home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Одинокое место Америка

Чарли звонит мне из Москвы и спрашивает, нельзя ли приехать в С.Петербург на два дня раньше, потому что в Москве у него что-то не ладится, остается свободное время, которое некуда девать. Его квартира пока занята, но я нахожу ему на два дня комнату в том же здании, график встреч тоже весь переносится, в день его приезда свободной оказывается только Валя, которой он совсем мало писал, да и та сомневается, сможет ли прийти, потому что кашляет дочка и, возможно, ее пригласит клиентка — Валя работает парикмахером, ходит по частным заказам. Валя все же приходит, это ее не первая встреча с иностранцем, и после того, как предыдущий американец со всей честностью и прямотой объявил ей, что она не в его вкусе, слишком ярка и накрашена, и он посоветовал бы ей знакомиться скорее с латинским мужчиной, энтузиазм Вали несколько поутих. Она приходит на сей раз вообще без косметики, с завязанными в простой хвостик волосами, едва поздоровавшись с Чарли, уже смотрит на часы, говорит, что к десяти должна обязательно вернуться домой. Мы идем в кафе, чтобы Чарли поел с дороги, он с любопытством озирается по сторонам, прохожие тоже на него поглядывают — ни у кого на всем Невском нет такой замечательной панамки.

В чебуречной, куда мы заводим Чарли, душно, но Валя решительно ставит сумку на стул и говорит, что душно в такую жару везде, и мы остаемся. Пока не принесли заказ, Валя сидит, откинувшись, смотрит на Чарли с дружелюбным любопытством, у нее усталое лицо, видно, что ей приятно так вот просто посидеть и отдохнуть даже и в душном кафе, и что это удается ей редко. Она спрашивает Чарли, доволен ли он своей поездкой: С.Петербург — конечный пункт его маршрута через Киргизию и всю Россию, отсюда он полетит обратно в Америку. Из писем Чарли мы обе знаем, что он много лет проработал в американской почтовой службе, что это была высокооплачиваемая, но монотонная работа, что в один прекрасный день он взял расчет и поехал на полтора месяца в СНГ тратить скопленные за годы работы деньги в поисках будущей жены, и что по возвращении он уже не вернется на почту, а будет начинать с нуля где-то в другом месте.

У Чарли высокий лоб, переходящий в лысину, которую он защищает от солнца панамкой, любопытные глаза за толстыми стеклами очков, застенчивая улыбка. Он говорит, что поездка была замечательная, он никогда раньше так далеко не путешествовал, а повидал он столько, сколько не видел за всю свою жизнь. Он, в свою очередь, расспрашивает Валю о ее жизни, и Валя говорит, что была учительницей музыки в Казахстане, что когда русские стали оттуда уезжать, тоже уехала в Питер, но для работы по специальности музыкального училища здесь мало, учиться в консерватории поздно, поэтому она закончила парикмахерские курсы, ходит по частным клиентам, а сутки через трое торгует сигаретами в ларьке. Валя рассказывает, какая способная к музыке и танцам у нее дочка, говорит, что ее всему надо учить, на это надо много денег, поэтому приходится много работать.

Приносят заказ, Чарли, по нашему совету, заказал чебуреки, мы с Валей пьем сок. Валя спрашивает, чем, на его взгляд, русские отличаются от американцев, и Чарли говорит, что в России сильнее личностный элемент, даже в деловых отношениях, а в Америке люди всюду преимущественно делают бизнес. Он говорит еще, что русские, с которыми он общался, часто плохо слушают собеседника, отвечают не то, что у них спрашивают, а то, что они сами хотят рассказать, и мы с Валей смеемся и говорим, что это, наверное, от плохого понимания его английского языка.

Чарли предлагает зайти после кафе к нему, посмотреть фотографии, которые он сделал в поездке, и, выйдя снова на Невский, где пока мы сидели, успел подняться ветерок, мы с удовольствием подставляем ему разгоряченные лица.

Мы приходим во временное пристанище Чарли с разложенными по всему полу чемоданами — через два дня Чарли переедет в забронированную для него красивую квартиру с картинами на стенах и мебелью под старину, но пока в его комнате негде сидеть, кроме узкого диванчика, и, сдвинув постель, мы с Валей усаживаемся на диване, а Чарли приносит из чемодана толстые стопки фотографий. Валя передает их мне одну за одной, она спрашивает Чарли, будет ли он показывать эти фото кому-нибудь, вернувшись домой, в Америку, и Чарли сконфуженно разведя руками, признается, что ему их там некому показывать, что мы его единственная аудитория. На фотографиях какие-то дома в отечественных новостройках, подъезды, балконы, трамваи — все, что нам с Валей кажется обычным, а Чарли — таким интересным, иногда он обращает наше внимание на оттенок, в который солнечные лучи окрасили облупленную штукатурку стен или ветви берез. На некоторых фото сам Чарли в своей панамке на улицах разных городов, или в интерьере какой-нибудь квартиры, сидит на диване на фоне узорного ковра, висящего на стене, один, или с девушкой, или с двумя девушками, одна из которых обычно переводчица.

Чарли рассказывает нам о девушках на фотографиях: вот эта, в конце концов, сказала ему, что вряд ли когда-нибудь уедет из России, другая ему понравилась, и он понравился ей, но у него возникли разногласия с ее дядей, новым русским — Чарли рассказывает длинную запутанную историю о том, как он не проводил эту девушку вечером домой, потому что не понял, что это от него ожидалось, а потом ее дядя, открыв дверь своим ключом, ворвался в его квартиру, нарушив все нормы прайвиси, и, не найдя племянницы, пообещал, однако, открутить Чарли голову за плохие манеры и, растерянно хлопая ресницами, Чарли спрашивает у нас, как мы можем это объяснить.

Чарли также показывает нам фотографии киргизского праздника, где на площади города, окруженного горами со снежными вершинами, едят, пьют, гуляют черноволосые, черноглазые люди в высоких круглых шапках, и, неожиданно вытащив из чемодана точно такую же шапку, Чарли надевает ее на голову, мы с Валей смеемся, а он, улыбаясь, говорит, что в детстве любил читать книги о соколиной охоте, когда сокол сидит на железной перчатке у всадника, а потом летит за добычей. Чарли вскидывает на нас свои близорукие глаза и говорит, что он всегда больше мечтал о жизни, чем жил, реальная жизнь казалась ему менее значительной той, которую рисовало ему воображение, он мечтал о женщинах и не замечал тех, что были рядом, поэтому, наверное, в сорок три года у него нет ни работы, и ни семьи. Но, улыбнувшись и подняв один палец вверх, Чарли прибавляет, что он мечтал также увидеть когда-нибудь соколиную охоту, частично поэтому он и поехал в Киргизию и, действительно, увидел ее на том празднике, так что, по крайней мере, одна мечта в его жизни сбылась.

Потом Чарли показывает нам фотографии городка, где живет, фотографию библиотеки, где он берет книжки, прачечной, куда ходит стирать, чтобы немного пообщаться с соседями, и, наконец, фотографию своего дома, легкого одноэтажного строения, стоящего на пустынной безлюдной улице среди таких же домиков с газонами и машинами перед входами. Он показывает также свои фотографии в интерьере дома, которые он сам снял автоспуском: на кухне со сковородкой, в которой он что-то жарит, у компьютера в комнате, в холле у телефона. Валя спрашивает, звонит ли он кому-нибудь по телефону, и звонит ли кто-нибудь ему, и, задумавшись, Чарли отрицательно качает головой, потом говорит, что в феврале, когда на него накатила депрессия, он звонил сестре, но ее не было дома, и он оставил ей сообщение на автоответчике, и, возможно, теперь и она когда-нибудь ему позвонит.

Он вытаскивает из чемодана еще один фотоальбом, говорит, что этот альбом ему подарил отец. Мы с Валей знаем, что Чарли был приемным ребенком в семье, где, кроме него, было еще двое приемных детей, и Чарли показывает старые черно-белые фотографии себя, мальчика с маленьким братом на руках, фото взрослых брата и сестры, родителей.

Чарли говорит, что его родители были умные и образованные люди, отец был ученым-химиком, а мать — учительницей, брат и сестра оказались под стать им, Чарли показывает на их умные глаза и одухотворенные лица на портретах. Чарли говорит, что брат его стал вице-мэром городка в Небраске, и только он, Чарли, плохо учился и был единственным тупицей в такой умной семье, и иногда ему кажется, что, возможно, было бы и лучше, если бы его усыновили люди из рабочего класса, в их семье он чувствовал бы себя более на месте, не ревновал бы их всех к тому, что для них не существовало барьеров, которые ему было не преодолеть.

Валя спрашивает, было ли его детство счастливым.

— Очень, очень счастливым! — с жаром восклицает Чарли, показывая фотографии рыбалки, где они с братом стоят с огромными, в половину их детского роста, рыбами в окружении каких-то мужчин, среди которых отец, и фотографию охоты на диких гусей, где охотники стоят таким же полукругом, позируя перед камерой, а дикие гуси уже понуро свесили длинные шеи параллельно убившим их ружьям.

Чарли говорит, что в те счастливые времена он не понимал, каким хорошим другом был для него отец, что отец всегда старался помочь и быть рядом, а он, Чарли, уехал из дома в шестнадцать лет, чтобы никогда больше не возвращаться, а когда отец прислал ему на восемнадцатилетие этот альбом, Чарли бросил его на полку и раскрыл впервые только не так давно.

Валя спрашивает его о работе на почте, сколько он зарабатывал и почему ушел, и Чарли говорит, что его босс пятнадцать лет подряд внушал ему, что он — пустое место, а женщины, с которыми он там работал, принимали это как должное, тем самым выказывая свое отношение, или отсутствие отношения к нему, и он постепенно начал понимать, почему некоторые почтовые служащие в Америке иногда приносят в офис ружье и палят во всех подряд, вот он и ушел, чтобы не доводить себя до греха.

Валя сразу откликается, что в музыкальной школе, куда она устроилась на работу, приехав в Питер, ей тоже дали понять, что уровень преподавания у них выше, чем может обеспечить она, и это было тем более обидно, что в Казахстане она не раз выигрывала звание лучшего учителя музыки города, она любила свою работу и целиком отдавала себя ей.

Валя спрашивает у Чарли, что он собирается делать, вернувшись в Америку, и Чарли отвечает, что, наверное, устроится клерком в магазин или шофером такси. Валя спрашивает, сколько получает в Америке учитель музыки, или парикмахер, или продавец, хватит ли на жизнь, на уроки хореографии для дочки, и Чарли отвечает, что если муж работает, то должно на все хватить.

И, посмотрев на часы, Валя ужасается, как уже поздно, мы встаем, прощаемся с Чарли, оставляя его среди разложенных по всей комнате вещей и фотографий, выходим на улицу, на которой уже нет и в помине никакой жары, и мы вспоминаем, что еще апрель, и, ежась от продувающего нашу легкую одежду ветра, мы быстро идем к метро.

Валя говорит что-то про свою подругу, вышедшую замуж в Венгрию и живущую там, что у этой подруги есть хоть какие-то знакомые и что в отпуск они с мужем куда-то ездят, в то время как Чарли писал ей, что предпочитает в отпуске сидение дома борьбе за несколько квадратных метров пляжа на переполненном народом побережье. Валя говорит, что Америка — одинокое место, что она уже не уверена, что действительно туда хочет, и остальной путь к метро мы проходим молча.

А на следующий день мы идем с Чарли в Эрмитаж с другой женщиной, художницей, и они говорят больше об искусстве и о картинах, и расстаются, не назначив следующей встречи. А еще через день освобождается, наконец, женщина, с которой Чарли дольше всего переписывался и которую хотел в первую очередь повидать; мы едем с ней в Петергоф, она сразу начинает задавать Чарли фундаментальные вопросы относительно его взглядов на семью и брак и его способности выполнять взятые на себя обязательства, и, когда вечером Чарли звонит мне и говорит, что больше всех ему понравилась Валя, мне кажется, я была готова услышать именно это имя. И я звоню Вале и, услышав мой голос, она вздыхает, как будто бы и не рада, и когда я спрашиваю ее, сможет ли она завтра встретиться с Чарли уже без меня, она снова вздыхает и соглашается.

Перед отъездом Чарли звонит мне и сообщает, что познакомился с Валиными дочкой и сестрой, но прежде, чем решать что-то окончательно, он должен устроиться в Америке на новую работу.

С этим он и уезжает, и ни я, ни Валя пока не получаем его письма и, случайно встретив Валю в переходе метро, когда она спешит к очередной клиентке, я спрашиваю ее про Чарли и, поправив на плече тяжелую сумку с парикмахерскими принадлежностями, серьезно на меня глядя, Валя говорит, что пусть будет, что будет, но если он, и в самом деле, ее позовет, она все же решилась попробовать, потому что здесь ли, там ли — нигде не легко, но вдвоем все же веселее.


Одиссея Джона Ванденберга | Одинокое место Америка | Письма Марины