! – призвала мама.

Застолье шло своим чередом. Подняли и выпили еще пару бокалов. Поля отметила, что троица пьет совсем умеренно, скорее символически, и все чаще переглядывается.

Поля порасспрашивала претендентов в родственники о насущном и выяснила, что семейство прибыло из города неизвестного, ибо ловко обойденного в разговоре, с намерением осесть в Москве. Витя закончил какой-то еще более неизвестный вуз и намерен искать работу в столице. Леночка учится, как ни странно, здесь же, в колледже. А Антон Игоревич в Москву якобы перевелся по работе с повышением. Работа туманная, нечто невыговариваемое, но произнесенное с большим апломбом.

Ладно, решила Полина, я уже вкусно поела, пора заканчивать эту пьесу чужого автора. Она достала сотовый, улучила момент, когда мама гостеприимной хозяйкой, стоя за спинами жениха и Виктора, накладывала им из большой фарфоровой миски горячее, быстро подняла и сфотографировала.

– Вас вместе, – пояснила она и уже не спеша попросила: – Вы хорошо смотритесь. Лен, придвинься к ним поближе.

Девушка Лена с явной неохотой наклонилась к брату. Впрочем, кроме Катеньки, радости от съемки никто из троих не выказал. А Полина, закончив снимать, набрала номер сотового замечательного соседа.

– Привет, Полин, – обрадовался он и тут же успокоил: – Да, вроде все тихо.

– Привет, Гена, – улыбнулась она, услышав его бодрый голос. – Ты на работе или дома?

– Не поверишь, дома, – хохотнул он. – Но как надолго, знает только начальство.

– А зайди минут через пять, – пригласила она.

– Проблема? – тут же подобрался Гена.

– А вот и посмотрим, – усмехнулась Поля.

Нажала отбой и взглянула на публику, надо заметить, внимательно слушающую ее разговор. Но с разными выражениями лиц – мама с явным укором и почти обидой, Антон Игоревич с проступившим легким, еле читаемым беспокойством, а Витя с Леной очень настороженно.

– Ну что, – веселым, живеньким тоном приступила Полина к изложению ситуации. – Я очень рада, что мама встретила хорошего мужчину и вы собираетесь пожениться. И то, что у вас такие большие жизненные планы, мне тоже импонирует.

Тишина, внимательное слушание ее речи. Мама села на свое место и смотрела на дочь почти неприязненно.

– Только должна предупредить: ни зарегистрироваться и тем более прописаться здесь вы не сможете. Квартира эта принадлежит моему папе, мамочка тут только прописана. И, разумеется, папа никого постороннего прописывать и регистрировать не станет и разрешения на это не даст. – Полина встала из-за стола. – Мам, спасибо, все было очень вкусно. Но мне пора.

– Зачем ты так? – обиженно спросила мама и чуть не заплакала.

– Я просто объясняю людям то, что ты забыла им сказать. Они же наверняка надеялись, что спокойно и без проблем будут тут жить, и должны знать, как на самом деле обстоят дела. Я же никого не выгоняю и не подозреваю ни в чем, – просто и доброжелательно, пожав плечиками, объяснила Поленька.

– Я так и знал, чувствовал, что здесь какая-то засада, – прошептал достаточно громко Витенька.

– Заткнись, – зашипела на него Леночка.

Полина прошла в прихожую быстренько, пока никто не опомнился, обулась, повесила сумочку на плечо, отперла входную дверь, но не открыла, ждала публику, в появлении которой не сомневалась. И они поспешили. Все трое, а за ними с обреченным выражением лица подтянулась и мама.

– Да, забыла предупредить, – словно вспомнив в последний момент, всплеснула Полина рукой на свою забывчивость. – В этой квартире нет ни денег, ни дорогих украшений и навороченной дорогой техники, абсолютно ничего ценного. Кроме, пожалуй, бабушкиных хрустальных салатников. И еще…

В это момент позвонили. Вся троица синхронно вздрогнула, Полина распахнула дверь и сделала приглашающий жест рукой мужчине, стоявшему за ней. Под мышкой у мужчины красовалась вполне себе идентифицируемая кобура с пистолетом в ней.

Миленький такой штришочек, как бы между прочим.

Мы же не будем объяснять гражданам бандитам, что пистолет там переделанный из газового и не совсем чтобы легальный, конфискованный в личное пользование у одного бандюга, ведь опера не носят боевые пистолеты в нерабочее время.

– А вот и наше «еще», – веселилась Поля. – Знакомьтесь, это Геннадий Тугасов, наш большой друг и ближайший сосед, а по совместительству майор уголовного отдела с Петровки. Он тут за мамой приглядывает, все-таки женщина одна живет, мало ли что. Привет, Геночка, – поздоровалась она и чмокнула его в щеку.

– Привет, Полинка, – приобнял он ее за плечи, чмокнул в ответ и поздоровался с остальными. – Катерина Петровна, – кивнул головой, ну и к публике: – Граждане, предъявите документы, удостоверяющие ваши личности.

– Я говорил, говорил, – заверещал истерическим фальцетом Витя, – что это тухляк подозрительный!! Ну не может такая маруха одна без козыря жить!

– Заткнись, истеричка! – заверещала в ответ Леночка.

– О-о-о, – протянул Гена, достал сотовый, набрал номер и обратился к Полине с преувеличенным вздохом: – А ты «выходной, выходной»… – и распорядился, когда ответили на том конце: – Коль, ко мне домой ребяток пришли оперативненько.

– Пойду я, Ген. Если понадобится, то у меня в телефоне портреты этих деятелей. Ну, и показания, само собой, – улыбнулась ему Поля. – А ты, когда закончишь тут все, у мамы там салаты вкуснейшие и плов. – И извинительным тоном к маме: – Мамуль, угостишь Гену с ребятами его?

– Я тебя не прощу! – со слезами прокричала Екатерина Петровна. – Иди. Видеть тебя не хочу. А Гену с друзьями я накормлю обязательно. Уходи немедленно!

Не простить дочь Катенька клятвенно обещала, когда та разоблачила брачного афериста, пожелавшего познакомиться с будущей падчерицей. Прогоняла прочь, когда Полина выдворяла какого-то алкаша залетного, видеть не могла, когда Поля взломала дверь вместе с Геной и дежурным сантехником и буквально выдернула ее, полузадушенную, из рук очередного любовника. Не могла простить, когда чуть не увела квартиру банда черных риелторов, один из которых в этот момент был любовью всей ее жизни.

Квартира принадлежала родителям настоящей мамы Полины, Юлии, и была ла-ко-ма-я, до захлебывания слюной аферистов и мошенников любых мастей. Ну еще бы – центр Москвы, четырехкомнатная «сталинка» с кухней в двадцать метров, гардеробной комнатой, с потолками под четыре метра. Но перед смертью бабушка и дедушка Полины полностью переоформили квартиру и капитальный гараж в кооперативе на Андрея Олеговича и Полину.

А Катенька жила в общежитии и работала секретарем у главного инженера завода, на котором трудился инженером Андрей Юдин, завидный вдовец. Там и познакомились, приглянулись друг другу и поженились.

Ничего делать с этой квартирой папа с Полей не собирались. Там живет Катя, а у всех остальных жилищный вопрос не щемит, слава богу. А дальше жизнь покажет. Пока она «показывала» только Полине.

Поля никому не говорила об этом, ни с кем не делилась и тащила это все в себе и на себе. Спасибо невероятное судьбе, что был Гена, ее помощник и ангел-хранитель. Без него неизвестно, как бы она выкручивалась из экстремальных ситуаций. Она уже сто тысяч раз и поблагодарила его, и одарила чем могла, и помогла ему с квартирой разобраться.

Гена находился в тяжелом разводе. И его бывшая жена судилась с ним о размене квартиры, которая однозначно и неоспоримо принадлежала ему, доставшись от родителей еще до женитьбы. И оттяпали бы жилье у опера, связи его и знакомства не помогли бы, уж больно жена его бывшая ушлой бестией оказалась и знала, кому, как и что поднести и пообещать. Да Полина попросила помощи у одного своего клиента из весьма значимых. Помог, а она отработала бесплатно, связав шторы под старинную Италию.

Гена был очень благодарен и все повторял, что это он Полине по гроб жизни должен, а не она ему, так как весь его отдел благодаря шебутной соседке с ее любовями залетными постоянно премии получает, ибо у них самая высокая раскрываемость, а он так вообще герой – то бандюгана скрутит, то афериста притащит, годами в розыске находящегося.

Их квартира находилась на особом учете у участкового. Они с папой сами писали заявление и объясняли ситуацию. На работе маме единственной в коллективе выдавали зарплату наличными через кассу не раз в месяц, а каждую неделю по определенной сумме, чтобы хоть на следующей неделе у нее были деньги, если украдут. В квартире оставили только необходимое, убрав все ценное. Паспорт мамы находился у Гены в сейфе на работе, чтобы она не могла оформить какой-нибудь кредит. Гена, как мог, присматривал, заходил хоть раз-два в неделю. Но с его работой, понятно, какая жизнь.

Все, что могли продумать, продумали.

Это мамина жизнь, каждый раз повторяла, как мантру, Полина. Ее жизнь. Ее жизнь. Ее. Только расплачивается почему-то за это Полина.

Кстати. Те трое оказались известными залетными мошенниками и, разумеется, не родственниками. Так что отдел Геннадия снова получил премию.

Месяц назад любовь всей жизни Катеньки Юдиной, пока она была на работе, вывез из квартиры все, кроме совсем уж старой мебели. Под словом «все» подразумевается именно все. Остались голые стены, распахнутый пустой старый шкаф, покривившаяся тумбочка в прихожей, стул, старый, заедающий при раскладывании стол и диван со сломанным дном, стоявший в дальней комнате сто лет.

Поля сняла со счета деньги, которые откладывала на поездку в Италию и на оплату особой фурнитуры для работы, и купила самое необходимое на первое время и хоть какую-то одежду для мамы.

Катерина привычно уже каялась с надрывом перед дочерью, с обвинением себя, со слезами и стоянием на коленях… Это уже даже не вызывало сочувствие, лишь тяжелую, глухую, безысходную тоску.

А восьмого числа она позвонила и бодрым голосом попросила в долг – помочь своему «хорошему знакомому», у которого якобы украли паспорт и деньги. Поля приехала, посмотрела на мужика, увидела прохиндея последней марки и вызвала участкового.

Мужика «приняли» по всем правилам. И паспорт нашелся, и богатое прошлое по запросу участкового. Мама стояла рядом со столом, где в этот момент участковый заполнял протокол задержания, и кляла дочь, обвиняя в нежелании счастья для матери, и гнала прочь, снова обещала никогда не простить.

– И это никогда не закончится, – тяжело вздохнув, завершила свой рассказ Полина. – Есть два варианта: либо окончательно разорвать с ней любые отношения и оставить самой разбираться со своей жизнью, либо каким-то образом запихать в клинику. И тот и другой неприемлемы.

– Есть еще и третий, совсем плохой, – напомнил Клим, – и наиболее вероятный при такой ее активной жизни.

– Есть, – устало согласилась Поля. – Но это уже как Бог распорядится, и я могу когда-нибудь не успеть ее спасти.

– Тебе надо отдыхать, – закрыл тему Ставров, видя, как нелегко дались ей эти воспоминания. Поднялся с дивана и спросил: – Куда тебя отнести: в ванную или сразу в кровать?

– Не надо меня носить, я сама дойду, – улыбнулась Поля измученно, – доктор сказал мне по секрету, что надо больше двигаться и стараться ходить, быстрее все пройдет. Вот я и намерена двигаться.

– Какая досада, – попытался развеселить ее Клим, – а мне так нравилось тебя носить на руках.

– Я еще предоставлю тебе такую возможность! – рассмеялась наконец своим чудесным смехом девушка.

Они лежали на кровати: Полина в миленькой ночнушке под одеялом, а Клим, все еще одетый, сверху одеяла, и разговаривали о чем-то незначительном, пока девушка не спросила:

– Почему ты не ложишься?

– Лягу чуть позже, в гостевой комнате, – так, между прочим, ответил он.

– Почему в гостевой? – удивилась Поля.

– Потому что тебе нужен покой, а если я останусь, то боюсь, в покое оставить тебя не смогу.

– Да кто тебе сказал такую ерунду про покой? – прямо возмутилась она. – Доктор как раз велел больше двигаться.

– Поля! – призвал ее Ставров к благоразумию.

– Да ладно! – отмахнулась она. – Не собираюсь без тебя спать, а то мне кошмары будут сниться. И вообще зря я, что ли, к тебе переезжала?

Он хмыкнул раз, удерживая улыбку, хмыкнул два и рассмеялся, перекатился на бок, обнял Полину и прижал к себе.

– Только будет считаться, что ты меня соблазнила, – предупредил, посмеиваясь, он.

– Да и ладно! – легко согласилась Полина.

И когда она уже горела от его ласк, поцелуев и рвалась ему навстречу соединиться, слиться в одно целое, он снова оставил ее на мгновение, Полина открыла глаза и спросила хрипловатым от страсти голосом, указав на упаковку презервативов в его руке:

– Ты чем-то болен?

– Нет, я совершенно здоров. Это чтобы защитить тебя…

– Не надо, – сказала Поля колдующим русалочьим голосом, положила ладошку ему на руку и посмотрела в глаза: – Я хочу детей. Твоих.

– Полинка, – простонал Клим, отбрасывая куда-то за ненадобностью цветной пакетик. – Ты меня с ума сведешь! – прижал ее к себе, поцеловал долгим, на самом деле лишающим ума поцелуем, оторвался от ее губ, посмотрел в раскрасневшееся лицо Полины, потусторонние глаза и очень эротичным, хриплым голосом прошептал: – Или уже свела…

Утром она готовила ему завтрак перед работой.

И такого счастья Ставров вообще не знал!

Разумеется, готовили ему завтраки и мама, и бабушки, и даже Петр Петрович, бывало, иногда, во времена совместной работы и жизни. Но чтобы вот так – он сидит за столом, а она колдует у плиты, смеется, что-то весело рассказывает и старается только для него, а по всему дому разносятся божественные уютные запахи, и это такое теплое счастье! – такого не бывало никогда! Даже когда он оставался у женщин на ночь или они ночевали у него – не бывало.

Полинка поставила перед Климом тарелку с какой-то замысловатой кашей, рядом тарелочку с хрустящими тостами из правильного зернового хлеба, она объясняла, но Клим не запомнил, что за чудо-хлеб такой. Тарелочку с порезанными ломтиками домашнего сыра, а последним аккордом в этой красоте было блюдечко с половинками двух яиц, из которых Поля вытащила желток, перемешала с чем-то сильно полезным и вкусным, уложила щедро назад и украсила маленькими веточками петрушечки.

– Полинка, – простонал Клим от эстетического удовольствия. – Это просто красота страшная!

И принялся за еду, прикрывая глаза и постанывая от удовольствия, теперь уже и вкусового. Она, нежно посмеиваясь, погладила его по голове, наклонилась, поцеловала и отошла к столешнице.

– Жениться бы на тебе прямо сейчас, – закидывая в рот половинку чудо-яйца и прожевав, высказал идею Ставров.

– Без церемонии и празднования? – рассмеялась она такому рвению.

– Главное, тебя срочно официально заполучить, а отметить и потом можно! – вполне серьезно заявил Клим.

– Получается, умыкнуть, что ли? – серебристым колокольчиком посмеивалась Полина.

– Ничего подобного, все официально, но как можно скорей, желательно завтра, – разъяснил он и, вздохнув тяжко, пожаловался: – Да жаль, не получится так быстро.

– Почему? – подначивала его Полина, посмеиваясь, снова повернулась к столешнице – заварить травки в чайнике, как раз вода дошла до нужной температуры.

– Потому что я женат, – спокойно объяснил Ставров и продолжил доедать кашу.

– Что? – замерла Полина.

– Я женат, и сначала надо развестись, – пояснил Клим еще раз.

Полина ухватилась двумя руками за край столешницы, крепко-крепко сжав пальцы. У нее было такое ощущение, словно его слова оказались пулей, попавшей ей в спину и вышедшей из груди, разрывая все внутри в клочья. И было так нечеловечески больно! И замерзло, похолодело все вокруг и в ней!

– Почему ты не сказал мне раньше об этом? – прохрипела девушка.

– Потому, что не считаю себя женатым. И пока мы не встретились, это не имело никакого значения, – посмотрел внимательно на нее Клим, понимая, что с ней что-то не так, и позвал: – Поля?

– О господи! – простонала она и начала поворачиваться к нему. – Почему ты не сказал мне раньше, до того как стал спать со мной?

– Полинка, ты что? – поразился ее голосу и виду Клим. – Мы давно уже не живем вместе, и это простая формальность…

– Так говорят все женатые мужчины своим любовницам, – повернулась наконец к нему лицом Полина.

И снова ухватилась за края столешницы, сжав с силой пальцы, чувствуя, что может упасть. Ей было больно говорить, больно смотреть на Клима.

– Откуда ты знаешь, что они говорят? – насторожился Ставров странной перемене в ней, ее серьезности и скованности движений.

– У мамы было много женатых мужчин, и каждый из них говорил, что жена ничего для него не значит и они уже давно не живут вместе, и никто из них не собирался разводиться на самом деле! Всегда говорят одно и то же! Всегда!

И в этот момент Ставров все понял, увидел, как Поля побледнела, как исказилось от боли лицо, как побелели костяшки пальцев, которыми она цеплялась за край стола! Клим рванулся к ней, схватил, прижал к себе податливое, не сопротивляющееся тело.

– Ты что? – заговорил он, прижимаясь к ее голове щекой. – Ты что подумала? Зачем? Я не такой, как кавалеры твоей мамы. Если я говорю, что не живу с женой, значит, это так и есть! Ну подумай! – поцеловал он Полину в висок и в макушку, прижимая к себе ее голову. – Подумай, вспомни, когда ты оказалась здесь первый раз, сама же утверждала, что видно, что в этом доме не живет женщина. Вспомни.

– Может, она живет в Москве и вас это устраивает, откуда мне знать! И зачем мне знать! – отчаянно прокричала она. – Это все так мерзко, так неправильно! – Поля попробовала вырваться из его объятий и потребовала: – Пусти меня!

– Нет! – жестко отказал Клим и прижал ее к себе еще крепче. – Сначала ты выслушаешь меня. Мы поженились четыре года назад. Три с лишним года назад моя жена уехала работать в Германию и в последний раз в Россию прилетала больше года назад. Все.

– Зачем тогда до сих пор ты на ней женат? – спросила чуть спокойнее Полинка.

– Я объясню тебе, если мы сядем и поговорим об этом, – пообещал Ставров и спросил, отклонившись назад и заглядывая ей в лицо: – Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Полина.

Клим осторожно выпустил ее, вгляделся в лицо, взял под локоть, подвел к дивану в гостиной, усадил и сел сам рядом. Посидел так, задумавшись, не удержался, взял ладошку девушки в свои руки и, перебирая тонкие пальчики, разглядывая их, стал говорить.

К тому моменту, когда Клим встретил Надю, он уже поднял свое дело и занимался его расширением, закончил строительство дома, правда, только самого дома и бани, совершенно пустых внутри и даже без отделки. И самое что печальное для него – Петрович объявил, что собирается уезжать к себе, передавать дела племяннику и как-то по-новому обустраивать свою жизнь, теперь уж в кругу семьи, с будущей женой и детьми племянника.

С Надей Клим познакомился на сдаче клиентам очередного объекта Алины, куда пригласили и его, потому как хозяин оказался под неизгладимым впечатлением от работ кузнеца. И кстати, почти весь вечер проговорил именно с Климом, расспрашивая о сложностях профессии. Они даже, можно сказать, сдружились, потом мужик неоднократно приезжал в кузницу к Ставрову и с удовольствием что-то сам ковал, просится до сих пор постучать молоточком. И рекомендовал Клима нескольким своим друзьям. Но не о нем речь.

Надя была знакомой или даже подругой со стороны хозяйки дома. Там и познакомились, обменялись телефонами, понравившись друг другу. А на следующий день она позвонила сама и предложила встретиться в выходные.

Встретились и в тот же день оказались в кровати у нее дома, в Москве. И отчего-то Надя решила, что Клим ей нужен. А Клим присмотрелся к девушке и подумал, что она ему очень нравится и с ней хорошо в постели, она привлекательная, деловая, обладает хорошим вкусом – ну всем подходит, да и жениться пора бы уж, все-таки тридцать два. Не критично, понятное дело, но и дом обустраивать лучше под хозяйку, и детей пора бы.

Вот приблизительно такими соображениями он руководствовался, хотя именно Надя предложила ему пожениться. Но, будучи мужчиной рассудительным, обстоятельным и неспешным, Ставров изложил будущей жене свои ожидания: детей, семьи, жизни в его доме.

Надя подтвердила свое согласие по всем пунктам.

Петровичу она не понравилась категорически и сразу.

– Ты вот, Клим, мужик-то умный, а в чем-то дурак, – пожурил наставник. – Ты разве не видишь, стерва она. Да и совсем другого поля ягода, не твоя. И на черта тогда вся эта бодяга, чтобы потом расхлебывать?

А родителям, странное дело, невестка приглянулась поначалу, да и Надя старалась произвести на них хорошее впечатление, даже подружилась с бабушками. Но те относились к ней с осторожностью – Климу ничего против девушки не говорили, критику не наводили, но и хвалить не спешили.

А после свадьбы выяснилось, что переезжать за город Надежда не может, у нее серьезная работа и настоящая карьера. Нет, она готова туда переехать и даже жить – ничего, поездит по утрам на машине в Москву и обратно, потерпит, но только когда дом будет полностью обустроен, а ей этим заниматься некогда. Вон, к Алине своей обратись, а она, так и быть, проследит за работой дизайнера.

И получилось, как ни крути, чисто по великому Жванецкому: «Наш национальный характер: сначала жениться, потом выбирать…» – вот точно!

Открытие, конечно, не из приятных, и, главное, «вовремя»: после свадьбы. Но Клим как-то пропустил это мимо, очень сложный рабочий период у него шел с модернизацией всего производства, с наймом новых людей – не до быта. Но Алина послала подальше его жену с ее «распальцовкой» крутой цацы и к дизайну и обустройству дома ее вообще не допустила. Во что тоже не стал вмешиваться Ставров.

Про детей Надя говорить не хотела, объясняла, что сейчас займет один важный пост, за который надо еще побороться, а там уже можно подумать и о потомстве.

Через восемь месяцев после их свадьбы Надежде предложили работу в Германии, в дочерней компании той известной фирмы, в которой она трудилась. Место карьерное, очень значимое, с повышением через несколько ступеней, с большой перспективой роста.

Ставров обалдел – куда это? Он вот точно ни в какую Германию не поедет. Надя же объявила ему, что она согласится однозначно и это даже не обсуждается, ибо только в работе вся ее жизнь. Ну, о’кей, сказал Клим, тогда надо развестись, в том смысле, что на кой ему фиктивная жена.

А Надя принялась молитвенно его уговаривать не делать этого. Оказалось, что у ее компании имелось одно обязательное требование: чтобы сотрудники были семейными людьми, в этом состояла их политика – что-то типа «мы одна дружная семья». Такая вот фишка у руководства, нечто «вожжи под мантией». На самом деле руководству этому глубоко по фиг, живете ли вы семьей или это только формальность, главное, чтобы сотрудники состояли официально в браке. И потом, убеждала его Надежда, они могут ездить друг к другу, никто же не говорит о том, что они перестали быть семьей.

– Перестали, – твердо пояснил ей Ставров. – Мне-то это на кой? – недоумевал Клим, слушая ее просьбы. – Я собираюсь жить с нормальной женой, которая рядом, зачем мне фиктивный брак?

И тогда Надя клятвенно ему пообещала:

– Как только ты встретишь женщину, на которой решишь жениться, позвонишь мне и скажешь: «Приезжай срочно, ты мне нужна. Мне надо развестись». Я сразу приеду и дам тебе развод. Клянусь. Только хотя бы первое время я должна оставаться официально замужем.

И он согласился.

За прошедшие три с лишним года Клим не встретил ни одной женщины, на которой хотел бы жениться. Он развивал и расширял свое дело, весь отдаваясь ему. Постепенно Алина помогла обустроить дом и участок и все строения без помощи и вмешательства других женщин, исключительно по характеру и пожеланиям Ставрова.

Надя занималась своей карьерой. Первый год она еще ездила в Москву раз в два-три месяца, они встречались и даже занимались сексом, потом поездки сократились. Последний раз она приезжала в апреле прошлого года, а сейчас уж июль нынешнего.

А потом Клим встретил Полину, и все в его жизни переменилось.

Утром на Ивана Купалу, когда они первый раз были вместе, он позвонил жене и потребовал, чтобы она приехала как можно скорей, а днем поехал в загс и написал заявление о разводе. Надежда перезвонила вечером и объяснила, что прямо сейчас приехать не может, у нее там какой-то серьезный большой проект, как только его сдаст, сразу вылетит.

– Вот и все, – завершил Клим свой рассказ.

– Мне стало так плохо! – пожаловалась Полина, как ребенок.

– Я знаю! – тут же подхватил ее на руки и пересадил к себе на колени Ставров. – Я видел.

– Мне показалось, что твои слова как пуля прострелили меня насквозь, – прижалась к нему доверительно девушка. – Даже говорить больно было.

– Поленька, – постарался мягко говорить Клим, – тебе ведь к хорошему психологу надо, ты это понимаешь?

– Понимаю, честно, – вздохнула она. – Вся-то моя жизнь, с двенадцати лет, через призму маминых поступков проходит. Я еще и от этого в экспедиции постоянно сбегала, да чтобы подольше и почаще, особенно в последние годы, когда папа с Олей уехали. Я понимаю, что мне нужна помощь, но мне казалось, что я справляюсь, пока…

– Что? – не дал ей замолчать он.

– В этом тяжело признаваться, – вздохнула горестно Полина.

– Иногда полезно признаваться в самом трудном.

– У нас была зимняя экспедиция, и в поселке отключился свет на несколько дней. Темно, свечи, лучины и разговоры тихие, не беспокоящие темноту, за окном мороз страшный, под пятьдесят, а в доме уютно, печь топится, потрескивает тихонько, собаки в сенях возятся, сено шуршит в сеннике на чердаке, где кот мышей гоняет. Было так замечательно. Какая-то особая теплота и в доме, и в душе. И как-то сидели мы в такой темноте с Агафьей Кузьминичной, и она мне про свою жизнь рассказывала, пряла шерсть собачью на прялке и говорила, а я взяла и рассказала ей про маму. А она выслушала, помолчала и спрашивает: «Ты того-то в експиции свои шастаешь, чтоб чаще от нее подальше-то быть? Думаешь, может, сгинет, пока тебя нет?» Я обалдела. Смотрела на нее во все глаза, а она усмехнулась, погладила меня по голове жалеючи так и говорит: «Чего пугаешься? В этом греха нет. И винить себя не спеши. Когда ноша-то слишком тяжкая, всегда скинуть хочется. Да только сколь Господь отмерил, столь и нести придется». И я поняла, что, наверное, где-то в глубине души именно об этом и думала: чтобы быть далеко, когда с мамой случится что-то страшное, и не спасти ее. И тогда я испугалась сама себя. Ужасно испугалась. Когда вернулась, пошла к известному психологу, заплатила большие деньги и полтора месяца сеанса ждала. Такая очередь. А он, выслушав, стал меня убеждать, что желать ей смерти – это нормально, а потом начал задавать такие вопросы и такое говорить, что создавалось ощущение, будто с меня кожу сдирают. Я встала и ушла с середины сеанса и больше ни к кому не обращалась. Так и не изжила в себе все те детские и подростковые страхи. Хотя, разумеется, понимание и знание, что у меня нет плохой наследственности, в огромной степени меня от них излечило.

– У моего отца есть друг, он очень хороший психолог и психиатр одновременно. Мы обратимся к нему, если ты захочешь, он поможет, – предложил Клим, прижимая ее голову к своему плечу.

Они сидели так молча, Клим тихонько ее раскачивал у себя на коленках, гладил по спине, Полина перебирала пальчиками волосы у него на затылке, они молчали, молчали. И вдруг Поля тихо сказала:

– Такое ощущение, как после страшной грозы с ливнем, словно очистилось что-то внутри и воздух стал прозрачным и вкусным. – Вздохнула и добавила: – Ты прости меня, что я на минуту подумала о тебе плохо. Это неправильно. Только я совсем не знаю, как общаться с мужчинами так близко, не знаю, что для вас значимо, а что ерунда. Может, как раз наличие жены для вас и ерунда, а для меня это сердце и жизнь. У меня пример только папа, а он слишком хороший, чтобы быть настоящим, и ведь он все-таки мой папа.

– Все наживем, Поленька, – тихо ответил ей Клим, продолжая покачивать. – Доверие и понимание. Все наживем.

– Клим, – подняла Полина голову с его плеча, – тебе на работу надо, и мне тоже делом заняться. У меня два заказа, а это труда вообще выше головы.

– Откажись от второго заказа, – тут же начальственно распорядился он, снял ее с колен, пересадил на диван, а сам пошел в кухню.

– Я не могу! – прокричала ему в ответ Полина. – Во-первых, я уже согласилась и начала работать, а во-вторых, мне нужны деньги!

– Мы купим твоей маме все, что требуется, – строго сказал Ставров, возвратившись с кружкой травяного чая в руке.

– Нет, – решительно отказалась Поля. – Ты не должен оплачивать мои долги.

– Как раз наоборот, – настаивал он.

– Почему это? – поинтересовалась девушка с особым видом, даже руки сложила на груди.

– Потому что я твой муж, – спокойно объяснил Клим и сделал хороший глоток из кружки.

– Пока ты муж совсем чужой женщины, – строго отрезала Полинка. – Вот станешь моим мужем, тогда и поговорим!

И, не выдержав серьезности разговора, звонко рассмеялась.

Неделю они прожили вместе, как в романтической сказке. Родители Клима, узнав о новых отношениях, чтобы не дай бог не спугнуть счастье сына, не появились у него в гостях и мам своих не пустили, что-то там напридумав про аллергическую пыльцу каких-то неизвестных растений.

Видимо, не только науке неизвестных.

Полине-то тоже пришлось объявить бабушке о своем сожительстве, на что та сказала: «Слава богу» и благословила. Папа же на это сообщение отреагировал не так радостно, а напрягся и долго расспрашивал, что за мужчина да чем занимается, и требовал дать точный адрес. Маму Полина не поставила в известность.

Оставленные наконец всеми родственниками в покое, Клим с Полиной прожили эти семь дней как в раю… Если, конечно, не считать того, что оба напряженно и очень много работали.

Полинка с таким счастьем и благостью в душе готовила разные блюда для Клима, встречала его с работы, накрывала стол, убирала яркий свет, ставила свечи, и они сидели час за часом и разговаривали обо всем. Вернее, говорила и рассказывала в основном она, а Клим слушал, испытывая нечто настолько нежное и сильное, что порой ощущения переполняли его до пощипывания в глазах.

И простым экспериментальным путем выяснилось, что им уютно молчать вдвоем, потому что на самом деле Полинка, хоть и обладала чудесным голосом и даром рассказчицы, но большую часть времени, так же как и Клим, проводила в молчании. Если она вязала сложный рисунок, то его надо было держать весь в голове, внимательно следить за узором, а порой и считать петли, если вышивала, то нити были настолько тонкими, что приходилось очень внимательно относиться к каждому стежку и требовало особой концентрации. Иногда она включала избранную классическую музыку.

Лишь позволяла себе включить иногда фоном телевизор, когда делала что-то объемное и не такое сложное, как обычно.

Вот так и получилось, что они устраивались в гостиной – Клим в любимом кресле, подставив под ноги пуфик, рисовал эскизы к новой задумке, обдумывал что-то, считал, а Полина на диване с рукоделием в руках.

Не единожды за эту неделю Клим звонил Надежде в Германию, и каждый раз она отговаривалась какой-то новой помехой. В конце концов Ставров решил – хватит! И собрался лететь сам – ну, всем известно про Магомета с его горой и про то, что это нужно Климу и совсем не нужно Наде.

Самолет у него вылетал рано утром. Почти ночью, еще даже не светало, Полина проводила Ставрова. Постояли, пообнимались молча на крыльце, она его перекрестила, поцеловала и благословила в дорогу. И пошла досыпать.

А где-то около двух часов дня кто-то позвонил в калитку. Полина посомневалась, открывать ли, она пока никого здесь не знала, даже с коллективом Клима не познакомилась еще, но звонок настойчиво и громко пиликал, и девушка пошла к воротам.

– Кто там? – спросила осторожно Полина.

– Меня зовут Надежда Ставрова, я жена Клима, – ответил ей спокойный, приятный женский голос.

Полина отперла и распахнула калитку. Женщина была эффектной и выглядела потрясающе! Блестяще! Как-то сразу становилось ясно, что перед вами обеспеченная, благополучная, холеная европейка – прическа, одежда высокого класса, макияж, аксессуары, манера держаться.

Полинка тут же пожалела, что она в домашнем платьице, пусть и от очень известной фирмы, к тому же без макияжа, коса, все по-простому, почти по-деревенски. Хотя, чего там «почти»!

– Но Клим улетел к вам, – отступая в сторону и пропуская гостью, сообщила она.

– Да, я знаю, что он так вам сказал, – холодно улыбнулась женщина и прошла вперед.

Поднялась на веранду, провела рукой по спинке плетеного кресла с задумчивым видом, вошла в дом, осмотрелась в просторной прихожей, прошла без приглашения в гостиную, походила по ней, рассматривая, трогая вещи. Полина следовала по пятам, как прислужница какая за барыней.

– Ну что, вы и есть его очередная любовь? – спросила дама, иронично улыбнувшись, отодвинула и села на стул возле большого стола.

– Давайте позвоним Климу, – предложила Полина и пошла за телефоном в кухню.

– И что вы ему скажете? – усмехнулась гостья (или правильнее: хозяйка дома). – Что я здесь, или спросите, где он? Я именно для этого и пришла, чтобы все вам объяснить.

– Что объяснить? – вернулась из кухни с трубкой в руке Полина. Но так и не набрала номер Клима.

– Сядьте, – отдала приказание Надежда.

Полина приподняла одну бровку, показав мимикой удивление с усмешкой по поводу тона указаний гостьи. Или все-таки хозяйки?

– Пожалуйста, – исправила первоначальную жесткость дама.

Но Полина не села, прислонилась бедром к высокому подлокотнику дивана, скрестила руки на груди и ждала объяснений.

– Ну хорошо, – улыбнулась действительная жена Клима. – Собственно, я пришла сюда только из-за вас. Как бы вам ни казалось все изумительно прекрасно в отношениях со Ставровым, увы, вы не первая и, думаю, не последняя женщина, которой он рассказывает сказочку о злой жене, бросившей его на целых три года и уехавшей в Германию. – Надежда присмотрелась к лицу Полины и удовлетворенно кивнула: – Вижу, что именно это он вам и говорил.

– Ближе к сути, – попросила Поля.

– А мы уже в ней, дорогая, – усмехнулась Надежда. – Ставров рассказывает это женщинам, так же как и то, что я никак не могу и не хочу приехать и дать ему развод. Потом объясняет, что развестись со мной сложно, потому что я гражданка Германии, оформлять расторжение брака надо по обоюдному согласию и сразу в обеих странах. И тянутся эти отговорки и объяснения ровно столько, сколько он увлечен своей новой пассией. Периодически Ставров сбегает от них ко мне, мы прекрасно проводим время вдвоем, затем он возвращается обратно. Он ведь уже сказал вам, что я год не была в России? Ну да, а как же, – кивнула она и снова усмехнулась. – Только Клим забыл сказать, сколько раз за этот год он сам приезжал ко мне и как часто летал все эти годы. Такая тактика: правда, наполовину. Но наш Климушка замечательный мужчина, он уговаривает женщин переехать к нему жить, показывает свой не обустроенный женской рукой дом, предлагает навести в нем уют и стать хозяйкой и даже называет женой. То есть дает женщине полную и уверенную надежду на свои серьезные намерения. Но увы! Через пару-тройку месяцев, бывало, правда, и полгода, – со всей честностью заявила она, сделав подтверждающий жест ладонью, – не буду врать, было и полгода как-то раз, но потом женщина становилась ему неинтересна и он с ней расставался, признаваясь, что оказалось, все это время любил только свою жену и теперь это выяснилось, и мы решили попробовать жить вместе, начать все сначала… И тогда Ставров едет ко мне. Вы, как я понимаю, находитесь в начальной стадии этих отношений, от вас Клим только первый раз сбежал, сказав, что полетел в Германию требовать от меня развода.

Полина молчала. Позы не меняла, стояла, слушала и изо всех сил старалась держать лицо. Чтобы ни одной черточкой, ни одним дрогнувшим мускулом не выдать, как страшная, черная, холодная жуть пробирается в сердце.

– Вы не могли бы принести мне стакан воды? – продолжая холодно улыбаться, попросила жена Ставрова.

– Нет, – ответила Полина, тщательно контролируя свой голос. – Вы здесь хозяйка, идите и налейте сами.

– Ну, по сути верно, по форме хамовато. Впрочем, какая разница.

Надежда грациозно поднялась со стула, проплыла в кухню, чем-то там погремела-пошуршала, вернулась со стаканом воды и уже не садилась. Сделала несколько глотков, внимательно поразглядывала Полину и продолжила словесную экзекуцию:

– Понимаю, как не хочется вам в это верить. Ведь наш Ставров – он такой необыкновенный! Герой, настоящий мужчина, спаситель, великий кузнец, гений, немногословный и сдержанный, честный, порядочный! И если дал обещание, то исполняет его. Все это миф, дорогая! Как много обещаний он дал лично вам, кроме своего коронного «все будет хорошо»? Вижу, что немного, – кивнула она, помолчала и с сочувствием в голосе продолжила: – Понимаю, у вас нет оснований мне верить. Только, когда Клим вернется, посмотрите его загранпаспорт, и увидите, какое количество виз выезда и въезда в Германию там стоит. У меня дома он проводит больше времени, чем здесь. Или спросите его коллег, от них ничего не скроешь, уж они-то знакомы со всеми его бывшими женщинами. Одна из них живет, кстати, в этом поселке. Зовут ее Марина, вы можете спросить и у нее. Проверьте его записные книжки, он ведет такие старые, бумажные, и держит их в тумбочке. Удивитесь, обнаружив там множество женских имен с датами. Это даты длительности их отношений, иногда рядом записаны адреса этих женщин. Впрочем, не стану вас убеждать. Мне хотелось честно предупредить вас, потому что Ставров сказал, что вы совсем молоденькая, и не обманул. Мне просто вас жаль. А поверите ли вы мне или нет, это уже ваше дело. И как поступать – тоже.

Надя поставила стакан на стол, сдержанно кивнула Полине и не спеша направилась к входной двери. Вдруг остановилась перед ней, повернулась и сказала напоследок:

– Кстати, чтобы вы знали: мы никогда не разведемся со Ставровым. Наш брак устраивает нас обоих, как и та свобода, которую мы даем друг другу. Он мой муж и им останется. К тому же, вы же знаете, Клим чертовски хорош в постели, а такими мужчинами не разбрасываются. Прощайте, Полина. Да, Клим сказал мне, как вас зовут. Он вообще много чего мне про вас рассказал.

И она вышла за дверь, процокала каблучками по покрытию дорожки, хлопнула тяжелой калиткой, через несколько секунд послышался звук отъезжающей машины, а Полина все стояла и стояла в той же позе и смотрела в черноту, закрывавшую ей глаза…

– Книжки! – вдруг подскочила она на месте от пришедшей идеи. – Она сказала записные книжки!

И Полина побежала в спальню, рванула с такой силой на себя выдвижной ящик тумбочки, что он выскочил из пазов, рассыпав по ковру все свое содержимое. Не выпуская пустого ящика из руки, Полинка села, не глядя, на край кровати, в ужасе прошептав:

– Господи, что я делаю?! Что я творю?! – Она отбросила ящик, закрыла лицо руками, застонала и принялась раскачиваться из стороны в сторону, повторяя в полном отчаянии: – Что я делаю?!

И вдруг сорвалась с места, подскочила и принялась лихорадочно носиться по дому, собирая какие-то свои вещи, бегом возвращалась в спальню, кидала их на кровать, снова бежала куда-то, притащила сумку и только тут остановилась, вернувшись в разум.

– Спокойно, – призвала она саму себя. – Подумай и только потом делай.

Думать не получалось. Думать совсем не получалось – было очень плохо, больно, словно вырезали что-то изнутри без наркоза, сил никаких не осталось ни терпеть, ни дышать, ни жить.

Но она заставила себя сосредоточиться на конкретном деле – собрать правильные и нужные на первое время вещи. Остальные можно будет и потом забрать. Когда наступит это «потом» и сколько будет длиться это первое время, Поля не знала, а думать так и не получалось.

На автомате сложила самое важное, по сто, наверное, раз перепроверив и по сто раз повторив в голове, что именно из вещей важно не забыть. Обошла весь дом, выключила везде свет, проверила окна-двери, отключила краник на газовой плите, вышла, заперла дверь на замок, положила ключ под кадку с цветком на веранде, а вот от калитки ключ пришлось взять с собой.

«Ну, ничего, – подумала Полина. – Я его Алине отдам, она передаст хозяину». И вспомнив про Алину, набрала ее номер телефона.

– Ну что, модоложенка, как вы там? – как всегда, приподнято бодро поинтересовалась дизайнер.

– Алина, – мертвым, старческим голосом сказала Поля, – я тебя очень попрошу: если меня начнет разыскивать Клим, скажи ему, чтобы он меня не искал и не звонил. Не надо. Я не хочу и не могу. Ты не переживай, заказ сдам в срок и второй тоже. Только не трогайте меня сейчас. А с ним мне больше не надо встречаться.

– Поля! – проорала Алина. – Что случилось?! Что с тобой?!

– Со мной все в порядке, честно, – уверила Полина, подумала и добавила: – Клянусь. Я жива-здорова и свободна. Только ни о чем не спрашивай больше. Я сама объявлюсь.

И нажала отбой. И сразу же раздался звонок. Она посмотрела – Клим Ставров! Подумала, слушая мелодию вызова. Стояла, смотрела и думала. И ответила.

– Привет, Полинка, – улыбался он, она прямо слышала, что улыбается, – как ты там одна?

– Клим, – своим новым мертвым голосом обратилась она к нему, – я все знаю. Мне все объяснили про тебя с твоей женой и другими женщинами. Ты больше мне не звони. И искать не надо. Пожалуйста. Ни из жалости, ни из злости. Пока.

– Поли…

Она нажала отбой. Звонок повторился практически сразу, и Поля отключила телефон. Теперь предстояло самое сложное – добраться до бабушки. А это сначала до станции, потом на электричке до Москвы, потом до другого вокзала и снова на электричке до станции, а там либо на такси, либо пехом.

Нет, поняла Поля, ей такое не осилить. Она где-нибудь по дороге скончается. И тут вспомнила, что на станции стоят местные таксисты, – а если уговорить? Дорого будет, понятно, но если по прямой между шоссе ехать, то и не очень-то далеко выходит, они один раз с Климом смотрели, как от него до бабули лучше проехать на машине, не так уж и много получалось.

Одного таксиста она уговорила. Содрал он, правда, не по-благородному, но ей уже было все равно. Полина всю дорогу прокручивала и прокручивала в голове монолог законной жены Ставрова и каждый раз убеждалась, что та знала, о чем говорит, – и про его «все будет хорошо», и про жену в Германии, не дающую развод, да все, все она знала и правду говорила!!

Поля влетела к перепугавшейся заранее бабуле, обняла ее и не отпускала.

– Что, Полина? Какая беда?! – пугалась еще больше бабушка.

– Я ушла от Клима! Вот какая беда! – призналась Полина и уточнила: – Насовсем ушла! И больше не хочу!

– Он тебя что, обидел, ударил? – отлепила от себя внучку и заглянула ей тревожно в лицо Анна Викторовна.

– Нет, что ты? – поразилась такому предположению Поля.

– А ну-ка, хватит! – встряхнула ее за плечи бабуля. – Прекрати тут драмы устраивать! И меня, старую, до смерти пугать! Садись и рассказывай все по порядку!

Он набирал и набирал ее номер, снова и снова слышал одно и то же про абонента, совершенно недоступного!

Черт! Что там происходит?! Где она? Что за странное заявление?! Что там Поля про жену и каких-то женщин знает?! Бред!

Ставров переоформил билет на более ранний вылет в Москву, потеряв кучу денег и не обратив на это никакого внимания. И за время полета такого уже себе напридумывал из-за страха за Полину – до ее похищения или наезда на нее криминала из-за матери. Ну какая это защита, опер с Петровки? Ну что он против черных риелторов, крышуемых или руководимых кем-нибудь из высоких чинов? Пшик! Да за такую хату сейчас раздавят, и мяукнуть не успеешь, тем более Полинка!

Вперемешку с молитвами Клим жестко думал: если это из-за мамаши, он ее своими руками удавит, возьмет такой грех на душу! Если с Полинкой что-нибудь случится, всех укатает! И Катю, эту мачеху дурную, в первую очередь! Да и папаше святому достанется – бросил девчонку одну разбираться с психичкой и подставлять свою голову, а сам в счастье и благости поживает! Жестко думал, страшно.

Выйдя из самолета, сразу набрал Полинин номер – снова «не абонент». И отчего-то позвонил Алине.

– Что у вас там происходит?! – наехала на него с ходу она.

– Так, быстро скажи, тебе Полина звонила? – отрезал Ставров.

Алина подробно передала, что и как говорила ей Поля и в каком состоянии, по ее мнению, находилась, что лишь добавило уверенности Ставрову, что случилось самое страшное. Из аэропорта он сразу поехал к ней домой – звонил, стучал, но чувствовал, что ее там нет, никого там нет. Он отправился домой к ее маме. Когда Полинка про нее рассказывала, назвала точный адрес, чтобы Клим понял, о каком доме идет речь, Ставров запомнил.

Катенька-то дома как раз оказалась и, открыв дверь, сразу же вошла в роль куртизанки.

– Так, – жестко остановил ее Ставров. – Полина у вас?

– Насколько я знаю, она у вас! – надула обижено губки Катенька.

– На вас последнее время кто-нибудь наезжал из-за квартиры? – вел допрос Клим.

– Да чего на меня наезжать! – все больше злилась она.

– Да, уж на вас-то чего, – задумчиво согласился он. – У вас сейчас есть кавалер, никто поселиться вместе, пожениться не предлагал?

– Нет, я временно свободна, – повела она соблазнительно плечиком.

– Повезло нам, – вздохнул Ставров.

Он еще ее порасспрашивал, заходя с разных сторон, и убедился, что последнее время никакой опасности с этой стороны для Полины вроде как не было. Но это сильно относительно! Имелись же в прошлом люди, которые уже пытались «окучить» данную жилплощадь и обладают информацией о ее настоящих хозяевах. Все может быть!

Черт бы побрал – все что угодно может быть!!

– Дайте телефон и адрес бабушки Полины, – потребовал он.

– Моей мамы? – удивилась Катюша.

– И ее тоже, – махнул рукой Ставров. – Но сначала бабушки Ани.

Так, соображал он, надо добраться в поселок, домой, посмотреть, что там за обстановка, если ее оттуда увели… не будем об этом, взять машину и ехать к ее бабушке. Он помнит куда, они с Полей как-то смотрели по карте.

Потребовав рассказать все, бабуля, оказалось, имела в виду именно все. И Поля говорила и говорила, вспоминая их первую встречу и его приезд на Ивана Купалу в село Красивое и все, что произошло дальше.

Говорила, говорила. Анна Викторовна слушала, задавала уточняющие вопросы, кормила ее под рассказ, поила чаем. А девушка все рассказывала, рассказывала и дошла до сегодняшнего визита мадам Ставровой. И даже не смогла заплакать.

– Вот что я тебе скажу, – выслушав внучку, строгим тоном начала свою ответную наставническую речь бабушка, – я мамашу твою, Катерину, порой готова собственными руками удавить за то, что она с тобой сотворила. Но это так, к слову. Ты подсознательно не доверяешь ни одному мужчине, кроме отца. А ему только потому, что он именно твой отец. И ты ждешь от мужчин обмана и всего самого плохого. Это засело у тебя с детства в подсознании. Но знаешь, дорогая, пусть в тебе это недоверие и сильнее, чем у других, но ведь каждая женщина рискует, доверясь мужчине. Никогда не угадаешь, можно ли это делать или нет. Никогда за сильным чувством влюбленности, любви, увлеченности мужчиной не рассмотришь, можно ли ему доверять, можно ли на него положиться.

– То есть у всех женщин это как рулетка? – поразилась Полинка и посмотрела на бабулю удивленно.

– Не всегда, но в большинстве случаев, – успокоила Анна Викторовна. – Но разговор сейчас не об этом. С двенадцати твоих лет девочки, девушки, женщины что только не вытворяли, пытаясь наказать тебя за слишком большое внимание противоположного пола, и ты прекрасно знаешь, на какие дела они способны. И вдруг выслушиваешь какую-то постороннюю цацу заезжую и веришь всем помоям, что она на тебя выливает, и мало того, даешь сразу же деру! Это что такое, позволь тебя спросить?

– Ну, я же объясняла, что она говорила! – в отчаянии тряхнула руками Полина.

– И что? Лично я не услышала ни одного веского доказательства, – спокойно возразила бабуля. – Что Клим не полетел в Германию? Докажи. Что жил с какими-то женщинами? А почему нет, он нормальный здоровый мужчина, что ему, целибат объявлять, что ли? Ну, жил, и что? Что расстался с ними? Так и слава богу, тебе вот достался. А как расстался и почему, уверена, этой немецкой курице неизвестно. Что есть у него какие-то записи? Есть и должны быть, он же берет заказы и наверняка имеет дело с хозяйками домов и записывает сроки или еще что-то. Да даже если имена бывших любовниц, к тебе это какое имеет отношение? Чтобы ты проверила его паспорт? Ну хорошо, предположим, ты проверишь, возьмешь на себя такую грязь, унизишь, оскорбишь его, и что ты увидишь? Шенгенскую визу? У него клиенты и покупатели и за границей, в том числе и в Германии. И если ты вот так спокойно и без истерики проанализируешь все, что она сказала, то поймешь, что это обычная женская вонючая месть. И ничего более. Желание навредить твоему Ставрову.

– Но она же… – постепенно осознавая аргументы бабули, попыталась что-то еще доказать Поля.

– Что? – строго спросила Анна Викторовна. – Знает твое имя, сама приехала, чтобы предупредить? Ты много помнишь «добрых намерений», которыми руководствовались твои знакомые девочки и женщины? И чем это оборачивалось? И потом, если она так уверена, что Клим расстанется с тобой и всегда будет ее мужем, и это у них такая своеобразная жизнь, чего ей тогда беспокоиться и тащиться в Москву, куда она больше года не ездила, а из Москвы так вообще к вам в село, утруждать себя разговорами с тобой? Сидела бы в своей Германии и спокойно ждала, когда муж расстанется с очередной своей дамочкой. Из чего я делаю вывод, что рассчитана эта атака была именно на такую реакцию недалекой молодой девчонки, что ты сбежишь и порвешь с Климом всякие отношения. А она в полном шоколаде и при так нужном статусе жены.

Бабуля поднялась со стула, подошла к Полине, обняла внучку и прижала ее голову к своему животу, погладила по голове и спине, отстранила, посмотрела сверху вниз и улыбнулась:

– Обычно ты всегда… как ты это там говоришь? – задумалась она и усмехнулась, вспомнив, – «просекаешь», точно: просекаешь такие женские пакостные штучки сразу и безошибочно. Но сейчас ты любишь, совсем не знаешь, как жить с мужчиной и насколько ему можно верить, и боишься верить, поэтому и попалась на эту гнусность.

– Ба, – смотрела на нее страдальческими глазами Полина, – но как, как можно вот так, без всякой оглядки и тени сомнения, зажмурившись верить и ничего не бояться?

– Не знаю, – снова погладила ее бабушка. – Но без этого не будет ни сильной любви, ни семьи настоящей, ни полного счастья. То есть до донышка. – Она наклонилась, поцеловала девушку в макушку, распрямилась и задорно улыбнулась. – Но насколько я могу судить из твоего рассказа об этом Климе, в ближайшие же часы он приедет сюда и найдет тебя здесь.

– Может, ба! – подскочила с места Полина. – И что делать?

– А чего ты хочешь? – хмыкнула бабушка. – Чтобы он тебя нашел и догнал? Или спрятаться и все обдумать?

– Все обдумать! – тут же выбрала второй вариант Полинка и повторила: – Мне надо все-все очень хорошо обдумать.

– В таком случае тебе лучше уехать куда-нибудь и не говорить мне, куда, – посоветовала бабушка и более строгим тоном потребовала: – Но обязательно позвонить утром и доложить, что жива-здорова.

– А почему не говорить? – удивилась Полина.

Бабуля наклонилась поближе к ушку и, довольно улыбаясь, доверительно прошептала:

– Потому что я тебя сдам за милую душу, мне твой Ставров нравится.

– Ба! – возмутилась внучка.

– А что делать, – развела руки бабуля бессильным жестом, продолжая улыбаться. – На войне все средства хороши. А я воюю за счастье моей единственной внучки.

– Ба, но Ставров может оказаться совсем не таким хорошим, как себя позиционирует и ведет, – осторожно напомнила Поля.

– Может, – кивнула Анна Викторовна. – Вполне. Но мы посмотрим, а время покажет. – Бабушка притянула Полину к себе, обняла и посоветовала: – Главное, ты не бойся ничего: не бойся ошибиться и разочароваться, это все равно жизнь, и не бойся доверять, даже если обожжешься. Перестань наконец бояться и просто живи. Жизнь такая короткая, детка, и пролетает мгновенно, а если ее еще и бояться, то и вовсе не заметишь, была ли она у тебя вообще и жила ли ты, или так и просидела в своем хрустальном замке. – Бабушка отстранила Полю от себя и распорядилась строгой барыней: – А теперь мотай отсюда, пока твой принц не прискакал!

Принц не прискакал. Имея собственных таких же двух божьих одуванчиков в лице непростых бабушек со всякого рода болезнями и хлипкими нервами, Ставров решил предварительно позвонить и предупредить о своем визите и его цели.

– Алло? – ответили ему на звонок.

– Здравствуйте, Анна Викторовна, – мягенько обратился он к пожилой женщине. – Меня зовут Клим Ставров, я близкий друг вашей внучки.

– Да, она меня уведомила, что переехала жить к вам, – ответила старушка.

«Полинка была права, – усмехнулся про себя Клим, – бабушка у нее с претензией на аристократизм – «уведомила»!»

– И по какому поводу вы мне звоните, Клим? – выясняла аристократическая бабушка.

– Скажите, пожалуйста, Анна Викторовна, а Полина сейчас у вас? – вкрадчиво поинтересовался Клим.

– Нет, – однозначно отрезала старушка, и Ставров подумал, что придется все-таки ехать, почему-то не сильно поверив этому ее «нет», но после продолжительной паузы бабушка вдруг расширила ответ: – Она была у меня сегодня, но уехала, и я не знаю, где она сейчас. Может, в гостинице, а может, у каких-нибудь друзей. С подругами у нее полный провал, а вот друзей хватает.

– С Полиной все в порядке? – быстро спросил Ставров.

– Физически она здорова, – поясняла пожилая дама строгим тоном. – Она не находится ни под каким… как это у вас говорят? Ах да, «наездом». Вот под ним она не находится и совершенно свободна в своих решениях. Я говорю вам это потому, что от вас она сбежала, насколько я понимаю.

– Сбежала, – подтвердил он и спросил: – Полина рассказала, что произошло?

– Да, рассказала, – призналась бабуля. – Но вам открывать причину ее поспешного побега я не стану. Пусть она сама все объяснит.

– Но она сбежала, – напомнил Клим, как забывчивому больному.

– Ну, рано или поздно объявится, тогда и объяснитесь. Тем более у вас у обоих есть обязательства перед Алиной. Так что объявится, не сомневайтесь, – хмыкнула ушлая старушка. – А вам, Клим, я бы посоветовала отдохнуть и просто дождаться, когда Поленька разберется в себе и выйдет из подполья.

– Но с ней что-то случилось, и я не знаю что! И не знаю, как могу ей помочь, – напомнил напряженным тоном Ставров.

– Уверяю вас, что она не больна и ничего такого ужасного с ней не приключилось, ей просто нужно время, чтобы подумать, – заверила Анна Викторовна и с нажимом добавила: – И поверьте мне, Клим, если я даю слово, ему можно так же верить, как и вашему, убедиться в этом у вас еще представится возможность, когда мы узнаем друг друга поближе.

– Спасибо, – поблагодарил он за уверенность пожилой дамы в возможности продления знакомства и спросил еще раз: – Может, все-таки вы догадываетесь, у кого Поля может сейчас находиться и где?

– Нет, не знаю, я специально запретила ей мне это сообщать, – строго объяснила бабуля.

– Почему? – подивился Ставров.

– Потому, что я бы ее вам сдала, – уверенно заявила Анна Викторовна и попрощалась: – Всего доброго, молодой человек.

И положила трубку. Так, этот фортпост нам не пройти, усмехнулся Ставров и порадовался, что хоть один, пусть пока и условный, союзник в рядах Полиных родственников у него уже есть. Но бабулька еще та – зажигает, судя по всему.

И как бы его сердце и разум ни рвались действовать и куда-нибудь ехать искать Полину, Ставров понял, что, похоже, совет бабушки оказался самым верным – надо ждать, когда она сама объявится. Пусть хотя бы Алине позвонит или бабушке своей, он тогда разыщет Полю.

По-хорошему надо было лечь спать. Два перелета, испуг за Полинку и ее поиски изрядно измотали Ставрова, но спать не получалось. Он извертелся в одинокой кровати, продумывая варианты, что и как могло случиться за несколько часов его отсутствия.

Что? Как? Кто мог Полю здесь обидеть? Что такое внезапно произошло, что заставило ее бежать сломя голову и говорить ему какую-то ерунду про жену и женщин?

Он думал, думал. Вставал, шел на кухню пить воду, возвращался, смотрел на вывороченный ящик тумбочки и не мог понять, зачем Полине это понадобилось и что тут у нее произошло. Собиралась, искала что-то да бросила?

Вопросы, вопросы, вопросы, и так до самого рассвета.

Ставров перевернулся ногами к изголовью кровати и смотрел, как начинающийся рассвет окрашивает в розовые тона причудливый сказочный лес, что создал Клим из металла. И вдруг остановил взгляд на птичке, сидящей на ветке, и сразу вспомнил, как рассматривала в первый раз изголовье Полинка. Как она водила пальчиками по листочкам, веточкам, жучкам, бабочкам и птичкам и сказала тогда:

– Как же это красиво, ты создал чудо, только сделал одну ошибку, – грустно заметила она.

– Какую? – очень заинтересовался Клим.

– Ну, подразумевается, что эта огромная кровать станет семейной, ведь так?

– Так, – подтвердил он.

– Ну вот. А у тебя здесь две разные птички на разных веточках сидят, и обе одинокие, а это неправильно. В семейной спальне предметы должны быть парными, и уж тем более птички, это вообще символ семейного счастья и верности. Они обязательно должны быть парами: самец и самочка. Как жаль, что у тебя не так.

Клим поднялся с кровати. Оделся, собрался и отправился в цеха – делать птичек для изголовья семейной кровати. Должны быть парами.

– Привет, Антоныч! – поздоровался он со сторожем, местным жителем, мужичком под шестьдесят, который трудился у него на производстве, с большим удовольствием сбегая от своей шумной жены.

– О, Клим Иваныч, а что в рань-то такую? – порадовался ему как родному Антоныч и заторопился открывать.

– Да надо одно дело закончить, – ответил туманно Ставров.

– Неугомонный ты талант, Клим Иванович, – покрутил головой в восхищении сторож и живо так спросил: – Ну, с женой-то разобрались или как?

– С какой женой? – не понял вопроса Ставров.

– Ну, как с какой? – удивился, в свою очередь, вопросу Антоныч. – С Надеждой твоей. Или у тебя теперь другая жена какая есть?

– Пока нет, но скоро будет, – рассеянно оповестил Клим и с нажимом переспросил: – А ты что про Надю-то вспомнил, Антоныч?

– Ну, как чего, – снова подивился тот. – Приезжала же давеча. Вчера на такой шикарной машине подкатила, а я как раз с луга шел навстречу, поздоровался. Я ж ее помню, еще с тех времен, когда она сюда приезжала и ты ее с нами знакомил. Но она меня нынче в полный игнор, не поздоровалась, мимо прошла, как и нет меня, пустое место, и в ворота звонить. Вот я и подумал, что мир наводить приехала. Так что, не помирились?

– Подожди, Антоныч, – остановил его Клим, – ты уверен, что это была Надя?

– Абсолютно! – уверил сторож и жестом подтвердил свою уверенность. – Точно она, я ее хорошо помню.

– Так, – констатировал непонятно что Клим и повторил: – Так.

– Ну что, работать будешь?

– Буду, – рассеянно кивнул Ставров и направился в цех.

И пока шел, уже приблизительно представил, что произошло во время его отсутствия. Он сказал Надежде, когда и с какой целью прилетает, и просил встретить. Но она не только не встретила, ее не оказалось ни дома, ни на работе, а там ему сообщили, что у госпожи Ставровой срочное дело и она будет отсутствовать до конца недели. Что за дело и где Надежда сейчас, объяснять отказались, несмотря на то, что Клим ее муж. Телефон этой госпожи наглухо находился вне доступа.

Понятно. Приблизительно Клим представлял, что она могла наговорить Полинке, чтобы та рванула с высокого старта, напуганная до бессознательного состояния.

Клим достал смартфон и набрал номер госпожи Ставровой. На сей раз он был включен и долго повторял длинные гудки. Клим уже подумал, что придется перезванивать, но жена все-таки ответила сонным голосом.

– Ты с ума сошел? Сейчас половина шестого утра, – проворчала она.

– Что ты ей сказала? – холодным, жестким тоном спросил Клим.

– Кому? Ты обалдел, Ставров? – возмутилась Надежда.

– Что ты сказала Полине?

– Вот этой твоей девочке? – уже более бодрым тоном переспросила она. – Почему я должна ей что-то говорить?..

– Наверное, потому, что ты специально для этого прилетела в Москву, – рубил тяжелые фразы Ставров.

– Тогда спроси у нее, раз ты в этом уверен, – усмехнувшись, посоветовала Надя.

– Я спрашиваю у тебя, – повторил он с нажимом, не обещавшим ничего хорошего.

– Ага, значит, девочка от тебя сбежала! – порадовалась мадам.

– Все, Надя! – очень холодно и твердо произнес Ставров и стал вбивать слова четким, холодным тоном: – Ты. Достала. Наплевать и не нужны мне больше никакие подписи и согласия на развод. По фиг! Развели бы нас за месяц, а так разведут за три, автоматически, на третий раз после твоего непоявления в суде. Но своим юристам я сейчас же дам указание начинать судебный процесс в Германии по возврату всех моих средств и вложений, переведенных на покупку недвижимости и машины. Все!

– Подожди, Клим! – запаниковала Надежда. – Зачем ты так? Ну, я приревновала и разозлилась, сгоряча, может, и наговорила твоей этой Полине чего-то лишнего…

– Нет, – перебил ее тем же страшным, холодным тоном Ставров. – Ничего ты сгоряча не делала и не из ревности, а из холодного расчета. Ты поступила продуманно, зная, что меня не будет и я лечу к тебе, прилетела в Россию, приехала в поселок и пришла к Полине. Ты могла мстить мне, разбираться со мной и предъявлять претензии мне. Но специально, расчетливо захотела унизить и оскорбить Полину и вывалила на нее помои лжи и грязи. Меня ты могла трогать сколько угодно. Но ты переступила черту.

– Клим! Подожди! Ну прости меня, пожалуйста! Я это от обиды сделала!! – взмолилась Надя и принялась уговаривать: – Я еще в Москве, сейчас приеду и подпишу все документы, все подпишу!

– Я не хочу тебя ни видеть, ни общаться с тобой. И мне уже не нужны никакие твои подписи. Все. Мои адвокаты сами проведут все судебные процедуры. Думаю, в ближайшее время всю недвижимость арестуют на время судебных разбирательств, советую тебе найти съемное жилье.

– Нет! Нет, ты не можешь так поступить со мной! – кричала она и снова принялась уговаривать: – Ну хочешь, я извинюсь перед твоей Полиной, все объясню и признаюсь во всем. Ну мы же договаривались!

– Я с тобой договаривался только об одном, – тем же страшным тоном говорил Клим, – как только мне понадобится развод, ты его тут же дашь. Ты просила не разводиться, я тебе помог. Ты попросила помочь купить приличное жилье, я помог. Ты попросила престижную машину, я помог. Ты попросила помощи для строительства загородного коттеджа, я снова помог. Я потребовал сдержать слово и дать мне развод, а ты сотворила мерзкую гнусность, оскорбив и облив грязью мою любимую женщину. Кажется, тебе пришло время понять, что за свои поступки придется отвечать.

– Клим!! Ну прости, прости меня!! – умоляла и плакала она. – Ну сглупила, но я все исправлю, обещаю! Я подпишу все-все и отказ от материальных претензий к тебе!

– Ты совсем уж дуру из себя не изображай, все-таки на такой должности работаешь и прекрасно понимаешь, что ты мне предъявить ни черта не можешь. Факт нашего совместного непроживания и фиктивность брака уже сто раз подтвержден и узаконен моими юристами, так как это требовалось для моей работы. А вот перевод определенных денежных средств несколькими траншами и выплаченный мною кредит ими же оформлен по всем правилам, целевыми назначениями через германские банки. Мне даже доказывать ничего не надо, в данный момент я имею долю восемьдесят процентов в твоей квартире в престижном районе и единственный обладаю правом на ее продажу. С твоим строящимся домиком за городом та же ситуация, а машина так и вовсе полностью моя собственность. И все это тебе лучше всех известно. Я даже помнить о твоем существовании не хочу. Ты мне никто, чужой, непорядочный человек. И непонятно, почему этот человек пользуется моими вложениями.

– Я сейчас приеду, и мы все обсудим, Клим! – закричала Надя, понимая, что разговор окончен. – И мы все уладим! Обещаю, обещаю!

– Где ты остановилась? – устало спросил Клим.

– Я у Лизки! – обрадовалась она.

– Я дам твой номер телефона моему адвокату, он назначит тебе встречу, это все, что могу для тебя сделать. И вот еще что, Надя, – предупредил холодно Клим. – Если ты хотя бы тенью появишься на моем горизонте, потерей недвижимости и денег не обойдешься. Все доступно объяснил?

– Да, – четко подтвердила она.

С Аркадием Марковичем, условным начальником его юридической службы, Ставров созвонился, еле дождавшись восьми утра, зная, что именно в это время тот встает. Условным, потому что Аркадий Маркович был известным адвокатом и вел не только дела Ставрова, но и имел других клиентов, а непосредственно юристом у Клима работал молодой, но очень толковый и грамотный человек Федор Добрынин, большая умница. Он-то и вел все основные договора и отслеживал рабочие моменты, но частенько под чутким руководством Аркадия Марковича.

Адвокат невозмутимо выслушал Ставрова, тоже, надо сказать, не нервничающего, спокойно и ровно изложившего суть своей просьбы.

– Машину продать? – уточнил Аркадий Маркович.

– Да, – подтвердил Ставров. – Деньги перевести на мой счет, – и снизошел до пояснения: – Машины быстро обесцениваются, пусть свои понты перед коллегами и мужчинами оплачивает из собственного кармана и сама покупает себе машину такого класса. А что касается недвижимости, мне нужно только судебное постановление о моем пае в процентном содержании, там, по-моему, больше восьмидесяти процентов, и о единоличном праве на продажу. На время судебных процедур выгонять Надежду из квартиры не надо. Пусть живет.

– Вы уверены? – переспросил адвокат.

– Когда получите постановление суда на руки, уведомите ее, чтобы подбирала другое жилье. Дадим ей полгода на устройство и поиск подходящего жилья, потом все продать, ей перевести часть суммы.

Аркадий Маркович встретился с Надей в приличном кафе, в котором любил назначать такие вот деловые встречи, тем более сегодня он не завтракал, а здесь подавали домашнюю выпечку и очень достойный кофе. Адвокат встречался с Надеждой уже не один раз в Германии, когда оформлял денежные вложения Ставрова, и каждый раз поражался, какая она красивая, ухоженная европейская и холодная женщина. И никак не мог даже представить ее в паре с Климом.

– Что он решил? – спросила тревожно мадам Ставрова после того, как подписала бумаги на развод и еще кое-что, специально составленное адвокатом.

– Он не станет продавать недвижимость в Германии прямо сейчас и даст вам возможность спокойно решить жилищный вопрос, но он ее продаст в дальнейшем. Все детали зафиксированы в этом договоре.

– Не думала, что Клим способен быть таким безжалостным, – поделилась открытием Надя.

– Кто? Климент Иванович? – поразился от души Аркадий Маркович. – Это добрейший и разумнейший человек! Великий талант, мастер. Вы знаете, что он бесплатно обучает студентов у себя на производстве и лично содержит двоих талантливых мальчиков-сирот, один из которых поступил и учится в МГУ, а второй в Первом медицинском. И два раза в месяц организовывает и возит гуманитарную помощь в Луганск, сам возит, под обстрелом. Он очень сильный человек и очень волевая, неординарная личность. Просто вы когда-то перепутали и приняли его доброту, щедрость и спокойную уверенность в себе за слабость характера. Непростительная ошибка. Неужели вы думаете, что человек со слабым характером мог бы с нуля создать собственное производство, сделать имя, марку, которую знают и уважают в разных странах?

Адвокат отломал ложечкой и положил в рот кусочек пирога, прожевал с явным удовольствием, запил глотком кофе и посмотрел на задумавшуюся даму.

– Не знаю, какие неприятности вы доставили моему клиенту, – продолжил он речь, – но, как я понял, вы сильно его задели. Ибо, насколько мне известно, Климент Иванович не собирался трогать недвижимость в Германии в ближайшие годы, пока бы вы не заработали себе на достойное жилье. Но вот что я вам скажу, дама: если б вы разозлили любого другого моего клиента, кроме господина Ставрова, то уже к вечеру остались бы без штанов, а утром вас с позором уволили бы, ну, а к вечеру следующего дня депортировали из Германии. И вы не только не увидели бы своих семнадцати процентов с продажи недвижимости, но остались бы еще и должны и благодарили бы бога, что вообще ноги унесли. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Между прочим, это все порядочные деловые люди. Государственные служащие в том числе. А вы говорите – безжалостный. И скажите на милость, с чего он должен делать такие подарки чужому человеку? Я его отговаривал еще тогда от этого шага. Так и знал, что потом обязательно будут проблемы.

– Я ему не чужой человек. Я его жена, – холодно возразила Надежда.

– Да какая жена? – махнул он на нее ручкой. – Абсолютно чужой человек. Вам нужен иной типаж мужчины, уж извините за мою старческую разговорчивость.

Ушлый адвокат, хоть и выступил за сегодня тут за справедливость, чего никогда себе не позволял, но грамотно решил не оповещать барышню, что в ближайшее время она лишится еще и своей шикарной машины, а то от женской мстительности «спортит вещь», что-нибудь сотворив с агрегатом, а автомобиль-то денег больших стоит.

Полина, подумав, решила – а и черт с ним со всем, буду я скитаться по чужим углам и квартирам, и поехала от бабушки прямо к себе домой, к тому же, по зрелом размышлении, если Клим и искал ее, то первым делом здесь. Может, конечно, и еще раз приехать, но она ему не откроет, и все, да и бабуля обещала прикрыть внучку. А ей надо в родной обстановке отдохнуть, подумать…

И не спала всю ночь.

Полина вспоминала все, что у них было с Климом с самой первой встречи, и все прокручивала и прокручивала важные моменты в голове. Как его приняли Устюгов с Костроминым, а они редко ошибаются в людях, и этот рассказ Алины про поездки в Луганск с гуманитарным грузом. Вспомнила великолепный сказочный праздник Ивана Купалы и их с Климом первый поцелуй, и как он тогда почувствовал, понял, что именно надо сказать и как успокоить, когда пригласил к себе, и их первую волшебную ночь. Аварию вспомнила, как Ставров побежал спасать людей из машины, готовой взорваться в любой момент!

И что между ними было и как, и его ласки, поцелуи, нежность и шепот. И его работы! Его великолепные, изумительные работы! И еще их с Климом разговоры и шутки, совпадающий юмор, теплое молчание вдвоем, которое не давит, не ждет и не требует слов и в котором так уютно им обоим.

Нет, Ставров не такой, каким представила его эта женщина! И даже не потому, что постоянно, находясь рядом с Полиной, каждым своим словом и делом доказывал обратное, а просто потому, что это был он – Клим Ставров! Просто потому, что он это он! И все!

И нет у него никакой нужды обманывать женщин и сбегать от них к жене в Германию – зачем, вот скажите? Когда молодой здоровый, мужественный, интересный мужчина, у которого есть свое дело, средства, прекрасный дом, голова на плечах, не пьющий и не имеющий иных зависимостей, кроме великой привязанности к работе, – не просто нарасхват у женщин, а «возьми меня, возьми, я на все согласная!» На любых условиях, да хоть домработницей, хоть кем!

И то, что Ставров до сих пор свободен, считай, великое чудо! Сам Клим утверждает, что женщинам с ним неуютно и скучно: во-первых, он постоянно пропадает в цехах, а когда не работает, то целиком погружен в работу, а во-вторых, самое для них тяжелое – он молчит, думает там что-то свое, а женщинам кажется, что он замышляет нечто плохое, например, как сходить налево от них или как сказать, что пора расстаться.

Женщины вообще не любят молчунов, они их настораживают. И знаете почему? Если мужчина постоянно о чем-то думает, значит, для него его мысли важнее, чем его спутница. А это что? Это, ребята, конкуренция. А женщина должна конкурентку победить. Это святое! И вот начинает мужика доставать вопросами, разговорами, дергает и дергает. А мужик раздражается, потому что его пытаются выдернуть из его мира, – итог понятен.

Полине Клим как-то жаловался, что ему со дня их знакомства приходится все время что-то рассказывать и вообще говорить гораздо больше, чем он привык, и он ужасно от этого устает и терпит только ради нее, и грозится поскорей все-все рассказать и уже замолчать с великой радостью.

Все, что сказала экс-жена Клима, – чушь это все полная! Чушь и мерзкая грязь! И вообще тетка эта германская неприятная, гадкая, хоть и отшлифованная в лучших европейских салонах!

И вообще как она, Полина, могла вот так на дурака ей поверить?! Поверить и сбежать, и наговорить всякого Климу, почему его не спросила, не дождалась, не обсудила это с ним, не потребовала честного ответа, почему сразу обвинила?! Ну и дурочка же она, в конце-то концов, что с ней случилось-то?

И Полина остановилась вдруг, пораженная сделанным открытием, и даже забыла на какое-то время помешивать еду на сковородке.

Она готовила всю ночь самые сложные свои блюда. Всегда так поступала в особо тяжких случаях душевных переживаний или при обдумывании какой-нибудь важной проблемы. Почему? Может, это ее индивидуальная психотерапия такая, а может, психоз, пойди разберись, но заковыристые проблемы обдумать всегда помогало. А эта была не просто заковыристая, это вообще бурелом какой-то, и Поля его лично своими руками наворотила, а не та злая шенгенская мымра!

И Полинка заспешила завершить очередной шедевр и собираться – скорей, скорей!

На сей раз она пошла договариваться с соседом о доставке в не самое близкое Подмосковье. Сосед ее с третьего этажа, Михаил Аркадьевич, шоферил нелегально, так, знакомых-друзей подвезти, кого в аэропорт доставить подешевле, кого на дачу отвезти. Полина выглянула в окно, увидела его машину и побежала вниз. Только нажимая уже звонок, сообразила, что сейчас совсем еще рано, часов ведь восемь утра, наверное. Но дядя Миша открыл и согласился без лишних разговоров доставить «в лучшем виде».

Дома Клима не было – Полина звонила и звонила у калитки, почему-то не став открывать своим ключом, но Клима дома не было, это точно.

И вдруг она подумала, что он в кузнице. Вот как уверенность внутри возникла.

Ну, Полина же готовит, когда ей хреново, почему Клим не может работать, когда у него не все хорошо? Откуда выскочила такая мысль, неизвестно, но выскочила, Полина вскочила обратно в машину и отдала команду, куда ехать.

Только когда машина поднялась на пригорок и остановилась у ворот и пришла пора расплачиваться, девушка сообразила, что даже не подумала оставить у дома свои тяжелые сумки. И как их теперь обратно тащить? Там же кастрюли, контейнеры, лотки и пакеты с едой?

Но все это были мимолетные мысли-бабочки, которые мелькнули и улетели, не тревожа основную мощную мысль – как и что сказать Климу, как объяснить все, и захочет ли он ее объяснений, не разочаровался ли в ней, так легко его предавшей и поверившей наговору грязному?

Она стояла у распахнутых ворот здания, откуда-то из глубины слышался стук молотков и вырывался наружу жар. К Поле подошел незнакомый парень и вежливо спросил:

– Я могу чем-нибудь вам помочь? Вы по какому вопросу?

– Мне нужен Клим Иванович, – сказала Полина и улыбнулась.

Парень тут же расплылся в ответной улыбке и сделал жест рукой, приглашающий внутрь.

– Идите за мной, я вас провожу.

Они прошли через один из цехов, где еще никто не работал, еще через один небольшой цех, где один мужчина делал чеканку на большом металлическом блюде и раздавался звонкий, приятный стук молоточка, миновали еще один пока не работающий цех и вошли в просторное светлое помещение с высокими окнами и отдельными большими дверьми-воротами, сейчас распахнутыми. В глубине помещения находилась большая, как все здесь, печь, а у наковальни боком к входящим стоял Ставров и что-то ковал из раскаленного куска металла.

– Только подождите, пожалуйста, – сказал Поле в самое ухо парень, – мастеру сейчас нельзя мешать, пока он не закончит. Поняли? – отклонился и посмотрел вопросительно.

– Поняла, – кивнула Полина.

И парень ушел. А она стояла и смотрела на Клима Ставрова. Он был одет в старые джинсы, в трикотажную майку с длинными рукавами, сверху – кожаный фартук до колен, а на голове завязана красная бандана. Одной рукой в рукавице Клим держал какую-то оранжевую от накала деталь, а второй ковал ее молотком, быстро и так ловко переворачивая то в одну сторону, то в другую. Ударяя по детали то сильней, то несколько раз осторожнее и медленнее, и еще ловко-ловко, практически незаметно пристукивая молотком по наковальне, словно он музыку играл.

Полина засмотрелась, просто погрузилась вся в это великолепное зрелище – яркие угли в печи, раскаленный металл и работа кузнеца молотком. Клим был словно одно целое с этим миром, с инструментом и болванкой, он жонглировал ими, манипулировал, подчинял своей воле и творил – музыка царила в его кузнице, музыка талантливой ковки!

Он вдруг резким движением сдернул заготовку с наковальни и сунул ее в ведро с водой, стоявшее рядом, она громко зашипела, а над ведром поднялось облако пара. Клим сдернул рукавицу, кинул ее на наковальню и вдруг резко повернулся, словно почувствовал чье-то присутствие.

Они замерли, пораженные, словно не виделись и расстались на много лет и случайно встретились, стояли и смотрели друг на друга.

Не двигались, ничего не говорили – смотрели, словно узнавали заново друг друга.

Полина вдруг сорвалась с места, полетела к Климу и с разбегу кинулась Ставрову на грудь, обняла руками-ногами, а он подхватил ее, прижал к себе, закопался лицом в волосы и вдохнул, втянул в себя полной грудью ее запах.

– Бросила меня, – громким шепотом пенял он ей, – сбежала куда-то, перепугался за тебя ужасно!

– Приезжала твоя жена, – начала объяснять сумбурно Полина.

– Я знаю, – целовал он ее мелкими поцелуями. – Что она тебе сказала такого?

– Грязь всякую. Не буду повторять. Это я ночью поняла, что она наврала все, – нервно, сбивчиво говорила Поля, – я вообще все ночью поняла!

– Ну, что? – нежно целовал он ее и улыбался.

– Нет, сначала я наделала глупостей, а потом уже поняла, – торопилась объяснить девушка. – Эта женщина сказала, что у тебя есть записные книжки, куда ты своих любовниц записываешь и даты жизни с ними, и я как с ума сошла, рванула ящик из твоей тумбочки, а когда все оттуда вывалилось, в себя пришла и ужаснулась, что я делаю?! Это же бред и гадость! Схватила вещи и побежала из дома, прятаться от тебя. А получилось, что от себя спрятаться хотела. Всю ночь думала и поняла, что это я от паники. Представляешь, никогда в жизни не паниковала! Пугалась очень, переживала ужасно. Но даже не знала, что это за чувство такое – паника. А тут ощутила в полной мере и поняла, что разволновалась, потому что тебя не было рядом, понимаешь?

– Пока не очень, – улыбался Клим и терся щекой о ее волосы.

– Ну как же! – все спешила и спешила объяснить Поля. – Я всегда была одна, с папой, конечно, но переживала все одна. Никому не говорила. А когда папа и Ольга уехали, так я совсем одна осталась с маминой проблемой, с беспокойством о бабулином здоровье и со своей жизнью, и за все это одна отвечала. А тут ты нашелся, и я сразу тебе доверилась, переехала к тебе и словно отдала часть проблем, спрятаться за тебя хотела, даже про маму рассказала. И, наверное, немного расслабилась. А тут сначала выяснилось, что ты женат, и я это еле переварила, а стоило тебе уехать, твоя жена пришла и умно так, тонко, как психолог, наговорила гадостей. А я же, получается, нелегально на ее территории оказалась. Она же в этом доме хозяйка, а я любовница. Она такая насалоненная, на миллион, а я Маня Дубинина какая-то из лугов с косой и румянцем. Только лаптей не хватает. И тебя нет рядом. У меня такой приступ паники случился, ужасный просто! И потом, – перешла Полина на жаркий торопливый шепот, – я же совсем-совсем не знаю, как жить с мужчинами, не умею. Я им патологически не доверяю. А тебе доверилась и поверила, очень осторожно, но все же. А тут приходит кто-то и подтверждает все мои страхи про то, что мужчинам нельзя верить и все они жуткие обманщики. Понимаешь? – жарко шептала Полина в ухо Климу.

– Понимаю, – улыбался Клим, не пытаясь остановить поток ее слов.

– Ну вот, – выдохнула она, отчего ему сделалось жарко, – я же про нормальные отношения ничего не знаю. Ну, бабули с дедушками в любви жили, и папа вот с Ольгой, но это же все свои родные, это как бы так и должно быть, а я-то ни с кем не жила и никогда не влюблялась.

– А в меня влюбилась? – прошептал теперь Ставров ей на ухо.

– Нет! – очень серьезно ответила девушка и даже отстранилась от него, чтобы видеть его лицо.

– Нет? – удивился и сразу перестал улыбаться Клим, что-то кольнуло в груди у него.

– Нет, – совершенно серьезно повторила Поля, всмотрелась ему в лицо и объяснила, с неким даже удивлением, что он не понимает: – Я не влюблена в тебя, я тебя люблю, а это совсем другое!

– Да, – веско подтвердил Клим, чувствуя, как скрутило горло, прижал девушку к своему плечу и повторил: – Да, это совсем другое.

– Я всю ночь не спала, – продолжила объяснять Полинка, – все думала, думала и готовила, готовила. Когда нервничаю сильно, всегда что-нибудь готовлю. А тут я не просто нервничала, а извелась вся, обдумывая ситуацию, поэтому приготовила самые сложные и жутко вкусняшные свои блюда. Много всякого. Теперь у нас на несколько дней есть завтрак, обед и ужин, как из изысканного ресторанного меню. И я очень хочу есть и спать и все еще нервничаю, – на одном дыхании проговорила это все Поля.

– Сейчас пойдем есть и спать, – улыбнулся Клим и поцеловал в макушку, – только сначала ты дашь мне слово, что никогда больше, ни при каких обстоятельствах не станешь от меня сбегать.

– Даю! – тут же поклялась она, отклонилась, посмотрела на него и перекрестилась: – Вот те крест! Твердый, как твое железо! Лучше я с тобой поругаюсь, если что.

– Лучше мы вообще не будем ругаться, – уточнил Клим, перехватил ее поудобней и поцеловал в губы.

Ставров прижал Полю к себе еще сильней и целовал свою пропажу, как в омут ухал с русалкой своей колдовской в руках. Ничего не видя и не замечая вокруг. А в створке распахнутых дверей кузницы собирались работники цехов и, довольно улыбаясь и подталкивая многозначительно друг друга локтями, смотрели, как, позабыв обо всем на свете, самозабвенно целуется их сдержанный начальник и великий мастер, первый раз на людях проявляя свои сильные чувства.

Оказалось, что дядя Миша замечательный не уехал, а ждал Полю на всякий случай и, довольный, довез их до дома. И Полина выставляла перед Климом на стол чудесные яства и рассказывала, из чего сделано каждое. Они решили остановиться на рыбной солянке, изготовленной на двойном бульоне из белуги. Почти с благоговением убрали все остальное аккуратно в холодильник, подогрели и поели. Клим стонал от наслаждения и все крутил головой от восхищения и удивления…

А дойдя до спальни, легли на кровать и даже поцеловаться не успели – только обнялись и сразу заснули.

Алина позвонила, когда мама вдевала запонки в белоснежную накрахмаленную рубашку Клима. Он дотянулся свободной рукой до стола, не мешая маме, ответил и сразу же попал на фонтан громкого перепуга:

– Клим!! С Полиной точно что-то случилось!!

– Подожди! – спокойно распорядился он и показал маме, чтобы она его освободила, отходя на середину комнаты, когда она его отпустила, успев-таки вдеть вторую запонку. – Почему ты так решила?

– Она пошла в салон делать прическу и должна была вернуться оттуда два часа назад! – принялась, как из пулемета, громко и нервно объяснять Алина. – Телефон у нее не абонент наглухо, и где она, неизвестно, а уже пора выезжать в загс!

– Ты в салон этот звонила? – спросил Ставров, чувствуя, как заколотилось сердце в груди.

– Звонила, а как же! – шумела она. – Но там отвечают, что такой клиентки нет!! Спрашиваю: а была? Отвечает дура какая-то: не знаю, я только что приняла смену! Говорю: узнайте у кого-нибудь. А она отвечает, что директор ушла на обед вместе с девочками из первой смены. Вернутся, тогда и звоните. А сколько они обедать будут, неизвестно! Клим, с ней точно что-то случилось!

– Так, Алина, перестань паниковать. Разберемся. Ты адрес того салона знаешь? – спросил он, сразу же сконцентрировавшись, собравшись и цыкнув мысленно на баловство сердечное.

– Знаю. Тут на визитке написан.

– Диктуй.

– Ты что, туда поедешь? – продиктовав адрес, спросила она удивленно, больше по поводу того, что сама до этого не додумалась.

– Да, – коротко ответил Клим и распорядился: – Никуда не уходи, жди моего звонка.

– Хорошо, – отрапортовала о готовности Алина.

– Что случилось? – с тревогой спросил, подойдя, отец.

– Полинка куда-то запропастилась, – пояснил Ставров, надевая пиджак. – Поеду искать.

– О господи! – тут же испугалась мама.

– Лен, ну погоди, ты чего сразу, – успокаивающе приобнял ее за плечи Иван Матвеевич.

– Клим, а может, она сбежала? – предположила Елена Александровна.

– Мам, ну ты о чем? – попенял ей сын. – Ты что, Полину, что ли, не знаешь?

Полину Елена Александровна знала, и с первой же встречи вся их семья влюбилась в нее совершенно и безоговорочно. И она, и обе бабушки ходили в церковь и ставили свечки за ее здравие и Николаю Чудотворцу, за то что послал им такое счастье – эту девочку их сыну. И боялись сглазить. Вот, может, и сглазили?

– И потом, она никогда от меня не сбежит, – усмехнулся Ставров.

– Почему ты так уверен? – мягко спросил отец.

– Она мне железное слово дала, – улыбнулся Клим.

– Ну, мало ли, – развил эту версию Иван Матвеевич, – девушки перед свадьбой сильно нервничают, может, запаниковала? Что, не отвечает? – видя, как Клим второй раз подряд набирает ее номер, начал нервничать и он.

– Не абонент, – вздохнув, убрал в карман брюк смартфон Ставров и, направляясь в коридор, пояснил по ходу поспешившим за ним родителям: – Паника у нее была один-единственный раз в жизни, потому что меня не оказалось рядом. А телефон у нее не абонент, потому что разрядился. За этим слежу я, Полинка постоянно забывает. Я же говорил, – уже обувшись, возмутился Ставров очередной раз. – На кой эти глупые условности! Зачем и кому вообще надо было, чтоб она у себя там ночевала, а я у вас тут! На фига вообще вот это порознь! – И Клим подкрепил возмущение жестами рук.

Родители переглянулись и собрались было что-то ответить сыну, но в этот момент у него зазвонил сотовый. Клим достал, глянул на определитель – незнакомый номер, – сердце ухнуло вниз и пропустило удар.

– Да, – жестко ответил Ставров.

– Клим! Это я! – раздался голосок Полинки.

– Ты где? – ровным тоном спросил он, чувствуя, как сердце вернулось назад, а ноги обдало минутной слабостью.

– Я в больнице, – сказала она и тут же заторопилась успокаивать: – Но ничего страшного, и вообще ничего! Я сюда случайно попала. Честное слово! Телефон разрядился, а меня не выпускали из смотровой приемной и не разрешали звонить, пока не сделают анализы, а теперь выяснилось, что со мной все нормально и в порядке, и я взяла телефон у молодого человека.

– В какой ты больнице? – строго спросил Клим, а Елена Александровна тихо охнула и прижала пальцы к губам. – Я сейчас приеду.

– Не надо приезжать, Клим! – снова торопилась объяснить Поля. – Это тебе далеко, и мы опоздаем! Я уже такси вызвала и приеду прямо в загс. Ты позвони Алине, скажи, чтобы она брала платье, туфли и все аксессуары и ехала туда, и вообще всем дай команду ехать в загс. Там есть комната невесты, я в ней и переоденусь!

– Полин, – спокойным, ровным тоном остановил Клим словесный поток, – что с тобой случилось и почему ты оказалась в больнице?

– Я тебе все расскажу, но потом! Все получилось очень глупо и случайно, но я, честное слово, в полном порядке и ничем не больна! – и весело спросила: – Жениться-то поедем?

– Поедем, – вздохнул он.

– Что с ней? – перепуганно спросила мама.

– Уверяет, что все в полном порядке и это случайность, – пожал плечами Клим и усмехнулся: – Ладно, давайте-ка всем трубите по коням, поедем жениться, как говорит моя невеста.

Полина вертелась, никак не могла стоять спокойно на месте и все спрашивала, не приехал ли Клим. Алина пыхтела, пытаясь закрепить на голове невесты фату специальными цветами и ужасно ворчала.

– Какая больница?! Как ты вообще там очутилась? Почему не признаешься? Да стой ты спокойно, и так как в поезде собираемся: хватай баул, вокзал отходит! Макияж нормальный не сделали! Хорошо хоть платье подогнали вчера полностью!

– Да такая глупость случилась, я ж тебе в сотый раз говорю! – нервничала ужасно Полина. – И отпусти ты меня уже! Я, честное слово, вся уже абсолютная красавица благодаря тебе! А там, наверное, Клим приехал!

– О боже! – подняла глаза и руки к небу Алина, резко опустила и принялась ворчать дальше: – Это не свадьба, это балаган какой-то! Одна в больницу попала, одевай ее теперь, как на пожар в общей комнате, а она еще и скачет, как укушенная блохой! Второй не подъехал! И вообще нарушили все правила! Теперь уже никто никого не выкупает, за невесту не борется, она сама к жениху сейчас белой лебедью да на грудь кинется! Да не скачи ты! – попеняла Алина. – Он позвонит, когда они подъедут!

И тут же зазвонил ее телефон.

– Ну, вот и твой Клим, – посмотрев на экран, объявила Алина. – Да? Вы где? В загс заходите. Хорошо.

А Полина уже подхватила подол длинного платья и побежала в общий зал искать своего Ставрова.

– О господи! – глядя на такое безобразие, снова возвела глаза в небо Алина. – Балаган, а не порядочная солидная свадьба! – И усмехнулась: – И что они еще там вдвоем наделают!

Полина пробиралась сквозь группы брачующихся и сопровождающих их гостей и высматривала впереди Клима, а он шел ей навстречу, уже заметив ее среди людей. И наконец-то они добрались друг до друга, она кинулась к нему, а он оторвал ее от пола, прижал к себе, и Полина заторопилась высказать свое возмущение:

– Это черт-те что, Клим! Зачем эта вся ерунда нужна была, чтобы ты у себя, я у себя и не видеться! У меня телефон разрядился и вообще все неуютно так без тебя и идиотски получается! И кому это нужно? – А он прижимал ее к себе и улыбался.

А потом перехватил под мышки, приподнял, отстранил от себя, чтобы их глаза находились на одном уровне, и строго спросил:

– Что с тобой случилось? Как ты оказалась в больнице? И что за диагноз тебе поставили?

– Я тебе все-все расскажу! – пообещала Поля и быстро чмокнула Клима в губы. – Только наша очередь жениться, слышал, нас уже позвали! – и снова чмокнула его в губы. Улыбнулась весело и уверила: – Ничего страшного, честное слово!

– Ну, идем, – вздохнул недовольно он и поставил ее на пол.

Их имена-фамилии повторили призывно еще раз, а группа поддержки уже стояла в полном сборе у распахнутых дверей в брачную кузницу и нервно оглядывалась в поисках брачующихся.

Они явились и под звуки торжественного марша вошли в зал.

– Ты ничего не сказал о моем наряде и как я выгляжу, – прошептала Полина, пока они шли.

– Великолепно, – прошептал Клим в ответ. – Самая красивая русалка на свете!

– Самая удачливая в таком случае, – хмыкнула Полинка, когда они остановились перед столом. – Русалкам крайне редко везет выйти замуж, так же, как человеку найти цветок папоротника.

– Дорогие брачующиеся! – начала торжественную речь солидная дама-регистраторша, раскрыв большую красную папку с текстом. – Родные, близкие и друзья, пришедшие поддержать и поздравить вас! В этот знаменательный день…

Клим посмотрел на Полину и заметил, что она побледнела, румянец еле-еле розовел на щечках.

– Поля, – строгим шепотом спросил он, стараясь не перебить женщину, – тебе плохо? Что сказали врачи?

– Мне не плохо, – прошептала она в ответ, – я тебе потом расскажу.

– Да ты побледнела вся, какое потом! – возмутился придушенным голосом Ставров.

– Я просто переволновалась, – уверяла она его, повышая уровень шепота, и даже сжала пальчиками его руку.

– Так! – грозно остановила их перепалку ведущая. – Молодые, вы что, передумали жениться?

– Нет!! – дружно возразили они.

– В таком случае не мешайте вести церемонию!

– А нельзя ее как-нибудь скорее вести? – поинтересовалась неугомонная невеста.

– Быстрее?! – грозно переспросила женщина.

– М-м-да! – кивнула Полина, скривив извинительную рожицу.

Оскорбленная регистраторша резко распахнула папку, так, что зашуршали потревоженные в ней листы, и громко, звучно, как на кафедре в церкви батюшка хорошо поставленным голосом спрашивает: не хочет ли этот грешник попасть в ад за свои злодеяния, спросила:

– Климент Иванович Ставров, желаете ли вы взять в жены Полину Андреевну Юдину? – и прямо-таки сверкнула взглядом священного гнева.

– Да! – четко ответил Клим.

– А вы, – сделала паузу-ударение перед именем женщина, добавив грозности во взоре, – Полина Андреевна Юдина, желаете взять в мужья Климента Ивановича Ставрова?

– О да! – подтвердила Полинка и вдобавок кивнула головой.

– Тогда закрепите данное согласие подписями! – потребовала разгневанная Фемида и щелкнула по документу на столе указкой, показывая, где надо поставить подписи.

Далее процедура проходила в таком же возмущении королевы загса и была быстро завершена окончательным коротким поцелуем молодоженов, после чего Фемида спросила язвительно у Полины:

– Это было достаточно быстро для вас?

– О да, большое спасибо! – ответила та и улыбнулась ей своей бесподобной очаровательной улыбкой.

И, о чудо! Грозная дама разулыбалась в ответ и вдруг задорно спросила невесту:

– Боялись, что сбежит?

– Нет, – призналась Полинка, – боялась, что меня вырвет на ваш прекрасный пол, потому что мне срочно нужно на воздух!

При этих ее словах Клим, принимавший поздравления родных за двоих и заодно слушавший краем уха их разговор, подхватил свою теперь уже жену на руки и быстро направился к выходу из зала.

И так прошел через толпу в общем зале, расступающуюся перед их процессией до самого выхода на улицу, к ожидавшим машинам.

– Там ужасно душно, честное слово! – заговаривала Полина Климу зубы, когда он поставил ее перед машиной на асфальт.

Родным наконец представилась возможность поздравить молодоженов. А Полина получила небольшую отсрочку допроса и, принимая цветы, поцелуи и поздравления, все поглядывала, улыбаясь, на грозного и недовольного теперь уже мужа.

– Улыбайся, а то все подумают, что тебя принудили жениться и ты не рад такой участи, – шепнула ему на ухо она и рассмеялась. – Тем более нас снимают на камеру!

А Клим никак не мог расслабиться и радоваться, как все. Он даже не особо заметил саму церемонию и где-то на периферийном сознании отдавал себе отчет, что только что стал мужем этой прекрасной девушки. Больше всего его интересовало, как она очутилась в больнице и что, черт возьми, в конце концов с ней случилось!

О чем он совсем уж сурово потребовал от нее ответа, как только сел рядом на заднее сиденье машины и они отъехали от загса.

– Как ты попала в больницу?

– Меня стошнило в салоне красоты, – сразу же призналась Полина с видом готового к сотрудничеству пойманного шпиона и поспешила все разъяснить: – Понимаешь, я в салон хожу для ухода за волосами: немного постричь, освежить, всякие процедуры, и только несколько раз делала укладку на какие-то особые мероприятия. А тут на меня столько лака вылили, что меня резко затошнило, а потом я потеряла сознание.

– Что? – напрягся в момент Ставров.

– Ну, уже собралась уходить и тут вдруг потеряла сознание. В салоне так перепугались, что вызвали «Скорую». Ну, а она прямо показательно, как на проверке министерства здравоохранения, приехала буквально через несколько минут, я еще и в себя прийти не успела, они меня и забрали. А я в машине в себя пришла и давай уговаривать, чтобы отпустили, объяснять, что у меня свадьба. Но они вообразили, будто у меня отравление, и сдали в больницу. А там у меня взяли кучу всяких анализов и не разрешили вставать и выходить, я лежала и ждала. Ну вот. А когда анализы были готовы, выяснилось, что абсолютно здорова, и меня отпустили.

– Поленька, абсолютно здоровые люди не падают в обморок, – твердо заявил Клим и объявил вдруг: – Сейчас мы поедем в клинику к отцу, и там тебя нормально обследуют.

– Не надо меня обследовать, – рассмеялась Поля. – Уже все наобследовали что надо! Я не больна, я беременна. Понимаешь?

– Пока не очень, – тормознул осознанием Ставров и уточнил: – В том смысле, что ты ждешь ребенка?

– Вот именно! – засмеялась Полина. Взяла с сиденья свою сумку, порылась в ней и достала снимки. – Мне даже УЗИ сделали и на них показали, где там маленький. Смотри! Ему уже восемь недель. Вот он совсем малипусечка. Видишь?

– Вот это он? Обалдеть! – охарактеризовал состояние своих переживаний Ставров. – То есть мы ждем ребенка?

– Еще как ждем! – рассмеялась Полина.

В кафе, где они праздновали сегодня свадьбу, собрались только самые близкие. Родители Клима и обе его бабушки, Андрей Олегович с Ольгой и обе бабушки Полины, Алина и Петр Петрович, Аркадий Владимирович с семьей, прилетевшие из Питера, и Костромин с женой.

Это было как бы предварительное празднование первой официальной части. Завтра утром состоится венчание в сельской церкви, а потом гулянье и проведение свадебного обряда по старинным русским традициям, которое уже второй день готовят Устюгов с семьей и Полинины друзья из Красивого, а помогают им женщины из села, там уж примут участие и весь коллектив Клима со своими семьями, кое-кто из соседей, и приедут друзья Клима Никита с семьей и семья Сергея, который в Луганске в ополчении, и кое-кто еще.

Вот какой решили грандиозный праздник закатить для Полины и Клима их друзья и родственники. Столы во дворе уже сколотили и приготовили, благо погода порадовала и после первых холодных недель сентября снова потеплело и пришло бабье лето.

Но все это будет завтра – и веселый, заводной русский праздник, где невесту с женихом трижды обведут караваем, а невестушку накрывают с головой покровом и срывают его за праздничным столом. Да с приговором, чтобы скинуть да отвести все горести-напасти, хвори да лихолетья в семье. И запоют сначала грустную «отдавальную», а потом и развеселую «семейную» песни. И столы будут ломиться от простых старинных замечательных блюд, но не будет практически алкоголя. Только для тех, кто без него не понимает праздника. А так на Руси на свадьбах не пили.

Дело в том, что песни праздничные поют на диафрагме или горловым пением и они своими вибрациями и насыщением крови вызывают состояние легкой эйфории, близкое по ощущениям к легкому алкогольному опьянению, это совсем недавно выяснили ученые, а хороводные танцы лишь добавляют веселья. Не говоря уж про гораздо более позднюю кадриль – уж там девчонки отрывались, постукивая пятками!

Вот так веселились славяне, не нуждаясь в стимуляторах. Умея с помощью разных техник и дыхания вызывать в себе состояние веселья и радости и управлять своими энергиями. Правда-правда, такие у нас предки были!

Но это так, совсем небольшой экскурс в историю, который провела накануне их отъезда в Москву Ставрову Полина, когда уж начались первые приготовления к торжеству.

А сейчас, после нескольких тостов, замечательных пожеланий, поздравлений и трех с энтузиазмом исполненных ими пожеланий «горько», она зашептала на ухо Климу:

– Поехали домой, а?

– Тебе плохо? – тут же насторожился он.

– Нет. Но я устала и очень хочу слинять. Как по-твоему, это совсем неудобно или ну и ладно?

– Ближе к «ну и ладно», – усмехнулся Ставров, поцеловал жену в лоб и поднялся со своего места, прихватив в руку бокал для полноты картины, и двинул тост: – Сегодня здесь собрались самые близкие и родные наши с Полиной люди, поэтому уверен, что вы нас поймете. Моя жена, – он улыбнулся ей и снова повернулся к гостям, – и я благодарим вас за поддержку и за то, что для вас это такой же значимый и радостный день и большой праздник, как и для нас с Полей. Но он оказался для нас неожиданно еще и очень непростым, поэтому мы хотели бы покинуть вас, что, уверен, не помешает вам замечательно провести время и отметить нашу свадьбу.

– Пусть едут! – махнула рукой Евдокия Антоновна и спросила подтверждения у остальных бабушек с обеих сторон: – Правда, девочки? Их дело молодое, что им сидеть да есть и на нас смотреть, у них есть дела и поважнее, а мы и потанцуем, споем и выпьем.

– Езжайте, – махнула рукой Анна Викторовна.

Пока общее собрание не передумало, Ставров подхватил Полину под локоть и оперативненько повел на выход.

– Хочу есть, – призналась Полинка, когда они сели в машину и шофер плавно начал выезжать со стоянки у кафе.

– А что ты делала за столом? – усмехнулся Клим.

– Ждала, когда мы умотаем, – и, вздохнув, покаялась: – Я приготовила кулебяку с курицей и кролика с розмарином и чесноком в сметанном соусе и еще кое-что.

– Та-ак, – протянул Ставров, усмехнувшись. – Значит, ночь не спала…

– Только половину, – внесла поправку Поля.

– …ходила в магазин одна поздно, – продолжил перечислять ее прегрешения Клим.

– И не очень-то и поздно было, около одиннадцати, к тому же он рядом совсем с домом!

– …и тащила оттуда тяжелые пакеты.

– Не такие уж и тяжелые.

– …беременная, – закончил обвинительную речь муж.

– Ну, я же тогда не знала, что в таком положении. Подозревала, но не знала точно. И вообще я же не просто так нервничала! Вот если бы ты был рядом, я бы не нервничала.

– Теперь буду, – прижал он к себе жену.

Когда, наевшись вкуснейшего нежного кролика с подливой, они улеглись в кровать, Клим прижал жену к своему боку и усмехнулся:

– Знаешь, когда один раз, то это случайность и так получилось, но когда дважды, то это уже тенденция. Вот уже второй раз мы наедаемся твоих шедевров «от нервов» и заваливаемся спать.

– Вот и хорошо, – сонно ответила она.

Придвинулась еще ближе, положила свою руку сверху его, переплела с ним пальцы и мгновенно заснула. Ставров усмехнулся, поцеловал ее в макушку и через пару минут заснул.

Не бывает идеальных браков.

Не бывает так, что встретились две половинки и сразу счастливый идеальный брак. Не-а!

Почему все сказки и замечательные романы заканчиваются свадьбами? А потому что сразу за ними начинается труд. Каждодневный труд создания, творения семьи. Очень непростой, потому как это не цветочки в поле собирать, а постоянные компромиссы, уступки и умение отстаивать какие-то свои очень важные житейские позиции, и терпение бесконечное! Не надо обольщаться и думать, что только женское терпение – барышни у нас тоже такие частенько бывают, что мужикам достается не меньше.

Счастливая семья – это то, что ткется, строится годами, когда люди прорастают друг в друга привычками, жизнями, корнями, сосудами, венозной системой, становясь одним живым организмом. Одним дыханием. И оттого заботливая природа и дает первые год-два сильное сексуальное влечение и обостренную любовь, чтобы легче было прощать и принимать привычки партнера, его особенности и недостатки, и умение не бороться с ними, а привыкать к ним, потому что это тоже часть человека, которого ты любишь.

Семья – это живой, меняющийся организм, требующий постоянного ухода, и в результате получается такой союз, в котором оба чувствуют себя счастливыми, защищенными, любимыми.

И уже когда каждое утро начинает искать свои очки один, второй берет их с тумбочки у кровати и, усмехаясь, несет ему. Каждое утро! И кто-то из них смешно посапывает во сне, а второй не раздражается, а умиляется, один любит, чтобы туалетная бумага стояла на бачке унитаза, а не висела на держателе, а другой не раздражается, просто ставит ему на бачок этот рулон.

И таких компромиссов тысячи, миллионы, и они соединяются, переплетаются и создают ткань семейного счастья каждой отдельной семьи, где оба заботятся друг о друге и стараются сделать что-то приятное своему партнеру. И уже все! Друг без друга семья, как разрубленное пополам тело!

Потому что он привык просыпаться утром и тискать ее немножко шутливо, а если есть время, то и быстрой любовью заняться, а потом завтрак и она ставит ему на стол тарелку, а рядом вилку, ложку и кружку. И день начался правильно, и все у него получается хорошо сегодня! Но если она уехала – там не знаю: к маме, в санаторий, к подруге за город – и он просыпается, а ее нет рядом, уже стресс, и какая бы замечательная домработница, или повзрослевшая дочь, или сам он не поставили бы ему ту же тарелку, не положили бы ложку-вилку и чашку, как любимая жена – все-равно это уже не то! Не то! И яйцо правильно умеет варить только она, и подавать его правильной температуры! А без нее день не задался и все наперекосяк!

Вот это семья!

Или когда жена приболела, или они утром чего-то поспорили и не договорились. И он думает целый день об этом, ему хочется помириться и вообще сделать ей что-то приятное, он заходит после работы в книжный магазин, покупает для нее новую книгу ее любимой Татьяны Алюшиной. Приносит и вручает, она смотрит на него глазами, полными радости, благодарности и любви. И вот ради одного такого взгляда мужчина готов обежать все книжные магазины Москвы.

Вот это семья!

Или самый насущный вопрос всех женщин: разбросанные мужские носки! О да, та еще задачка!

Девочки, не боритесь с этим! Ибо! Все довольно просто и, как ни странно, основано на банальных природных инстинктах мужчин.

А потому что, когда мужчина надевает носки утром – это самые лучшие его друзья, такие чистенькие, удобные, заботливые, приятные ноге! Но вечером, когда он возвращается домой, носки становятся его врагами – потому что ноги устали за целый день в туфлях и, может, потели, резинки надавили. И приходя в свою берлогу, в свое убежище, где мужчина чувствует себя в полной безопасности, только здесь он может позволить себе абсолютно расслабиться и первым делом избавляется от этих врагов! Повергает их в пыль и презрение! Эти поверженные враги не достойны такой чести, как быть отнесенными в корзину для грязного белья.

Девочки! Даже и не пытайтесь переучивать мужей! Бесполезняк! В крайнем случае, чтобы не ругаться с вами каждый раз, мужчина станет забрасывать носки туда, где они не попадаются вам на глаза и вы имеете реальную возможность при уборке выгребать их пачками из-под кровати.

Если женщина не раздражается безмерно, а, посмеиваясь этой самцовости, спокойно уберет носки сама, то у этой семьи есть реальный шанс стать по-настоящему счастливой.

И как ни парадоксально, но вот из таких нюансов, мелочей, дурных привычек, умения прощать и принимать человека и создаются настоящие счастливые семьи. А еще из общих воспоминаний и переживаний. Из трудностей и радостей, что пережили вместе, из выросших детей и их историй, из несчастных случаев и больших побед. Из того, что каждый готов сделать ради другого, из большой заботы друг о друге, каждодневной и порой незаметной, и из того, что только вместе семья чувствует себя целой.

Увы, никак по-другому. Но тот, кто это имеет, скажет вам, что это такое глубокое, истинное, самое настоящее счастье, и не соврет.

Полина и Клим только начали ткать полотно этого семейного счастья. Но уже переплетаются, соединяются их судьбы, жизни, характеры и стили. И вот уже в высокой чеканной вазе к прекрасным металлическим розам добавились вязанные шелком лилии и мелкие цветочки, создав удивительную, но очень гармоничную композицию.

А на любимом кресле Ставрова появилась небольшая вышитая подушечка, которая оказалась вот как раз то, чего ему и не хватало, – потому что подушка уютно-правильно ложится ему под спину, когда он работает, положив ноги на пуфик. А на спинке дивана теперь всегда лежит большой, теплый, мягкий плед, и парочка поменьше на креслах.

А в кухне появились глиняная посуда и какие-то детали, штучки и небольшие горшочки с цветами и травами на подоконнике. Кухня преобразилась и стала живой, настоящей, и потеплело в доме, и печь ожила, потому что в ней стали готовить. И запахло сдобой, печеньем, ванилью и мятой, а порой добрыми щами и солянкой, пирогами и, главное, – радостью. А на великолепных кованых стульях у обеденного стола появились подушечки и мягкие спинки на завязках. А на изголовье их кровати вспорхнули еще две птички, и теперь там две любящие пары – задышал дом, наполняясь иной, теплой жизнью…

Пусть наши герои спят. Не будем их тревожить.

Им только предстоит создать свою счастливую семью. Они уже переплетаются, гармонично дополняя таланты, жизни и привычки друг друга.

И Клим Ставров заряжает для Полины смартфон, потому что она постоянно об этом забывает.