home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



15. ЭЗУЛИ И РОЗАЛИ

Я не офтальмолог, но знаю, что из всех рас негры наименее других подвержены трахоме. Существует прямая связь между глазами и носоглоткой через слёзный проток, из-за чего слизистая оболочка глаза часто подвергается ревматическим и воспалительным повреждениям.

Возможно, болезнь Слима Бэнга является осложнением после трахомы или экземы. Если это какая-то аллергия, нужно выяснить её источник. Во всяком случае, нужно, чтобы он рассказал мне все о своих прошлых болезнях.

Я говорил ему это, когда он поднял руку, прерывая меня.

– Если это аллергия, доктор Фенимор, вы ничего не сможете сделать: ведь здесь распоряжается капитан Бен.

– Ах, да, – сердито сказал я, – у вас аллергия на чёрные колеса, верно?

Его печальное лицо посветлело. Он подумал, сплетая пальцы.

– Доктор Фенимор, вы учёный человек. Значат ли что-нибудь имена?

Я не знал, что ответить, и негр продолжал:

– Дело в том, что меня зовут не Слим Бэнг. Моё имя – Авраам Линкольн Вашингтон, а Слимом Бэнгом меня прозвали из-за первого кока старого капитана. И вот я подумал, не вернуться ли мне к моему настоящему имени. Может, тогда колдовство спадёт?

– А в чём ещё вам не везёт, кроме болезни глаз?

– Коллинз, стюард, сэр, я всегда с ним не ладил. Ему не нравится, что я рассыпаю табак. А я его сыплю вокруг себя на заходе. А тут ещё даппи в чёрном колесе. Они до меня доберутся, если я не буду осторожен.

Даппи может считать только до девяти, сэр. Если посыпать табаком, он сбивается со счёта – и так и не добирается до конца. У меня табачного семени нет, поэтому я пользуюсь нарезанными сигарами. Но, кажется, это не действует, – добавил он мрачно.

Я спросил:

– А что такое даппи?

– Когда я ещё пешком под стол ходил, мама рассказывала мне о палочках даппи. У моего дяди Боза была такая. Когда кто-то умирает, его могут заколдовать, и он превратится в даппи. Его можно удержать в могиле, прибив гвоздями, к тому же нужно посыпать солью и удерживающим порошком. Потому что когда даппи покидает своё тело, у него нет сердца и нет ума, чтобы знать, как вести себя. Если он дыхнёт на вас, вы заболеете, а если дотронется, вас будут преследовать несчастья.

Тот, кто хочет завладеть даппи, должен получить его сердце и мозг. Так сделал мой дядя Боз. Он взял ветку гвоздичного дерева и держал над огнём, пока не слезла кора. Потом положил её в могилу, и даппи перешёл в неё. Тогда он её выкопал и обмотал проволокой, чтобы даппи не смог выбраться. И он дал палочке имя, и после этого все его боялись, потому что он мог натравить даппи на кого угодно.

Мой мысленный комментарий к этому нелепому суеверию был прост: эффективность палочки связана не с заключённой в ней душой даппи, а с верой, что душу можно заключить в палочку.

Слим Бэнг продолжал:

– В этом чёрном колесе живут даппи, доктор Фенимор. Я почувствовал при виде его то же, что и при виде палочки дяди Боза.

– Вы трогали его?

Его глаза расширились.

– Нет, сэр. Но всё равно, это из-за него меня преследуют несчастья. Мама мне говорила ещё кое-что. О ней.

Он с усилием сглотнул и с несчастным видом посмотрел на меня.

– О… ней!

– О самой маме?

– Не о маме. О ней. Нельзя называть её имени, иначе она придёт на зов, – предупредил он. – Я говорю о ней… о богине, сэр. Богине любви моего племени.

Я рассмеялся:

– Что же вы боитесь призвать? Любовь?

– Не смейтесь, доктор Фенимор. Вы не знаете, над чем смеётесь. Это высокая жёлтая девушка, и у её тела больше изгибов, чем у извилистой реки. У неё золотое кольцо и золотая цепь на шее, и она приходит по четвергам и субботам в поисках мужчин. Больше всего ей нравится запутывать любовные планы молодых девушек. Она отвлекает их парней, насылает на них сны о золоте, и они идут к ней, пока не увидят, кто их зовёт. Но они должны идти к ней. Если не пойдёшь, всю жизнь будешь болеть и тебя будут преследовать неудачи. И она так ревнива, что лучше оставить свою девушку и идти к ней, а то и девушке будет плохо.

У меня была причина не смеяться над этой галиматьёй. Я спросил:

– И с тех пор, как вы увидели колесо, вы видите во сне… её? Но из-за прихода богини не стоит плакать. Или вас дома ждёт девушка, и вы боитесь, что придётся расстаться с ней… из-за богини?

– У меня нет девушки, доктор Фенимор. Не поэтому она зовёт меня. Я в своих снах плохо обращался с Эзули…

Он остановился, ахнул и прикрыл рот рукой.

– Я назвал её по имени!

Я тоже ахнул: если учесть его акцент, это было точно такое же имя, что и у чёрной жрицы из сна леди Фитц.

– Слим Бэнг, рассказывали вы кому-нибудь о своих снах? И произносили… её… имя?

Он с достоинством выпрямился.

– У меня и без этого, хватает неприятностей. И я не хочу, чтобы все смеялись над суеверным негром. Они ведь не знают, что рассказывала мне мама.

Я знаком попросил его продолжать.

– Я видел её так же ясно, как вижу вас. Я не хотел её любви и велел ей уйти. Я закрыл её, сэр, в тёмном шкафу и забил дверь гвоздями.

Я вздрогнул и попросил его повторить. Он повторил. Я спросил:

– А капитан Бенсон был в вашем сне?

Он посмотрел на меня так, будто я тоже даппи и читаю его мысли.

– Да, сэр. Это он велел мне прогнать её и забить дверь. Это очень плохо, сэр! Если бы она пришла, когда я не сплю, у меня хватило бы здравого смысла, сэр. Я не стал бы сердить её. Но во сне я ничего не мог сделать и прогнал её, словно это был не я, а кто-то другой.

Если только он не шутит, получается, что на корабле теперь четыре случая одержимости старым капитаном. Рука случайности должна быть гораздо более гибкой, чем обычно считается, чтобы обеспечить такое совпадение.

Я спросил:

– И что было потом?

– Потом мне приснилось, что я умер, доктор Фенимор. Мне снилось, что я заколотил дверь за ней и упал замертво. Вот и все. Но это предостережение, сэр. Она предупредила меня, что я умру.

Я расспросил его о подробностях, но хоть он и пересказал свой сон несколько раз, больше я ничего не узнал. Информация была очень туманной, даже для чернокожего, который считает её дурным предзнаменованием. Он утверждал, что плачет именно поэтому, но я его все равно тщательно осмотрел. Если не считать лёгкого раздражения, ничего необычного я не обнаружил. Я промыл ему глаза и отпустил.

После этого я задумался. Рассказы леди Фитц, Мактига и Слима Бэнга слишком хорошо совпадали, чтобы счесть это игрой случая. Пен тоже считала колесо живым; может, она по каким-то причинам умолчала о чем-нибудь. Может, ей тоже что-то… приснилось?

Может, Бенсон обладает какими-то сведениями о старом капитане, которые предпочитает никому не сообщать? Знает ли об этом Пен? Что, если влияние на неё Чедвика основано как раз на этом?

У меня не было права вмешиваться в дела Бенсона, но и у него нет права устраивать такой грандиозный розыгрыш. Ни у кого нет. Но если это действительно розыгрыш, тогда у меня есть право врача. Возможно, какое-то зловещее и ненормальное воздействие оказывается на пассажиров и членов экипажа «Сьюзан Энн». И последствия этого могут быть столь же серьёзны, сколь и непредсказуемы.

Я решил навестить Бенсона и выведать у него все, касающееся старого капитана – в любом случае тяжёлая задача, и безнадёжная, если он поймёт, какова моя истинная цель. У меня созрела одна идея, но какую форму она примет, я не знал. Всё равно, что следить за облачком, которое возникает на горизонте в форме цветка, а в зените превращается в огромную химеру или танцора с длинным шарфом.

Бенсон был совершенно спокоен, слегка угнетён, но это, несомненно, был Большой Джим. Он сидел неподалёку от портрета своего прадеда, и на меня словно бы смотрели два одинаковых человека.

Я сказал:

– Врачебный отчёт, сэр. Леди Фитц сегодня весь день недомогает.

Он спокойно ответил:

– Она всегда больна, когда ей нужно отвечать за свои поступки. Что на этот раз?

– Лёгкий солнечный удар. Ничего страшного. – Он кивнул, тем самым как бы закрывая тему. Я торопливо сказал: – Значит, она – ипохондрик?

– Не в такой степени, как Бурилов. Она, очевидно, научилась этому у него. Вы знаете, она привела его с собой, чтобы он подлечился.

Я не знал этого. Бенсон объяснил:

– Да, когда бедный непризнанный гений Алексей чувствует, что к нему относятся без должного уважения, ему снится, что с ним вот-вот случится что-то ужасное, и мы должны быть добры с ним, ибо дни его сочтены. Или же он напивается и громит квартиру, – предпочтительно чужую. Мы должны считаться с его чувствительным темпераментом, иначе он становится очаровательно болен, и тогда мы сочувствуем его болезни. Он мог бы прожить за счёт своей внешности и голоса; жаль, что он не поёт, например, на концертах. Но нет, он не рождён для работы. Гораздо проще добывать все с минимальными усилиями.

Я сказал:

– Меня удивляет, что вы в них нашли: в Бурилове и леди Фитц, в Сватлове и его сестре.

Я стрелял наудачу, но попал в цель. Он сложил руки на груди, морщины около его рта углубились. Резко сказал:

– Они меня забавляют! – Потом спокойнее: – Я ведь могу позволить себе возить с собой собственный цирк? А вы можете?

Что-то было недосказано, но вот что именно? Что-то я упустил. И по-прежнему ничего не узнал, кроме того, что гости приглашены по какой-то причине, о которой он умалчивает.

Я сказал:

– Вы пропустили сегодня небольшое представление в своём цирке, сэр. Очнувшись после солнечного удара, леди Фитц исполнила прекрасный номер умственной гимнастики.

Он попался на мой крючок, зацепился, но затем засомневался и сорвался:

– Мне кажется, это вопрос врачебной этики.

– Ну что ж, – сказал я с намеренной резкостью, – я не утаиваю от вас ничего. На борту все для вас, как открытая книга.

Лесть была слишком расплывчатой, и он выглядел одновременно довольным и недовольным. Но на этот раз клюнул:

– Что же это было?

Я не напомнил имён Ирсули и Рафферти, потому что, во-первых, капитан их не знал, во-вторых, их обладатели – если история подлинная – были тогда не в состоянии говорить. Поэтому я приписал слова Мактига леди Фитц и повторил ту часть её рассказа, где люди капитана изрубили Колубо своими ножами. Он слушал внимательно, ноздри его раздувались, глаза потемнели. На него, как прозрачная вуаль, вдруг легли лишние двадцать лет.

– Очень садистская картина! – закончил я.

Голос его был теперь дрожащим фальцетом, как три дня тому назад в споре с Джонсоном.

– Значит… так она сказала, да?

Я понял, что снова попал в цель.

– Она описала это так, словно сама была свидетельницей, – добавил я, пристально глядя на него.

Морщины вокруг его проницательных глаз углубились, хотя он не улыбался. Я знал, что он смеётся про себя – и торжествующе смеётся. Стало быть, я не сказал ему ничего неожиданного – старый капитан действительно связан с разбитым остовом. Но как?

Была опасность перестараться и сказать ему больше, чем он сообщит мне в ответ. Но теперь по крайней мере он заинтересовался. Я вернулся к своему удачному выстрелу.

– Капитан, и леди Фитц, и Бурилов проявляют признаки невроза, и я обеспокоен. Не думаю, чтобы атмосфера была для них… благоприятна. Бурилов – ипохондрик, леди Фитц – тоже, к тому же у неё мания преследования, и она ищет убежища в религии. Они нуждаются в лечении, а в таких условиях это невозможно. Но развитие болезни можно приостановить, – я наклонился к нему, чтобы наблюдать за его реакцией, – я порекомендовал бы как можно скорее отослать леди Фитц и Бурилова на катере. Это предупредит обострение.

Конечно, частица правды в моих словах была, но я сильно преувеличивал. Что касается меня, то если бы леди Фитц и её любовника смыло за борт, я бы вряд ли по ним скучал. Так можно скучать по зубной боли!

Но я опять попал в невидимую цель. Бенсон насторожился. Странно, как вдруг изменился его голос:

– Вы зря меня запугиваете. Пройдёт немного времени, и «Сьюзан Энн» сможет выйти в море. А до того времени все вы, здоровые и больные, сможете прожить на ней.

Рыбка попала на крючок, и я поспешил подсечь, подчеркнув, что необходимо поторопиться.

Он рявкнул:

– Подождите команды! Я сказал, что все будут ждать. Пусть ждут!

Я спросил:

– Неужели вас не тревожит угроза безумия людям, за которых вы несёте ответственность?

– Ничего им не грозит, – возразил он. – И попридержите свой язык, по крайней мере из вежливости. Вы, возможно, прочли гору книг, но всего вы не знаете. Есть и другие соображения.

– Они должны быть очень весомыми, – заметил я, – вы ведь рискуете…

– Они важнее самой жизни! – сказал он и повернулся к колесу. Его вид, казалось, подбодрил капитана, и он задумчиво улыбнулся, облизывая губы. Я тоже взглянул на колесо и снова испытал отвращение, почти панику, как и в первый раз, когда его увидел.

Вероятно, моё лицо выдало меня. Я думал: где здесь руки Ирсули, где Рафферти – а где Чукура, Колубо, М’Комбы? Полная бессмысленность этих рассуждений нарушила колдовские чары колеса. Я увидел, что Бенсон по-прежнему улыбается, но смотрит не на колесо. На меня.

Глаза его блестели, словно солнце пробивалось сквозь серый туман. Я вспомнил его похвальбу, что он, подобно своему предку, может узнавать мысли людей, глядя им в глаза. Я решил заставить его отвести взгляд и не смог, зато сам отвёл взгляд.

Голос его зашелестел, как серебристый шёлк:

– Вы что-то увидели в колесе? Скажите, – убеждающе продолжал он, – что вы увидели?

Не мог же я признаться, что чуть не увидел картины, описанные леди Фитц и другими!

– Ничего, кроме самого колеса.

– Вы могли увидеть, какое оно удивительное!

Звучало двусмысленно. Я осторожно сказал:

– Работа исключительная, если вы это имеете в виду.

Он нетерпеливо поёжился. Каким-то образом я разочаровал его. Я спросил:

– Капитан Бенсон, что же для вас важнее вашей собственной жизни и благополучия всех остальных?

Он искоса взглянул на меня, потом сухо усмехнулся.

– Да, вы удивлены. Вы думали, что если Кертсон не сказал мне правды, почему послал вас сюда, то вы обманете меня своей болтовнёй о любви к кораблю и морю. Вы пришли следить за мной, как и все остальные. Что ж, теперь вы знаете правду. Можете шпионить сколько угодно. Но никто из вас не уйдёт отсюда – пока!

Теперь на меня смотрели два старых капитана: один из рамы, другой – тот, что только что был Большим Джимом.

– Я не шпион Кертсона, сэр.

– Укоротите свой язык, щенок, если не хотите, чтобы его поцеловала кошка! Я говорю, что вы шпион, и все остальные тоже. И пока не закончу всего, что задумал, можете успокаивать подозрения остальных.

Он словно пожалел, что сказал слишком много; поднял руку и указал:

– Вот дверь. И побыстрее! – И так как я колебался, он топнул, словно хотел испугать щенка. – Вон!

Он не шутил, и я ушёл. Ну, хоть что-то я узнал, если он, конечно, не играет со мной. Он был так же искренен, как и остальные, но кто-то из них лгал.

Теперь следовало расспросить Пен. Если я поведу разговор достаточно искусно, она может добавить несколько бусинок к тому ожерелью фактов, что я собираю. И хотя было уже поздно, я направился в её каюту.

Если только кто-нибудь из тех, кто видел сны об Ирсули, не делает из меня дурака, на корабле четыре случая шизоидных галлюцинаций. Ни на мгновение я не мог поверить в нелепую теорию одержимости духами.

Допустим, одержимость Бенсона старым капитаном послужила трамплином для остальных, кто одержим Ирсули. Один невротик может воздействовать на других, восприимчивых к этому. Я часто видел подобное в больнице. То, что у леди Фитц нервное расстройство, совершенно очевидно. Слима Бэнга я изучил недостаточно, чтобы точно классифицировать его случай. Мактиг же всегда казался мне человеком, прекрасно приспосабливающимся к окружению.

Но для простоты я предположил, что все они – неврастеники и все находятся под влиянием Бенсона. Такое подражание могло в конце концов принять специфичную для каждого форму. Как я уже говорил, невозможно, чтобы мышление двух человек оказалось совершенно одинаковым. Но эти трое представляют сходящиеся линии, и сейчас они почти идентичны.

Но, предположив, что мыслительные процессы Мактига, леди Фитц и Слима Бэнга развиваются параллельно, следовало также предположить, что они подвергаются одинаковому воздействию в одинаковых условиях. Единственным сильным стрессом, который они испытали все вместе, был ураган.

Да, должно быть, они раньше слышали имена, на которых основаны их рассказы, и невольно узнали о том давнем плавании из Ганы в Новый Свет. Но даже и в этом случае не может быть, чтобы они думали одинаково.

Дойдя до поворота, я услышал голос Чедвика и задержался, чтобы не встретиться с ним. Он напевал популярную песенку, немного устаревшую, правда. Должно быть, он её любил, потому что я раньше часто слышал её от него, но не обращал внимания.

Но теперь мне казались странными все совпадения, связанные с похожими снами. Я вспомнил название песенки – «Розали». При нечётком произношении легко изменить на «Ирсули» и «Эзули».

Я подождал, пока не услышал звук закрывавшейся двери, потом двинулся дальше – к каюте Пен. Подняв руку, чтобы постучать, я услышал голоса – Пен и Чедвика.

– Вы могли хотя бы постучаться! Я ещё не принадлежу вам, Чед. – Он что-то ответил. – Разве вам не достаточно денег отца? Неужели нужно ещё и ко мне приставать? Мне не нравятся ваши ухаживания, Чед!

Мне не следовало слушать, но я остался и слушал с возмущением – надеялся, что Пен позовёт на помощь, и я смогу ворваться, освободить её и поступить с Чедвиком, как он того заслуживает.

Он гневно произнёс:

– Ну, если захотите, я вам понравлюсь, Пен!

Её смех, как хлыст, ударил даже меня:

– Вы думаете… что можете… разбудить меня?

– Если, конечно, этого уже не сделал Мактиг! – насмешливо ответил он.

Она с ледяным спокойствием заявила:

– Очень грубо. Он этого не делал и никогда не сделает. Я не люблю его. Да, я часто о нём думаю, потому что он так не похож на вас. Но договор есть договор, и он остаётся в силе. Если вы не получите меня, никто не получит. Помните – я недосягаема.

И резко:

– Нет, Чед! Уходите!

Ещё резче:

– Чед! Я сказала: уходите!

Он что-то произнёс, было слышно, что он направился к двери. Я торопливо отошёл, размышляя, что же это могло быть такое, за что Пен готова отдать не только себя и все деньги Бенсона, но и всякую надежду на будущее счастье.

Немного погодя я вернулся. Она плакала. Я постоял, потом пошёл к себе. И если сны об Ирсули беспокоили других, мне они казались приятным сновидением по сравнению с рыданиями, которые преследовали меня во сне.


14. РАССКАЗ РАФФЕРТИ | Черное колесо | 16. ИРСУЛИ И УРСУЛА