home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Лабиринт историй

С первой девушкой Реджинальда, Еленой, я встречаюсь у памятника в Екатерининском саду, здесь же у меня назначена и другая встреча с американским художником Эдди и другой девушкой, Аллой, я им должна переводить. Я прибегаю, как всегда, чуть позже, Елены нет, она опаздывает еще больше моего, я различаю ее, уже сидя за столиком уличного кафе, переводя разговор Эдди и Аллы, одновременно высматривая Елену через уже зазеленевшие деревья и, увидев ее, извиняюсь, вскакиваю со стула, подбегаю к ней, уже собравшейся уходить, отдаю ей письмо и фото Реджинальда, и также бегом возвращаюсь к своему столику, где из-за моего отсутствия прерывается с трудом налаженная ниточка общения. Эдди и Алла с облегчением вздыхают и оживляются, когда я возвращаюсь, и по этому оживлению я понимаю, что, скорей всего, у них ничего не получится, и, действительно, их разговор с трудом дотягивает до часа, и они расходятся, не назначив следующей встречи.

Я только раз еще встречаюсь с Эдди, он отдает мне деньги за переводы, мы сидим в бистро на канале, он говорит, что его бизнес по сдаче квартир внаем там, в Америке, дает ему возможность безбедно рисовать и путешествовать, когда и куда захочет, и он с гордостью рассказывает, как однажды спас из сельскохозяйственного плена на Кипре одну мало знакомую русскую. Что касается Аллы, история нашего знакомства длинная, и до Эдди к ней приезжали два пожилых американца, обоим она писала длинные письма, и обоих отвергла при личной встрече, мотивируя тем, что они старые. Через год после Эдди ей начинает писать еще один человек, молодой доктор из Калифорнии, и она, вроде, с готовностью ему отвечает, но когда доктор приезжает, результат аналогичен. Похоже, Алла у нас в агентстве лишь потому, что теоретически понимает, что ей нужно замуж и детей, а на самом деле, навсегда погружена в мир собственных фантазий.

Я не очень хорошо понимаю, почему я рекомендую Реджинальду именно Елену: возможно, мне нравится ее фамилия, такая фамилия была у коллеги моего покойного отца, и он часто произносил ее во времена моего детства, рассказывая нам с мамой о работе. Потом, правда, оказывается, что фамилия у Елены от ее бывшего мужа, и никакого отношения к коллеге моего отца тот тоже не имеет, но мне нравится манера Елены отвечать на вопросы не сразу, но, подумав, выдержав не слишком длинную, и не слишком короткую, а как раз такую, как надо, паузу, из-за этой паузы она кажется мне человеком сложившимся, со своими взглядами на жизнь, она любознательна, задает мне не относящиеся к делу вопросы об агентстве и об Америке вообще, она работает главным бухгалтером и учится в институте, и, мне кажется, серьезный и ответственный Реджинальд и в точности такая же Елена будут прекрасно ладить друг с другом. Но Елена внезапно уезжает в командировку, а после возвращения ее интерес пропадает напрочь, и любознательности как не бывало, а вскоре она звонит и сообщает, что передумала отвечать, и, вообще, не хочет больше участвовать в процессе.

Оксана, следующая девушка из списка Реджинальда, медсестра, я встречаюсь с ней на Финляндском вокзале у мемориального паровоза поздно вечером, потому что в это время приезжает из Хельсинки американская студентка, которую я должна встретить и отвезти в снятую для нее комнату в русской семье. Вместе с письмом Реджинальда я передаю Оксане письмо от другого клиента, удачливого бизнесмена, которому, однако, не везет в любви, и Оксана отвергает Реджинальда и выбирает бизнесмена, говоря, что, по ее мнению, Реджинальд не в меру занудлив и требователен к избраннице, а также слишком толст. И здесь она совершает ошибку, потому что бизнесмен одновременно начинает переписываться и с другой женщиной одних с ним лет, у которой уже взрослая дочка, и та женщина пишет ему не такие простенькие и наивные, как Оксана, а глубокие рассудительные письма, она к тому же очень красива и, в конце концов, бизнесмен решает приехать в Россию к ней, и не знает, как быть с Оксаной, но тут вмешивается судьба в виде моей усталости и рассеянности, когда редактируя переводы писем в программе Word, я по ошибке вставляю в письмо бизнесмена к Оксане и кусок его письма к настоящей избраннице, и хоть Оксана знает, что ее поклонник пишет не только ей, разница в тоне этих посланий так очевидна, что Оксана сгоряча шлет бизнесмену неоправданно оскорбительное письмо и, не получив ответа и еще больше расстроившись, просит убрать ее фото с сайта.

И, глядя на приближающийся поезд, в котором прибывает американская студентка и разговаривая с ее бойфрендом, пришедшим ее встречать, тоже студентом из Америки — его я уже поселила в другую семью, на другую квартиру, я начинаю всерьез беспокоиться о Реджинальде, молодом авиадиспетчере, который обратился в наше агентство, собрав предварительно рекомендации и выбрав нас. Реджинальд привык рассчитывать все до секунд на работе, он составляет четкий план поиска будущей жены, он говорит, что если не планировать будущее, жизнь сделает это за тебя, он присылает письма с фотографиями себя, такого, как он сейчас, и каким был шесть лет назад, пока не похудел на сто фунтов, потому что выше всего на свете он ставит честность, и, идя по перрону, высматривая в вагонах студентку, я думаю, что совсем не обязательно сразу предъявлять миру все отрицательное, что было у тебя в прошлом, в частности, сотню фунтов избыточного веса, которую, толком не разобравшись, сходу отвергла Оксана. Хотя, с другой стороны, возможно, Реджинальд и прав, и лучше перестраховаться, с таким строгим подходом он, по крайней мере, отсекает возможность встретить случайного человека и повернуть свою жизнь в пагубном направлении. Но в этот момент бойфренд студентки видит в вагонном окошке подругу, и мы устремляемся внутрь, студентка восторженно приникает к моей щеке и радуется всему, что ожидает встретить в России. Потом оказывается, что первое впечатление о ней было неверным, она нигде не может ужиться больше месяца, торгуется за каждый рубль, упрекает хозяев, что толстеет от их еды, съезжая, уносит ключи от дверей, шантажируя несчастных пенсионеров, требуя выплатить ей копейки, которые они ей, якобы, задолжали. Ее бойфренд, напротив, ведет себя достойно, его хозяйка относится к нему и его подруге по-матерински, ни в чем им не отказывая, с мягкой улыбкой объясняя свою снисходительность тем, что молодые люди любят друг друга, но студентка разрушает и эти отношения, и через год уезжает из России, глубоко в ней разочарованная, собираясь писать о ней книгу клеветнического содержания.

А между тем приближается дата прибытия Реджинальда в С.Петербург, но нет еще никого, с кем я бы могла его познакомить, он затаился и ждет, считая, что я эксперт и знаю, как сделать людей счастливыми, ко мне приезжают, пишут, звонят, я всем стараюсь помочь. На самом деле, у меня нет ни специальных методик, ни психологических тестов, подбирая пары, я ориентируюсь на внутренний голос, иногда он говорит мне «да», иногда — «нет». В минуты хорошего настроения мне кажется, что все могут быть счастливы со всеми, в минуты плохого — что никто не может быть счастлив ни с кем, все обычно начинается с того, что, сидя в кресле перед компьютером с поджатыми ногами, я воображаю обратившегося ко мне мужчину с той или иной девушкой и думаю, нравится ли мне эта картинка.

И вот уже мы встречаем Реджинальда в аэропорту, он — улыбчивый, симпатичный, никакого лишнего веса нет и в помине, он вовсе не такой, каким казался мне до приезда, когда я в ужасе просыпалась ночами, видя во сне его строгое лицо и слыша вопрос: «Отчего же все так не клеится в этом вашем хваленом агентстве?!» В самый последний момент я, можно сказать из воздуха, изыскиваю ему совершенно неизвестную мне девушку Галю, которая едва успевает обратиться в агентство и соответствует всем критериям Реджинальда, и я тут же его ей предъявляю, она говорит: «Можно попробовать», и я готова прыгать на одной ножке от радости, что есть хоть что-то положительное, о чем я могу его оповестить. Родители Реджинальда счастливо женаты уже тридцать лет, они танцуют вечерами бальные танцы в танцевальном клубе, в их доме антикварная мебель и бархатные портьеры, их дом полон любви и тепла к единственному сыну, который ищет и не находит тех же тепла и любви в рациональном американском мире, где стюардессы совсем по-разному относятся даже к первому и второму пилотам, а уж скромный авиадиспетчер у них вообще не в чести. Последняя американская девушка Реджинальда с удовольствием летала с ним каждую неделю на Багамы, когда он работал на гражданских авиалиниях, где положен бесплатный авиабилет, когда же он перешел на грузоперевозки, где бесплатного билета не полагалось, девушка сказала «good bye». И в течение следующих дней я занимаюсь Реджинальдом и Галей: меня зовут на встречу с литературными друзьями, меня зовут смотреть по телевизору интересное кино, меня зовут на кухню, если и не сготовить ужин, то хотя бы его съесть, а я или сижу на телефоне, координируя им расписание, или брожу где-то, переводя, так как Галя не говорит по-английски. Я все же не могу понять, что за человек Галя и почему, когда мы так долго плывем по туманному заливу на маленьком пароходике в Петергоф, она не задает Реджинальду никаких вопросов, в ответ на мое предложение спросить у него хоть что-нибудь, морщит лоб, напрягается, молчит, пожимает плечами, говорит: «В принципе, все ясно». Я гадаю, что же такое ей ясно, будь я на ее месте, я бы замучила Реджинальда вопросами об Америке вообще, о его работе, жизни и родителях в частности, хоть и о том, что за буква выбита у него на перстне и что она означает, интуиция снова подсказывает мне, что здесь не будет толку, но, я думаю, возможно, я слишком ношусь со своей интуицией, и понимание — это не хаос ощущений, а четкая сеть символов, и, значит, надо просто тестировать клиентов по определенным методикам.

Тем не менее, Галя звонит мне и говорит, что без знания языка ей тяжело общаться с Реджинальдом, она просит сообщить это ему как-то помягче, так как лишь накануне Реджинальд подарил ей розы и компьютерную распечатку совместной фотографии в раме с вензелями, нежно склонялся к ней в ресторане и накрывал ладонью ее ладонь. Узнав о том, что отвергнут, Реджинальд сникает, но просит организовать ему еще какую-нибудь встречу, и мы шуршим листьями по дорожкам Летнего сада и сидим в кафе еще с одной темноволосой девушкой, которая после всех пытливо заданных ей Реджинальдом вопросов решает навсегда остаться в России. Отчаявшись, Реджинальд замыкается у себя в квартире и не звонит, весь ужас в том, что через пару дней я улетаю на неделю в Турцию, куда мы собираемся уже не в первый раз, точнее, во второй, мне просто необходим отдых от компьютера, потому что полтора года я работаю, как машина для утешения, поддержки, согласования и решения проблем других людей. Я еще не знаю, как здорово будет в Турции в этом октябре, мы, как по заказу, успеем схватить последние солнечные дни, не обгорим, не перегреемся на солнце, наши окна будут на выходить в тенистый сад с видом на горы, мы будем плавать до едва видного на краю бухты желтого буйка, пляж будет малолюдным, на нем соберутся, в основном, пожилые представительницы конгресса по многоуровневому маркетингу, а однажды вечером нас поразит, что на главной улице городка с ярко освещенными витринами нас, будто дома, на Московском вокзале, окликнет очумелый от долгой дороги соотечественник с большим чемоданом, прибывший, кажется, на тот же конгресс, и спросит, а далеко ли здесь туалет.

Но пока что я мучаюсь мыслями, что делать с Реджинальдом, которому предстоит провести еще целую неделю в чужом, промозглом, неприветливом городе, я в раскаянье вспоминаю свои неоднократно повторяемые утешительные слова, что когда все плохо сначала, будет по-настоящему хорошо потом, настоящая удача не приходит сразу, ее надо заслужить, и все эти заклинания кажутся мне теперь пустым сотрясением воздуха.

Самое худшее в моей работе — это когда кто-то страдает, если я по не зависящим от меня причинам не выполняю своих обязательств или даю неверный совет, или когда женщины и мужчины, которых я рекомендую, ведут себя иначе, чем я сулила, хотя обычно я исправляю ошибки, и другие рекомендуемые мною люди уже соответствуют обещанному. Случай с Реджинальдом — особенный, это полный провал, я не могу успокоиться, думая о нем и о своем неминуемом отъезде, на меня из всех углов укоризненно смотрят его подарки — словарь идиом из книжного шкафа, компьютерная распечатка нашей фотографии в раме — она до сих пор висит у нас в рабочей комнате, две баночки настоящего бразильского кофе, аромат которого наполняет дом. Дело даже и не в самих подарках, а в той радости, с которой Реджинальд смотрит, как я высвобождаю словарь идиом из множества блестящих оберток, в которые он его нарочно завернул, предвкушая мое нетерпенье, в надписи на словаре «С любовью, Реджинальд», в его искреннем любопытстве, какой сорт кофе нам больше по вкусу. В своей жизни Реджинальд учился, работал, делал карьеру, сгонял избыточный вес, но ему некуда было тратить всю ту любовь, которую он унаследовал от своих кружащихся в объятиях друг друга по танцевальному залу родителей, в целости и сохранности он привез эту любовь в Россию, чтобы подарить ее первой встречной девушке, считая, что люди здесь еще не утратили веры в приоритет моральных ценностей над материальными, а значит, каждая девушка этой любви достойна.

И я предпринимаю последнюю попытку изменить судьбу Реджинальда: я приглашаю его домой в самый день своего отъезда снова посмотреть каталоги, и он приходит, уныло сидит на диване, листает анкеты, смотрит фотографии, а я брожу вокруг, рассеянно кидая в чемодан футболки, шорты и купальники, периодически отвлекаясь и подходя к Реджинальду, рассказывая ему про разных девушек, давая адреса других агентств, других переводчиков. В результате, я забываю взять с собой маску и трубку, о которых мы будем жалеть на пляже, и, расставаясь у метро — Реджинальд отправляется к себе на квартиру, а мы — в Турцию, ни Реджинальд, ни я еще не знаем, что главное событие в его жизни уже произошло в тот самый момент, когда он потянул из пачки потрепанную уже анкету девушки Маргариты, которая совсем не в его вкусе, скорее полная, чем худая, розовощекая блондинка, а вовсе не брюнетка с узким лицом, какие ему нравятся. Более того, при встрече оказывается, что весь тот избыточный вес, который, гордясь собой, сбросил Реджинальд, кажется, перекочевал к Маргарите — она настолько же толще себя на старой фотографии, насколько нынешний Реджинальд тоньше себя прежнего. Шутка ли, перст ли судьбы, но когда мы еще летим над Европой, и Реджинальд договаривается с Маргаритой о встрече, та лежит в гриппе с сорокаградусным жаром, и все же, несмотря на сетования родственников, соглашается прийти на свидание уже на следующий день, неведомая сила подымает ее с койки, и влечет, больную, на автобус и в метро, потом она заработает себе осложнение и попадет в больницу. После встречи с ней Реджинальд в полной растерянности: все его планы и критерии рушатся — Маргарита недопустимо толста, она совсем не знает английского, и понять в разговоре ничего невозможно. Но огромные голубые глаза Маргариты смотрят на Реджинальда с радостным изумлением, ее розовые губы — как лук Купидона, у нее копна белокурых волос, которые падают ему на лицо, когда она целует его, прощаясь. Губы Маргариты обжигают его щеку, он не знает еще, что они так горячи от высокой температуры, но уже плачет дома бабушка Маргариты, прозорливо предчувствуя грядущие перемены.

И к нашему возвращению из Турции Реджинальд уже в Америке, Маргарита — в больнице, ее папа, бывший бравый моряк, а ныне мостостроитель, работающий в Москве, и вырывающийся к семье на выходные, приходит ко мне с Маргаритиным письмом и пытливо всматривается мне в глаза, пытаясь понять, кто же это затянул их единственную дочь в воронку неизвестных доселе событий, и можно ли этому человеку доверять. Он решает этот вопрос положительно и вскоре уже делится со мной сомнениями и задает вопросы. Я знаю, люди легко проникаются ко мне доверием: с одной стороны, это хорошо для моей работы, с другой стороны, иногда мне кажется, они принимают меня за кого-то другого, кто все на свете знает и может, а это не так.

И потом начинается период узнавания друг друга через переписку и конференц-звонки, которые я перевожу иногда по три часа до поздней ночи и полного моего и Маргаритиного изнеможения, когда Реджинальд тестирует Маргариту по заранее составленному им вопроснику, и вопросы его — от предпочитаемой косметики и длины волос, до самых далеко идущих, типа, что будет, если Маргарита приедет в Америку, не сможет найти там интеллектуальной работы, к которой привыкла в России, и станет скучать. Как умная Эльза из сказки братьев Гримм, Реджинальд пытается предугадать все варианты развития будущего, не желая сдаваться на милость русского «авось». Маргарита изо всех сил старается отвечать Реджинальду, но иногда ее терпение иссякает, и мы с ней хихикаем над его американской занудливостью, в то время как он, не понимая наших комментариев, гордо молчит. Когда Маргарита, в свою очередь, задает ему непостижимые для него вопросы, он держит паузу такой длины, что мне кажется, телефонная связь прервалась, и я кричу в трубку: «Эй, Реджинальд, ты там?», и тихий голос Реджинальда невозмутимо отвечает мне: «Да».

И, наконец, Реджинальд приезжает снова, эта поездка — решающая, они с Маргаритой обнимают друг друга в аэропорту и селятся вместе на той же квартире. И расставаясь с ними, уже вполне поглощенными друг другом, я понимаю, что история Реджинальда счастливо завершилась: как нитка из клубка, она выдернулась из моего лабиринта и обрела самостоятельное существование. Я гадаю, что же помогло ей сбыться — ответственность ли, доброта ли Реджинальда, или самоотверженность Маргариты, или моя добросовестность, а, скорей всего, не то, не другое, не третье, потому что как вдохновение в творчестве, так и удача в жизни не зависит от наших серьезности и старательности, она в ведении совсем иного департамента, и мы можем только уповать на его хорошее отношение.


Постиспанский синдром | Одинокое место Америка | Как писать письма