home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



20. СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛЕДИ ФИТЦ

Она ничего не сказала, просто протянула ко мне руки, и это было гораздо лучше любых слов. Я обнял её, и завершилось это весьма безумным – с обеих сторон – поцелуем. Мы оба были удивлены, когда поцелуй кончился, и только продолжали сжимать друг друга в объятиях.

– Пен! – прошептал я и повторил: – Пен!

Она вздохнула. Потом отодвинулась от меня и прозаично сказала:

– Я боюсь того, что приближается, Росс. Мне это не нравится. Посмотри, что случилось со старым капитаном! Я хочу быть сильной, и в любви к тебе моя сила. А отец знает всё, так что насчёт Чеда нам можно не волноваться. Но…

Она беспомощно развела руками.

– Я чувствую себя… как Джульетта. Так, словно люблю того, кого не должна любить. Ты враг моего отца, Росс, и, следовательно, мой враг. Я люблю его, но тебя я тоже люблю. Ты знаешь старое высказывание: «Дом разделённый…»

Её руки скользнули мне на плечи, и мы снова слились в поцелуе – несомненно, более совершенном по сравнению с первым, если совершенство можно ещё совершенствовать.

– Я полна цитат, – тихо сказала она. – «О, сладкая загадка жизни», например. Странно, как эти глупые любовные песни неожиданно становятся правдивыми, когда влюбляешься. Или просто мы тоже становимся такими же глупыми, как они?

Есть ещё одна, цитата о любви к врагам, которой я следую буквально!

Она высвободилась.

– Довольно, – решила она, поджав губы, что вовсе не делало их более привлекательными. – Я пришла не для того, чтобы подкупить тебя и заставить признать то, во что ты не веришь. Пришла из чистого эгоизма – побыть с тобой хоть минуту. Когда ваш спор с Джимом – отцом – будет решён, у вас обоих достаточно мужества, чтобы проигравший пожал руку победителю, И тогда я не буду чувствовать, что разрываюсь между вами. «Когда любовь и долг…» Нет, эту цитату не буду заканчивать.

И она опустила ресницы, но вовсе не стыдливо.

– Но к тому времени ты можешь не захотеть меня.

– Не захотеть тебя?

Она оттолкнула меня.

– Нет, Росс, не сейчас. Когда будет доказано, что ты прав… или он. Я веду себя как ребёнок. Нет, ты должен верить в то, во что веришь относительно отца, пока сам не убедишься, что ошибаешься. Я не хотела бы, чтобы ты мне лгал, делал бы вид, что веришь мне, не веря на деле. Если солжёшь в одном, солжёшь и в другом, а ложь убивает любовь, которая основана на правде и доверии. О, я люблю тебя и верю тебе, но все равно боюсь…

Каким бы глубоким ни было моё чувство к ней, она недооценила моё стремление к истине. И я бы сказал ей об этом, если бы нам не помешал Слим Бэнг, явившийся для ежедневного осмотра глаз.

Я шёпотом попросил её остаться, но она прощально улыбнулась – совершенно обычная улыбка, насколько мог видеть негр, но для меня она была как алмаз среди горного хрусталя для ювелира. Пен ушла.

Глаза Слима Бэнга почти излечились. Он приписывал это тому, что с помощью табака изгнал-таки даппи из чёрного колеса. Он не знал, что Бенсон вскоре обнаружил табак и приказал его вымести. Я промыл ему глаза и отпустил его, а потом поднялся на палубу, надеясь снова встретиться с Пен или по крайней мере порадовать себя этой надеждой.

У руля стоял Мактиг, его оранжевые волосы спадали на лицо – пожелтевшую маску Рафферти. Он с отсутствующим видом кивнул мне. Я помахал рукой, но не подошёл к нему. У меня было слишком радужное настроение, чтобы сталкиваться с реальностью – с его внешностью, не говоря уже о разговорах.

Я чуть не наткнулся на Джонсона и Хендерсона. Они меня не видели, когда вышли из капитанской рубки и направились на фордек; при этом они подталкивали друг друга и жестикулировали, обходясь без слов. У них был вид заговорщиков…

И тут я увидел тех, за кем они шпионили, и застыл.

Флора Сватлов стояла у левого борта, а леди Фитц с Буриловым – у правого. Между ними возвышалась капитанская рубка, и видеть друг друга они не могли. В сущности, они вообще ничего не видели и не ощущали присутствия других людей. Смотрели они на корму, в сторону Джонсона, Хендерсона и меня. Возможно, что они нас заметили, но никак этого не показывали.

Красота Флоры стала ещё более буйной, чем я мог себе представить пышной и какой-то цыганской. В леди Фитц тоже было что-то от этой броскости, какой-то трудноуловимой, воздействующей не только на зрение. Вероятно, это интуиция: знаешь – это красиво, но не понимаешь, как пришёл к такому выводу.

Они походили на отражения в двух кривых зеркалах – отражения одной женщины, которая не была ни той, ни другой. Но не их внешность поразила Джонсона, его первого помощника и меня.

Поразило их поведение.

Руки леди Фитц были высоко подняты и дёргались, как лапы раненого паука, их движения повторялись. Казалось, она передаёт жестами послание солнцу.

Вот она опустила руки и тоже застыла неподвижно, как Бурилов. И тут же подняла руки Флора, и жесты её были точно такими же, как у англичанки. Поскольку леди Фитц она видеть не могла, всё выглядело так, словно они заранее отрепетировали все движения.

Леди Фитц наклонилась и кончиками пальцев очертила на палубе круг, затем выпрямилась. Флора проделала то же самое. Леди Фитц подняла руки и начала медленно извиваться – так извивается змея, сбрасывая шкуру, но змея замёрзшая и вялая. Вскоре она остановилась и провела рукой по глазам, словно не уверенная в своей хореографии.

И как только она остановилась, Флора подхватила этот медленный ритм и продолжила танец; потом тоже замерла, словно в неуверенности. И леди Фитц с лёгкой радостной улыбкой подхватила её движение.

Так эти экзотические конвульсии и переходили от одной женщины к другой – своеобразный танец, похожий на ритуальные танцы Востока, где двигается только верхняя часть тела и руки, но никогда не участвуют ноги. Как будто некий кукловод дёргает за ниточки своих марионеток, по очереди испытывая их перед представлением.

Координация движений была безупречна. Даже самые опытные танцоры, действуя в паре, должны внимательно вслушиваться в музыку. Но тут не было никакой музыки, женщины даже не видели друг друга. Они танцевали словно, под неслышную музыку.

Теперь обе двигались синхронно. Я не думаю, что Флора – учитывая её характер – изучала что-нибудь, кроме бальных танцев. Леди Фитц, возможно, интересовалась ритуальными танцами – хотя бы из простого любопытства. Но достичь такого совершенства, которому позавидовали бы любые профессиональные исполнители, – это, пользуясь выражением самой леди Фитц, «совершенная нелепость».

Теперь за ними собралось уже с полдюжины моряков, которые до того занимались своими обязанностями. Я осторожно потянул Хендерсона за рукав. Он вздрогнул и повернулся.

– Давно это происходит? – прошептал я.

– Начали минут десять назад, – так же тихо ответил он, увидел вновь пришедших и понизил голос до шёпота: – Может, наглотались наркотиков? Это не алкоголь: слишком уверенные движения. Более уверенные, чем у самых трезвых.

Он жестом велел своим людям вернуться на места. Кто-то отошёл, но большинство остались. Я не стал объяснять Хендерсону, что под гипнозом движения человека могут достигать удивительной согласованности и координации. И единственная понятная мне причина той театральной виртуозности, которую мы наблюдаем, – постгипнотическое внушение.

Вот с какой целью принёс Бенсон давешнюю статуэтку!

Я прошептал:

– Вероятно, готовят какое-то представление. Где-то им нужно было порепетировать. Они слишком поглощены, чтобы заметить нас.

Хендерсон пожал плечами, но не возразил.

Бурилов приподнялся. Произнёс что-то непонятное, быть может, по-русски. И словно не только леди Фитц, но и Флора услышала его. Обе – Флора направо, леди Фитц налево – указали на море.

Пальцы их трепетали, как крошечные волны, непрерывно поднимаясь, как вершины волн. И в то же время они словно бы ткали какую-то невидимую ткань. И все это делалось так искусно, что я невольно поглядел за борт, на волны, чтобы убедиться в сходстве.

Ветра по-прежнему не было, и кильватерная струя «Сьюзан Энн» была словно продолжением женских пальцев. Далеко, насколько я мог видеть, тянулась она за кораблём, сверкая отблесками солнца.

Две таких сверкающих линии шли от бортов корабля, как кружева с ткацкого станка, как золотые рельсы.

Солнечные лучи, отразившись от воды, освещали полупрозрачную дымку, подобную вуали на лбу средневековых мадонн.

«Сьюзан Энн» двигалась вперёд, и поэтому создавалось впечатление, что дымка улетает назад, к горизонту, – письмо, написанное золотыми чернилами, уносимое невидимыми руками сильфид – куда?

Кукольника, дёргающего ниточки марионеток, видимо, разочаровала Флора; время от времени он ещё держал её, словно недовольный исполнением. Я хочу сказать, что её плавный танец начал прерываться судорожными рывками.

Затем кукольник словно забыл о ней, отбросив, как бесполезную игрушку. Флора упала без чувств. Хендерсон подбежал и подхватил её. Джонсон за ним. Остальные вдруг вспомнили о своих делах и разошлись.

Но леди Фитц продолжала танцевать, ещё искуснее, чем раньше. Как будто кукловод, сделав выбор, теперь только на ней совершенствовал своё искусство. Губы её искривила торжествующая улыбка, словно она знала о соревновании и поняла, что победила.

И это торжество было единственным человеческим чувством, оставшимся у неё. На этот краткий миг она перестала быть женщиной. И она не танцевала. Она достигла такой высоты, на которой неподвижность была идентична движению. Я видел трепет опьянённой солнцем бабочки, величавое раскачивание высокого бамбука, прихотливые переливы ручья.

Не леди Фитц, и даже не часть её личности была передо мной – сам ветер, когда он колышет траву!

Хендерсон отнёс Флору в её каюту. Прежде чем пойти следом, я бросил последний взгляд на палубу. Леди Фитц и русский исчезли, словно унесённые порывом ветра. От кильватерной струи за кормой больше не поднималась дымка. Последние её остатки таяли далеко на горизонте.

Придя в себя, Флора ничего не помнила. Она сказала, что гуляла по палубе, глубоко задумавшись, и, должно быть, перегрелась на солнце и потеряла сознание. Я подтвердил, что так и было. То, что я видел, было, конечно, замечательно, но вполне объяснимо – постгипнотическое внушение. Но говорить ей об этом не следовало.

Я сказал:

– Вы, конечно, думали о той статуэтке слоновой кости, которая заставила вас убежать с ленча.

Причёска у неё слегка растрепалась, и неожиданно она принялась приводить её в порядок. Я заметил, что она оценивающе смотрит на меня. Мне полагалось бы сменить тему, но я педантично ждал.

Наконец она вздохнула и сдалась.

– Всё, что я делаю на этой проклятой лохани, выставляет меня дурочкой. Но если я дура, то весь мир населён дураками, и никто не замечает отличий! А если нет – значит, все на корабле сошли с ума. Но это невероятно!

Она схватила меня за руку.

– Доктор… нет, Росс! Вы знаете, как выглядят признаки безумия! Есть они у меня? – Она требовала лжи, требовала не как пациент у врача, а как женщина у мужчины. Запинаясь, она продолжала: – У меня… были… галлюцинации. А если это не галлюцинации… тогда что-то очень страшное бродит по кораблю!

Я промолчал. Она продолжала:

– Вы спрашивали несколько дней тому назад, вижу ли я по-прежнему сны… об Ирсули. Я ответила – нет. Я солгала! Я пыталась думать о них только как о снах. Каждый нормальный человек поступил бы так. Но у меня есть… доказательства… что это – нечто другое, более серьёзное.

Первое доказательство – мои слова об Африке в ту пятницу, когда Майк и её милость поспорили. Я ничего не знаю об Африке, кроме того что она полна грязи, свирепых дикарей и мух це-це, и что там добывают алмазы. Но Гарольд сказал, что я чуть-чуть не загубила его воскресную службу, начала стонать и издавать звуки, похожие на заклинание дьявола. И у меня был провал в памяти. Я была в обществе Чеда. После он описал все Гарольду, а тот рассказал мне. Мы с Чедом стояли на палубе, смотрели на пальмы на острове, и он что-то сказал насчёт ветра. Я с отсутствующим выражением ответила, что знаю о ветрах все, поскольку ветер – это моя душа. Такое высказывание скорее пристало леди Фитц! Я сказала, что могу продемонстрировать, и показала на пальмы. И они закачались, словно их коснулся порыв ветра. Чед был поражён совпадением. Но он не стал об этом говорить. Он не стал подрывать мою, и так гибнущую, репутацию такими рассказами.

– Если это действительно произошло, – со злостью сказал я. Многое, чем занимается Чедвик, вероятно, не стоит разглашать.

– Вы хотите сказать, что он воспользовался моей задумчивостью и выдумал что-то такое, чего не было? Лишь бы упрекнуть меня? Может быть. Он вообще чудак. Но, с другой стороны, он понимал, что Гарольд все расскажет мне, и предупредил его, чтобы я больше не делала таких ошибок, особенно в присутствии, допустим, Пенелопы. Чед всегда очень хорошо ко мне относился. Иногда мне кажется…

Она не закончила.

– Статуэтка слоновой кости – последнее доказательство, – продолжала она, помолчав. – Увидев её, я утратила контроль над собой. Если Ирсули не сон, то, Боже милостивый, что же это тогда? Галлюцинация, безумие – всё, что угодно! Я поняла, что допустила ошибку, сказав, что узнала её. А если остальные догадались? Я никому не могу доверять!

И я понял, что в глубине души она считает себя слабее остальных.

Она снова заговорила:

– И тогда я подумала о третьей возможности: это не сон и не безумие. Но это совершенно дикая мысль!

Как Ирсули, я слышала голос человека, который потопил корабль Рафферти. Голос звучал в точности как – иногда – голос капитана Бенсона. Почему он так привязан к колесу? Когда мы с Гарольдом пришли к нему в каюту и впервые увидели колесо, поведение капитана было очень эксцентричным. И в тот день, когда мы отплывали, что-то с ним было неладное, когда он так драматично выставил колесо.

Она вздрогнула.

– Со всеми нами неладно, – добавила она. И продолжала:

– Как Ирсули, я отдала эту статуэтку Рафферти, как часть нашей платы за его помощь. Вначале, когда за столом я её увидела, она для меня ничего не значила. Но когда я её коснулась… я её узнала. Ирсули была слепа. Она знала статуэтку не по виду, а на ощупь. И я подумала: откуда капитан взял это? И почему он так любит колесо? Разве только… он тоже знает об Ирсули. Это всё объясняет!

Она покраснела и отвела взгляд, в то же время вытянув свои прекрасные ноги и предоставив мне возможность восхищаться ими.

– Но, вероятно, это слишком глупо – считать, что призрак Ирсули одолевает нас обоих?..

Я ничего не ответил, и она продолжала:

– Глупо или нет – я надеялась получить какую-нибудь информацию от Майка, но так, чтобы он этого не понял: бывают ли у капитана такие провалы, как и у меня. Но, как вы заметили, Майк меня избегает. И тогда я спросила у Чеда. Я покажу этому чванливому рыжему, что кое-кто здесь меня ценит!

Она проверила, восхищаюсь ли я её ногами. Я заметил:

– Ваш брат вышел вслед за вами. Вы говорили с ним? Он разбил статуэтку.

– Неужели? Боже! – ахнула она. – Нас с ним сбросят в море! Зачем он это сделал?

– Может, решил, что она слишком непристойна. Или, – очень осторожно добавил я, – ему тоже могли сниться сны, в которых она фигурирует.

Она распрямилась, губы её округлились.

– Вы хотите сказать… Но это невозможно!

Поскольку Сватлов рано или поздно все равно признается ей, я пустил в ход пригодное для обоих объяснение, не связанное с Бенсоном:

– Ваш сон отталкивается от колеса, одного-двух случайных упоминаний об Африке и святой Урсуле – это всё вы обсуждали с братом. Если они попали в сон одного из вас, то могли попасть и в сон другого. А что касается остального – ваш брат честолюбиво привёл вас в круг людей, социальный статус которых выше, чем у тех, с кем вы обычно общаетесь. Вы безжалостно подгоняли себя, чтобы сравняться с ними, и ваше новое мироощущение вступило в умственный и физический конфликт со старым. Слишком много противоречивых мыслей и тревог вторглось в ваше сознание, отрицая друг друга, в результате чего возникли провалы.

В такие моменты верх берет подсознание, которое обычно контролирует непроизвольные действия. Оно упрямо пытается выразить ваши врождённые желания. Вы связываете эти провалы со снами об Африке в попытках объяснить их. Но объяснение вас не удовлетворяет, и поэтому вы пытаетесь подкрепить его, хватаясь за все, связанное с Африкой. Например, эта статуэтка африканского происхождения привлекла вас, и вы убедили себя, что узнаете её.

Вероятно, вы были слишком смущены, чтобы прийти ко мне, попросить объяснений и получить простой ответ. Ваше состояние подтолкнуло вас к вере в одержимость. Вы ставите телегу перед лошадью, считая, что провалы вызваны вашими снами. Подумайте, постарайтесь вспомнить. Вы увидите, что разговоры об Африке предшествовали снам. Ведь так?

Лицо её прояснилось:

– Вы правы…

– Поскольку для вас Ирсули стала символом подавления личности, вероятно, она будет вам сниться, пока вы находитесь среди людей, которые вас подавляют. Прошу вас, не забивайте себе голову беспочвенными догадками. А если ещё раз усомнитесь в собственном здравом смысле, сразу приходите ко мне. И вы, и, – добавил я небрежно, – ваш брат.

Она прикрыла ноги, словно её успокоили мои взгляды на них, и она решила приберечь их на будущее.

– Что ж, вы сняли тяжесть с моих плеч. Спасибо, доктор.

Я ненавидел себя за то, что пришлось ей солгать, даже ради её собственного блага, но был уверен, что ослабил власть Бенсона над ней, при этом сохранив его репутацию. Оставив её в приятном обществе зеркала, я отправился в каюту её милости. Если даже леди Фитц не помнила о своём танце, то скоро узнает о нём от свидетелей. Поговорив с ней сейчас, можно развеять сомнения, которые неизбежно охватят её.

Дебора впустила меня и удалилась после небрежного жеста леди Фитц. Англичанка и её кавалер пили чай с таким видом, словно это отрава: леди Фитц из чашки, Бурилов – из высокого стакана, который он обернул носовым платком. Чай его, судя по бутылке, был приправлен коньяком.

– Ах, доктор, я вас ждала, – сказала леди Фитц и пояснила: – Вы всегда так внимательны!

Я поклонился и осведомился о её мигрени.

– Послушайте, вы не столь наивны. Я боюсь капитана Бенсона с того момента, как поняла, что он – орудие злого духа. Возможно, сны об Ирсули, как вы объяснили, вызваны тем, что в его каюте я видела чёрное колесо. Но мне снилась и статуэтка слоновой кости, которую наяву я никогда не видела! И мне кажется очень странным, что она тоже оказалась у него.

Я взглянул на Бурилова. Он знал, о чём она говорит, и добавил:

– Да. Мне тоже снились сны о жрице.

Я заранее подготовил объяснение, почему этим двоим могли сниться одинаковые сны.

И ещё добавил:

– Вы оба занимаетесь дизайном помещений, это связано с африканской скульптурой, а через это – и со снами об Африке. Несомненно, такие же статуэтки, как у Бенсона, хранятся во многих музеях, вы и мистер Бурилов их видели, и воспоминание об этом вошло в ваш сон.

Леди Фитц сказала:

– Да, но я узнала статуэтку не по внешнему виду, а прикоснувшись к ней! – И возмущённо: – А я не из тех дебилов, кто при посещении музеев трогает статуи.

– Но у вас чуткий взгляд художника, – возразил я. – Он ощущает линию и текстуру не хуже осязания.

Она была польщена и поэтому согласилась. Я поспешил развить успех:

– Следовательно, статуэтка капитана возбудила в вас сенсорную память о других африканских статуях, и эти воспоминания вошли в сон об Ирсули.

Она положила в мою чашку пять кусочков сахара.

– Но если это так, почему эта девчонка, Флора, вела себя так странно и убежала? Можно подумать, что она тоже видела сны об Ирсули! Именно это вызвало у меня дурные предчувствия.

Я ответил:

– Мы все знаем, что колесо африканское. И его воздействие могло вызвать у многих сны о Чёрном континенте. Возможно, и другие на корабле видели сны, аналогичные вашим, леди Фитц. Но я бы не советовал вам расспрашивать. У вас тогда может сложиться убеждение, что Ирсули существует реально, а вы – в когтях злого духа. А для этого вы слишком умны.

Она постаралась выглядеть умной и поблагодарила меня.


19. СТАТУЭТКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ | Черное колесо | 21. КОРАБЛЬ ДУШ