home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Одиссея Джона Ванденберга

Джон Ванденберг унаследовал бизнес своего отца в запущенном состоянии. Это случилось оттого, что отец долго болел, не имея возможности заниматься делами в полную силу, не желал, однако, это признавать, и до самой смерти не слагал с себя прерогативы принимать решения. Его смерть была нелегкой и небыстрой, но Джон и его мать были всегда рядом и стойко переносили все тяготы ухода за умирающим.

После смерти отца Джон Вандерберг долгое время пребывал в депрессии. Его мать, забрав любимую кошку Джона, вернулась в северный штат, откуда они в начале болезни отца уехали в теплую Калифорнию, чтобы поменять климат. Джон остался один, пытаясь наладить разваливающийся бизнес, в свободное время участвуя в любительских автогонках, выжимая из машины все возможные мили, стараясь не думать о скоротечности жизни и бессмысленности бытия. Когда его бизнес понемногу наладился, и старые раны затянулись, Джон обнаружил, что ему сорок лет, что он одинок, что в его дворе, в отличие от соседских дворов, не звучат детские голоса, что последние трудные годы наложили на его характер печать пессимизма и замкнутости, а образованные калифорнийские женщины одного с ним круга слишком требовательны и категоричны к перечню параметров, которым должен отвечать допустимый кандидат в мужья, и многим пунктам которого он, Джон, не удовлетворяет.

Джон Ванденберг и раньше слышал о возможностях вывезти приемлемую невесту из России, но, подойдя однажды к почтовому ящику одновременно с семьей, снявшей на лето соседний дом и разговорившись с ними, Джон узнал, что жена, скромная, миловидная женщина, держащая за руку маленькую девочку, приехала как раз из России, и тогда Джон впервые по-настоящему понял, что эта возможность реальна, и еще через несколько месяцев своей одинокой жизни Джон Вандерберг решил пойти тем же путем.

Будучи человеком точной технической профессии, Джон четко представлял, какой он хочет видеть свою будущую жену. У него был небольшой и скорее отрицательный опыт общения с женщинами: в раннем детстве его часто оставляли с бабушкой-алкоголичкой, которая загоняла его костылем под кровать; родители долго не могли понять, отчего ребенок плачет и не хочет ходить в дом бабушки. Когда поняли, они перестали его туда водить, но даже став взрослым, Джон Вандерберг не забыл свой детский страх: он практически не употреблял алкоголя и с недоверием относился к людям, его употребляющим. Мать Джона, до того, как выйти за отца, работала медсестрой и ради семьи оставила карьеру, но никогда не могла с этим смириться, и даже готовя на кухне ужин, каждый раз давала детям и отцу понять, какую огромную жертву она им принесла, поэтому Джон Ванденберг не хотел, чтобы его будущая жена оставалась домохозяйкой. Однако он также не хотел, чтобы в работе был весь смысл ее жизни, как у его бывшей подруги, эмигрантки из Таиланда, которая не интересовалась ни внутренним миром Джона, ни окружающим миром вообще, а вставала рано утром, спешила на работу в парикмахерскую, работала, работала, работала, копила заработанные деньги, а с Джоном поддерживала отношения скорее, чтобы лучше выучить английский язык, опять же необходимый для лучшей карьеры.

Джон Вандерберг искал женщину непьющую, внутренне счастливую и удовлетворенную жизнью, любящую, как и он, кошек, желающую и работать, и иметь семью, как его старшая сестра Карен, доктор с четырьмя детьми, с которой, единственной из всех женщин на свете, он мог по-дружески советоваться, делиться сомнениями, и получать ответы на свои вопросы.

Его первый опыт общения с женщинами из бывшего Советского Союза был неудачен: заехав впервые по совету жены своего соседа в брачное агентство в ее родном городе в Казахстане, Джон с изумлением обнаружил, что все женщины, с которыми он планировал встретиться, выглядят совсем иначе, чем на фотографиях. Вместо них руководители агентства начали засылать к Джону совсем молодых девушек, которые каждое утро стайкой собирались под окнами его квартиры и сопровождали его, дергая за рукав и хихикая, когда он выходил в ресторан.

Следующую поездку Джон Ванденберг предпринял в город Санкт-Петербург, где в большом и вполне американизированном агентстве он познакомился с молодой красавицей, которая немедленно согласилась приехать к нему в Америку по визе невесты, и, ошеломленный и счастливый, что все так просто и легко сложилось, Джон Вандерберг начал оформлять документы. Но вскоре выяснилось, что параллельно и другой мужчина оформлял для невесты Джона английскую визу, и девушка, в конце концов, поехала в Англию, а вскоре позвонила Джону с просьбой забрать ее от английского жениха, с которым она несчастна, что Джон немедленно сделал, но и с ним девушка была несчастна и раздражена, а вскоре вторично исчезла, и с тех пор Джон навсегда потерял ее следы.

Джон Вандерберг всегда интересовался историей, особенно тем ее аспектом, как исторические события в разных странах влияют на характеры и жизнь людей. После поездки в Казахстан и болезненного опыта общения с петербургской красавицей у Джона сложилось низкое мнение о жителях бывшего Советского Союза. Ему казалось, что перенесенные невзгоды необратимо сломали характеры и жизни этих людей, что их имперское сознание не выдержало фундаментальности произошедших в стране перемен, превратив их в людей ущербных, лживых и несчастных. После долгих размышлений Джон Ванденберг пришел к выводу, что живя в стране с нормальной экономикой, его русская подруга не стала бы встречаться с мужчинами намного старше себя, такими как он, Джон, или ее английский жених, что ее интерес к ним был вызван в первую очередь желанием покинуть свою несчастную родину, и на этом Джон Вандерберг собирался поставить крест на поисках русской жены, но проживя еще год в одиночестве, Джон Ванденберг все же опять поехал в Россию.

Его поездки в Россию, став привычными, носили для него также и познавательный характер: он пытался понять, что, на самом деле происходит с этой страной, стараясь заглянуть за фасады нарядного Невского проспекта, на котором отреставрированные дома-дворцы сияли огнями подсветки, демонстрируя полную респектабельность. Джон Ванденберг был наблюдательным человеком, он замечал мелкие трещинки, не вписывающиеся в картину внешнего благополучия: закрывшиеся там и сям магазины и офисы, казалось, вполне преуспевающие в его прошлый приезд, печать озабоченности и усталости на людских лицах, серо-черную цветовую гамму, в которую одета уличная толпа.

Джон Ванденберг начал новый цикл поисков русской жены, связав свою судьбу с маленьким агентством с солидной устойчивой репутацией, руководительница которого, женщина с усталыми глазами за стеклами очков, знакомила его не с красавицами с обложек журналов, а с обычными женщинами и девушками, каких он видел на улицах и в метро. Джон Ванденберг с изумлением отметил, что все знакомящиеся с ним женщины проявляли к нему искренний интерес, и, будучи трезвым человеком с реальным уровнем самооценки, Джон Ванденберг не мог понять, что такого привлекательного они все находят в его персоне, на что получил ответ, что выйти замуж в России по нынешним временам трудно, что иностранные женихи в привилегированном положении, потому что их мало, а русских невест много. Осознав все плюсы и минусы ситуации, Джон Ванденберг понял, что задача, которую он ставит перед собой, реальна, но решить ее оптимально будет не просто, потому что, как и в бизнесе, при превышающем спрос предложении еще труднее бывает найти требуемый товар.

Новый круг поискового марафона Джон Ванденберг начал со встречи с миниатюрной женщиной Лилей, которая пришла на свидание с маленькой дочкой, и Джон Ванденберг был поражен как хрупкостью и красотой Лили, так и открытостью и энергией расшалившегося за столиком ребенка. Но несмотря на то, что в первый же вечер Лиля и Джон говорили, как близкие люди, перенесшие одно и то же горе — у Лили, как и у Джона, недавно умер отец, смерть которого она тяжело перенесла, — несмотря на то, что иногда Джон Вандерберг украдкой ловил на себе взгляд Лили, и взгляд этот был как раз таким, каким он хотел бы, чтобы на него смотрела влюбленная в него женщина, Джон все же встретился с Лилей всего три раза, а потом встречи прекратил.

Джон Вандерберг знал, что в ситуации повышенного предложения никогда не следует спешить, но в глазах Лили он чаще видел мрачное отчаяние и тревогу, причин которых не мог толком понять: на все его вопросы Лиля отвечала что-то неохотно и сбивчиво о болезни дочки, о неопределенной ситуации с работой, о проблемах с соседями. Позвонив в Америку, Джон получил у сестры-доктора Карен вполне благоприятный современный прогноз на указанную Лилей болезнь, Карен не могла разъяснить ему возможные проблемы с соседями, и несмотря на экономическое состояние России, Джон видел на улицах много улыбающихся, счастливых людей, поэтому, здраво рассудив, что не резон ему выбирать в жены человека с угрюмым и беспокойным характером, Джон Ванденберг решил продолжить свой поиск.

Следующую девушку, которой Джон готов был вверить свою судьбу, привела в агентство ее мама, а девушка, хоть и была учительницей младших классов и пришла на встречу с Джоном самостоятельно, все же, рассказывая о работе с детьми, об играх, в которые она с ними играла, о поделках, которые она с ними мастерила, она и сама казалась застенчивым ребенком, который, смущаясь, все же рад впустить взрослых в свой мир. Когда Джон спросил ее о возможном отъезде в Америку, девушка сначала испугалась, потом, внезапно расхрабрившись, согласилась, но, как истинно послушный ребенок, скоро написала Джону, что не покинет любимый город, потому что ее внезапно узнавший обо всем отец устроил им с мамой скандал.

Джон не удивился: в глазах девушки-учительницы он не видел ничего, кроме робкого сомнения, не пора ли, как и другие, приобщиться к миру взрослых. В глазах следующей девушки, с которой свела его судьба, и с которой он провел неделю в доме ее родителей в маленьком городке на Волге, Джон прочитал желание найти в нем, Джоне Ванденберге, что-то такое, чего в нем, скорее всего, не было, и определения чему он даже не знал. Джон не мог предполагать, что в глазах девушки с Волги была тоска русского человека, не нашедшего еще свое счастье, тоска из-за несовершенства личной жизни, жизни страны, и жизни вообще. Эту же тоску Джон Ванденберг видел в ее глазах, когда она играла на подаренной им гитаре и пела слабеньким пронзительным голоском непонятные Джону заунывные песни, или когда пила вечерами красное вино, большой любительницей которого была, или когда отрицательно качала головой, слушая мать, кивающую на Джона и внушающей дочери что-то умное.

Живя в городе на Волге в доме простых гостеприимных людей, Джон Ванденберг многое понял о русских и о России. Он понял, что большинство этих людей отличаются щедростью и добротой, что они внимательны к другому человеку и к тому, что происходит у него внутри, а сами часто уклончивы и скрытны. Из их рассказов Джон понял, что почему-то, и в правду, в России так часто получается, что ни высокая ответственность, ни усердная работа на благо себя и общества не помогают человеку достичь как собственной цели, так и благодарности общества, и русские так привыкли к этому, что их любимым выражением стало «что поделаешь?», произносимое ими с тем же смирением и недоуменным пожатием плеч, что и американское «there you are». Но если раньше Джон считал, что русские так часто произносят свое «что поделаешь?» по поводу и без повода, виня других и обстоятельства в отсутствии личного чувства ответственности, то, пообщавшись с семьей девушки с Волги и ее друзьями, понаслушавшись рассказов о том, как жила русская провинция при социализме и как живет теперь, узнав еще такие русские пословицы как «хрен редьки не слаще» и «куда ни кинь, все клин», Джон Ванденберг начал больше понимать русский характер, сравнивая регламентированную и четкую организацию американской жизни с аморфной и непредсказуемой русской. Он вспоминал хрупкую женщину Лилю, мрачное отчаяние в глазах которой он когда-то безоговорочно осудил, а теперь, ему казалось, что он поторопился и был слишком скор на решение о потерявшейся в хаосе большого города женщины, бьющейся за здоровье своего ребенка.

И все же не в правилах Джона было отступать от намеченной цели, и он еще переписывался с девушкой-астрофизиком, любящей звезды и танцы в одиночестве в пустой комнате, когда никого нет дома, но вынужденной бегать с бумажками, помогая нотариусу на той единственной работе, которую она смогла найти. Он переписывался и с жизнерадостной девушкой-художником, работающей на почте и вместо картин рисующей вывески и почтовые плакаты. Он переписывался и с красавицей-дизайнером, бывшей женой нового русского, выкинутой после развода бывшим мужем обратно в коммуналку, нанятой им же за бесценок оформлять интерьер особняка, хозяйкой которого она раньше была. И с каждой встреченной им новой девушкой полнилось и ширилось представление Джона Ванденберга о России, но, увы, хоть многие из встреченных им девушек и удовлетворяли всем первоначально поставленным критериям его поиска, в глазах каждой из них при встрече Джон Ванденберг видел лишь вежливый интерес, а прислушиваясь к собственному сердцу, он не слышал его учащенного стука. Джон Ванденберг чувствовал, как ветшают и кособочатся все поставленные им критерии к подбору будущей жены, и, несмотря на свой логичный и практический ум, он не находил ответа на вопрос, почему так происходит, и мог только повторить вслед за русскими их излюбленное «что поделаешь?». Все чаще и чаще Джон Ванденберг вспоминал покинутую им в беде хрупкую женщину Лилю, и сердце его сжималось от ощущения вины и раскаяния.

И, наконец, была назначена их новая встреча, и были розы, столик у стены, неподвижный взгляд, устремленный на стеклянную дверь кафе, за которой сновали туда-сюда по вечерней улице люди, и, наконец, осунувшееся, такое милое лицо, засветившееся улыбкой уже в дверях, кручение ложечек в чашках чая, тихое «Прости» и еще более тихое «Ничего», и ее слова, что через неделю он ее бы уже не застал, потому что, отчаявшись бороться, она собралась уезжать в другой город, к маме, и уже купила билет. Нерелигиозный Джон Ванденберг вздрогнул и одновременно подумал о Боге, о всех предзнаменованиях, которые являлись ему в разные моменты жизни, и которые сбылись, и о тех, которые — еще нет. Он подумал также, что трудно не только встретить счастье, еще труднее его распознать, а потом, попросив у Лили ее билет, он аккуратно порвал его на мелкие кусочки, засунул их глубоко в карман, взял Лилю за руку, и они, не сговариваясь, встали и пошли на улицу.


Я слушаю...


Они говорят, я слушаю, слушаю, слушаю... Они говорят мне, как они живут, какие у них планы, мечты и настроения. Они рассказывают мне о своих детях, родителях и друзьях, о том, как живут их дети, родители и друзья, и какое у всех у них настроение. Они рассказывают мне также о каких-то и вовсе неизвестных мне людях, и я слушаю о планах, мечтах и настроениях тех людей, и мне кажется, что мир перенаселен и перенасыщен эмоциями, а я, как специальный компьютер или громоотвод, должна обеспечивать отток этого переизбытка, не то они все лопнут от переполнения или посходят с ума, и никто не интересуется, что происходит при этом с моей головою.

Они не дают мне покоя, звонят мне по пустякам, делятся, что потеряли перстень или просят измерить телевизор по диагонали, чтобы решить, полезет ли такой телевизор в их мебельную стенку. Они долго консультируются и жалуются, и я опять терпеливо слушаю их, и только, наконец, с облегчением вздохну, закончив разговор, как они опять перезванивают, чтобы сообщить мне, что нашли, наконец, свой перстень в морозильнике в коробке из-под фрикаделек.

Они делятся со мной сокровенным и тайным. Они рассказывают историю своей запретной любви, историю метаний между чувством долга и страстью, не забывая подробно описывать, что происходит при этом с их ЭГО, и я слушаю про их ЭГО с особенным уважением, потому что не уверена, имеется ли, вообще, подобная вещь у меня.

Они любят говорить со мной о своих финансовых проблемах, о том, как трудно заработать столько, сколько необходимо, как трудно бороться с налогами, обстоятельствами и долгами, и я снова сочувственно слушаю их, киваю, с пониманием относясь к их проблемам, обстоятельствам и долгам, забывая при этом, какую внушительную сумму они уже задолжали мне.

Иногда, редко, мне тоже захочется поделиться с ними, и, улучив момент, когда, задумавшись о своем, они ненадолго замолчат, я открываю было рот, чтобы тоже рассказать им о сокровенном. Но, едва начав, я сразу же замечаю, как скучнеют при этом их лица, как тускнеют глаза, с каким нетерпением они ждут паузы, чтобы вклиниться и продолжить прерванную тему, и, не в силах наблюдать их мучения, я сконфуженно замолкаю, и обычный механизм «они говорят — я слушаю» запускается вновь.

А когда мне станет уж совсем невмоготу, когда я смертельно устану от своей сумасшедшей жизни и от всей этой вливающейся в меня непрерывным потоком информации, когда потребность тоже излить душу сделается непреодолимой, я возьму чистый лист бумаги, напишу на нем, как я живу, какие у меня планы, мечты и настроение, опишу все пустяки, а также все сокровенное и тайное, что происходит со мной, опишу финансовые проблемы, неполученные долги и сложные обстоятельства, положу этот лист в конверт, напишу на конверте выдуманный, несуществующий адрес, а адрес отправителя пропущу, и, заклеив письмо, брошу его в почтовый ящик.

И, вообразив, как оно будет гулять по свету, я вздохну, улыбнусь, и очень скоро буду опять готова всех слушать.


Наш друг Ларри | Одинокое место Америка | Одинокое место Америка