home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIX

ТРЕТИЙ СОТРУДНИК

Этьен и Морис были ошарашены в самом буквальном смысле этого слова. С разинутыми ртами взирали они на двух точно с неба свалившихся в их комнату чудаков: видимо, само божество, заведующее мелодрамой, посылало им от своих щедрот парочку паяцев, любезно предлагающих себя на роль наемных убийц. Две уморительнейшие карикатуры, два балаганных шута отменной парижской выделки, выскочивших из дебрей цивилизации! Творческое воображение начинающих драматургов и мечтать не смело о такой потехе.

Симилор принял обычный свой самоуверенный вид. Он стоял прямо, запакованный в голубиного цвета редингот, и ухмылялся, явно довольный только что произнесенной речью, ухмылялся несколько свысока по причине воротника на китовом уре, гордо вскинувшего его голову. Эшалот, в наружности которого не было никакого блеска, скромно опустил глаза и засунул пальцы за нагрудник своего аптечного фартука. Из-за левого его плеча торчала невзрачная блондинистая головка младенца Саладена. Видя, что хозяева медлят с ответом, Симилор возобновил свою речь с еще большей проникновенностью.

– Что касается ваших тайн, – заговорил он с лукавым подмигом, равномерно поделенным между двумя авторами, – то мы узнали о них случайно, без всякого умышления: не в наших благородных привычках подслушивать у дверей. Мой друг Эшалот – юноша высокой морали, великодушно посвятивший себя плодам моих былых ошибок. Я его знаю с детства и могу поручиться за него, как за себя: мы будем свято хранить верность клятвам, которые нам придется произнести в этой комнате. Мы услышали ваш разговор нечаянно, пребывая в соседней комнате, куда я зашел, чтобы доложить господину Мишелю о честно выполненном задании. Пользуясь оказией, я решил заглянуть сюда и представить своего друга, чтобы и ему перепадала от вас какая-никакая работенка. Наш малыш Саладен, вверенный его заботам, любит покушать. Услышав, что кинжалы оплачиваются чистым золотом, я сказал самому себе: «Дерзость – любимица фортуны. Соглашайся на опасную службу, сулящую такое богатство».

Изговорив речь, бывший учитель танцев выставил вперед свои несравненные икры, и даже скромненький Эшалот постарался выпрямиться на хилых ножках, терпеливо выдерживающих тяжесть его атлетического торса. Среди бандитов встречаются гротескные типы, но они становятся грозными, как только перестают смешить. Наши комики к этой категории не принадлежат: они умудрились вскарабкаться на самые вершины бурлеска, так и не сумев вызвать дрожь ни в одной пугливой душе. Они заимели почтенное желание обратиться ко злу, дабы стать сытыми и нарядными, но столько придурковатой галантности светилось в их лицах, оригинально уродливых на парижский манер, столько веселья и простодушия, столько блаженной глупости сквозило в их взглядах! Сразу было понятно, что они не способны обидеть и мухи, и идея вооружить их кинжалами вызвала приступ буйного веселья у начинающих драматургов.

– Ты так тосковал по комикам! – удалось наконец промолвить Морису.

– Ах, какая умора! – восхищался Этьен, держась за бока.

И снова разразились дружным хохотом. Эшалот и Симилор не смеялись, напротив, они были сильно обескуражены этим явно неуместным весельем. Лица их выражали разочарование – они так рассчитывали на свой визит! Актеры, как и все парижане, Эшалот с Симилором заботились не столько о выгоде, сколько об эффектности выступления. Сколько раз друзья любовались в театре подобными выходами и всегда они там венчались богатством и славой!

Собирались же в этой комнате покупать кинжалы на золото? К вашим услугам – давайте кинжалы! А теперь смеются.

Оба они были храбрецами и даже иногда скандалистами, однако идея разгневаться не сразу пришла им в голову, настолько была задета их гордость. Серьезные оскорбления, как ни странно, скользили по поверхности их задубелого стоицизма. У парижских дикарей кодекс чести пребывает в состоянии запутанном и весьма причудливом. Эшалот с Симилором принадлежали к этому дикому племени, и мы показываем их такими, какие они есть, без ретуши и прикрас. Они выглядят чересчур экзотично, но ведь и про ирокезов, резвящихся у ручья, можно сказать: выдумка. Такими оригиналами, как наши комики, на парижских бульварах хоть пруд пруди.

– Амедей, – не стерпел наконец Эшалот, – ты мне заплатишь за эту паскудную каверзу… Тихо, Саладен, мушонок!

– Успокойся, старик, – ласково отвечал ему Симилор, – тут какое-то недоразумение, надо выяснить. Нет никакой обиды в том, – важным тоном произнес он, обращаясь к весельчакам, – что я явился к вам не один, а с другом: он согласен исполнять ваши тайные поручения за ту же, что и я, цену. Много мы не запрашиваем, хотя сами понимаете, что не ради удовольствия соглашаешься проливать кровь своего ближнего, тем более что ни разу еще этой самой крови не проливал…

– Бесподобно! – плакал от радости Морис.

– Идеально, прямо-таки идеально! – восторженно вторил ему Этьен.

– Однако смешить вас мы не нанимались, – начал выходить из терпения Симилор, чьи щеки подернулись легкой краской, – за такие оскорбления проучивают.

– Послушайте, вы, – обиженно взревел Эшалот, – ручки у вас беленькие, да в карманах, видать, пустовато, сейчас я с вами, желторотыми, поговорю, хотите на улице, хотите здесь!

С этими словами он сбросил со спины Саладена и, прислонив его к стулу, энергично хлопнул об пол руками, взбив целую тучу пыли. Позой он напоминал разъяренного льва, изготовившегося к прыжку, но, к счастью, Симилору удалось его придержать.

– Зря ты так распаляешься, – шепнул он на ухо компаньону. – Молодчики с крючка не сорвутся: все их гнусные секреты у нас в руках.

Тем временем Саладен, проснувшийся от толчка, задал отчаянного ревака, который подействовал на его приемного родителя как клич боевой трубы.

– Пора с этими барчуками покончить! – рычал Эшалот, отбиваясь от Симилора.

Морис еще продолжал хохотать, и весьма нахально, но трусоватый Этьен уже пятился от греха подальше к дальнему углу стола, и неизвестно, каким трагическим исходом завершилась бы столь весело начатая сцена, если бы приход нового персонажа резко не изменил ситуацию.

Дверь распахнулась настежь, и на пороге показался крепкого сложения мужчина с лицом сумрачным и холодным. Четыре изумленных голоса выкрикнули одновременно имя господина Брюно. Новый посетитель отвесил учтивый поклон хозяевам, а гостям перстом указал через свое плечо дорогу к лестнице. Эшалот и Симилор было заколебались, но быстро опустили глаза под тяжелым взором господина Брюно и пошли прочь, не промолвив ни единого слова.

– Вы тут кое-что позабыли! – крикнул им вслед вновь прибывший, ногой указывая на дитя любви, катавшееся по полу в своих лохмотьях.

Эшалот вернулся, подхватил малыша на руки и бегом умчался из комнаты.

– Попрошайки! – беззлобно аттестовал господин Брюно изгнанных чудаков. – Редкостные дуроломы.

Медленным взором он оглядел бедную обстановку, словно производя в уме инвентаризацию мебели, после чего глаза его остановились на одном из свободных стульев.

– Присаживайтесь, сосед, если угодно, – поспешно произнес Этьен. – Неужели уже подошел срок платежа?

Морис добавил тоном почти вызывающим:

– Я и не подозревал, что мы состоим в отношениях коротких и позволяющих входить друг к другу без стука.

Господин Брюно не ответил и продолжал изучать стул.

– Я знаю много всяких историй, – наконец вымолвил он вполголоса.

Друзья удивленно переглянулись.

– Срок платежа, – неспешно продолжал он, – наступит только в конце ноября. Времени предостаточно. А господин Мишель разве не тут проживает?

– Он проживает в соседней комнате, – ответил Этьен.

Испытующий взгляд Мориса натолкнулся на непроницаемые тускловатые зрачки гостя.

– Что-то давненько вы не продавали одежды, – заметил господин Брюно. – Я все еще занимаюсь скупкой.

Затем, вроде бы совсем не в строку, добавил:

– Любопытные же вещи обнаруживаются иногда в карманах старых костюмов… Я скопил ворох всяких историй…

Он двинулся по направлению к облюбованному стулу и по пути повторил:

– Целый ворох!

– И для того чтобы поведать нам эти истории… – начал Морис.

Господин Брюно прервал его довольно бесцеремонно:

– Значит, господина Мишеля нет дома?

– Вы же видите, – сухо ответил Морис.

Этьен, целиком поглощенный мыслями о театре, прикидывал, куда можно вставить этого типа.

– И возвращается он не рано? – спросил господин Брюно.

– Не рано.

– Я так и думал… Да, а покидает дом спозаранку. Ради собственного удовольствия такую жизнь не ведут.

Он вынул из кармана большой носовой платок в клетку и, смахивая пыль со стула, продолжал говорить, обращаясь на сей раз к Морису:

– Вам хочется завести со мной ссору, дорогой сосед. Напрасно. Я неплохой физиономист и угадываю в вас доброе сердце. Оба вы еще слишком молоды… Ну и ну, – прервал он свою речь, отряхивая платок, – сколько же у вас накопилось пыли! Прислуга сюда не заходит? Нет… Ах, да, я совсем позабыл, что в горничных у вас подвизается Симилор и только добавляет грязи.

Он уселся наконец с большими предосторожностями, явно не доверяя прочности избранного седалища.

Следует заметить, что все его действия и слова были размеренны, спокойны, миролюбивы, гостя никак нельзя было заподозрить в преднамеренной дерзости. Этьен, пожалуй, был прав: этот господин мог называться типом, хотя первый взгляд не обнаруживал в нем ничего примечательного. И по костюму, и по манерам его можно было принять за мелкого буржуа, еще не успевшего отесаться, или за ремесленника, уже начавшего откладывать деньжата про черный день. Впрочем, род его занятий вполне соответствовал внешнему виду: он перепродавал одежду, слегка маклачил, занимался учетом векселей. Это был человек зрелых лет, среднего роста, несколько нескладный, но крепка скроенный. Его флегматичное лицо имело незлобивое выражение и вызывало мысль о растительном существовании. В целом он производил впечатление очень определенное, без прекословии вписываясь в ту категорию парижан, которую романтики окрестили презрительным словом «лавочники».

Видели вы, как цветут очаровательные монстры, называемые орхидеями? Среди неисчислимого множества этих капризов природы невозможно встретить двух похожих фантазий; они могут зацвести в расщепе старого дерева, могут свеситься с потолка мохнатой гирляндой. Точно так же обстоит дело и со многими обитателями Парижа – приняв самые невероятные обличья, они прямо-таки кишат вокруг нас, но настолько близко, что их просто перестаешь замечать. Каждый раз, как мы выводим на сцену Эшалота и Симилора, нас охватывает изумление: ведь эти олухи царя небесного, эти тертые калачи, выпеченные в парижской печке, ибо нигде больше не найдешь этакого фигурного выгиба, свободно разгуливают по парижским улицам, и никто на них не обращает никакого внимания!

Что касается господина Брюно, то уж этого-то вы знаете как облупленного: он не оскорбит вас претензиями на оригинальность, он похож на стершуюся монету, его физиономия плоска как будни… Тем не менее, бросив на него второй взгляд, вы будете несколько удивлены, если не испуганы. Под невозмутимой тяжеловесностью его обличья начнет угадываться нечто весьма необычное. Бросив на него третий взгляд, вы придете к твердому убеждению, что это добродушное и не очень выразительное лицо прячет какую-то ужасную тайну, словно скрытую под гипсовой маской, сквозь которую проступает иногда затаенное величие, упорная мысль и даже красота, как ни странно… Но кто же станет бросать на господина Брюно третий взгляд?

Усевшись, он вынул большие серебряные часы и вполголоса пробормотал: «На Бирже девять, еще рано. Есть время для болтовни».

– Могу я узнать, что вас привело сюда? – спросил Морис.

– Что меня привело сюда… ах да, конечно же, милый юноша, но это позднее. Прежде всего я хотел бы предложить вам свое сотрудничество.

– Сотрудничество! – в один голос воскликнули Этьен и Морис, первый смеясь, второй с оскорбленным видом.

– Почему бы нет? – спросил господин Брюно, и непроницаемая улыбка его окрасилась легкой насмешкой. – Я же сказал вам, что знаю много историй… целый ворох…

– Но… – начал было Морис.

– Понятно. Вы мне еще не признавались, что по кусочкам собираете свою драму отовсюду, словно старьевщики, не в обиду вам будь сказано, которые роются по помойкам. Вы оба очень милые молодые люди… однако имеющие дурную привычку забывать бумаги в карманах своих рединготов.

– Вы нашли наши планы? – поинтересовался Этьен.

– Письма? – спросил Морис, слегка побледнев.

– Акций Французского банка в ваших карманах не нашлось, это уж точно. Если бы они там оказались, я бы вам непременно сказал, и мы бы их поделили, ведь что продано, то продано, не правда ли? Я оплатил два редингота вместе с подкладками. Однако у меня слабость к юности. Держите, господин Шварц, вашу корреспонденцию.

Он протянул сложенное письмо залившемуся краской Морису.

– Я его не читал, – с достоинством произнес господин Брюно, – но не скрою, что почерк мне знаком.

– Благодарю вас, – выдавил из себя Морис с вымученной улыбкой.

– Не за что, дорогой сосед. А вот тут ваши бумаги, господин Ролан: две контрамарки и квитанция из ломбарда.

– Стоило ли так беспокоиться! – небрежно бросил Этьен, сгребая свою собственность.

– А вы хорошо знаете эту самую мадемуазель Сару? – тихонько осведомился господин Брюно.

– С какой стати вы спрашиваете об этом?

– Взгляните в квитанцию: женские часы, имя – Сара Жакоб.

– Это… выдали по ошибке! – пролепетал Этьен.

– Я к вам в опекуны не набиваюсь, господин Ролан, но некогда знавал вашего батюшку, человека весьма почтенного, и… к тому же встречал прекрасных молодых людей, которых неразборчивость в связях заводила туда, куда они вовсе не собирались идти.

Этьен сухо поблагодарил его за заботу, господин Брюно ответил:

– К вашим услугам… Остается сказать, откуда мне известно про ваши творческие муки. Дело нехитрое. Я живу в комнате, где слышно почти все, что вы говорите…

– Надо сменить квартиру! – вскричали одновременно оба друга.

– Не уплатив задолженности за эту?

– Откуда вы…

– Я знаю про вас очень многое. Когда вы не работаете над Эдуардом, Софи и Олимпией Вердье, вы обсуждаете свои невзгоды. Чего от вас не наслушаешься! Я теперь не очень рассчитываю на ваш вексель, и господин Мишель… он, конечно, отменный юноша, но… убегать из дому до рассвета и возвращаться ночью! Подозрительное поведение… Но вернемся к нашему делу: сколько вы мне дадите, на авторские права я не претендую, если я принесу вам совершенно готовую пьесу для театра Амбигю-Комик?

– Нисколько не дадим, – ответил Морис, – мы делаем наши пьесы сами.

– Ваши пьесы! – воскликнул господин Брюно. – Будто у вас их накопился целый склад!

– Я не позволю такому человеку, как вы, – возмущенно начал хорошенький блондин, у которого были свои тайные причины к беспокойству.

– Человек я точно такой же, как все, – прервал его господин Брюно с таким изумительным добродушием, что Морис даже смутился.

Тем временем Этьен шепнул другу на ухо:

– Он же глуп как гусь, разве ты не видишь? Постарайся не заводиться! У таких типов как раз бывают идеи… к тому же и в старых карманах они действительно находят всякие любопытные вещи.

Господин Брюно взглянул на часы и пробормотал:

– Двадцать лет… Доброе сердце бывает в этом возрасте или никогда.

Второй раз уже он разговаривал словно сам с собой. Друзья слышали его слова прекрасно. Странность ситуации начала их захватывать: Морис чувствовал любопытство, Этьен – смутное беспокойство.

– Господин Брюно, – заговорил Морис, пристально глядя на гостя, – вы пришли к нам не для того, чтобы наговорить всякого вздора. Под этим кроется что-то серьезное.

– Серьезное кроется везде, – ответил меланхоличный торгаш, не теряя спокойствия, – и под этим, и над этим. Совсем недавно мы были в соседней комнате втроем: я, пришедший по делу, о котором вы узнаете позже, и двое этих чудаков, Эшалот с Симилором. Ну и дурни! Все мы вошли на цыпочках, я их видел, поскольку имею привычку глядеть, куда ставлю ноги, они меня нет. Мне подумалось сперва о дурном умысле с их стороны, они же совсем нищие. Так нет же, помереть можно со смеху, но умыслы у них были чистейшие: ребята решили наконец образумиться и кого-нибудь зарезать под вашу диктовку и за ваш счет, чтобы не болтаться без дела. В свою драму вы их ни в коем случае не берите: они такие прожженные парижане, что Париж в них не захочет поверить.

Все это он говорил серьезно, без тени насмешки.

Зато я, дорогие мои драматурги, я и в самом деле являюсь любопытнейшим персонажем. Посудите сами – в комнату двух начинающих авторов, утрудивших мозги сочинением новой пьесы, является некий человек и без всяких экивоков объявляет: я знаю вашу драму назубок, интрига, над которой вы тут мудрите, известна мне от пролога до финальной сце, ны. Хотите я ее вам расскажу?

– Почему бы нет? – согласился Этьен, – интересно послушать.

Морис хранил гордое молчание.

В этой драме, – продолжал господин Брюно, неподвижные черты которого слегка сдвинулись легкой улыбкой, – я, может быть, актер… и вы тоже, не подозревая об этом… Ах, это такая драма, которую не часто встретишь, поверьте! Мне знакомы все наши коллеги, уважаемые господа актеры и очаровательные дамы – актрисы. Я знаю графа Вердье и его жену, я знаю Эдуарда, я знаю Софи, – говоря это, он перевел глаза на перечень действующих лиц, начертанный на двери мелом. – Я знаю Альбу, милое дитя! Я знаю господина Медока – весьма и весьма интересная жанровая роль, я знаю маркизу Житану…

– А Черные Мантии? – тихонько поинтересовался Морис, напрасно пытавшийся скрыть любопытство под насмешливым тоном.

– Мелинг вам подойдет на эту роль как нельзя лучше, – уклонился господин Брюно от прямого ответа. – Я знаю также других дам и других господ, по шею увязших в вашей интриге. У меня в запасе столько историй… целый ворох! Хотите знать, что делают ваши марионетки сейчас? Что они делали вчера? Что будут делать завтра?

– Что делает Альба? – вырвался нетерпеливый вопрос у Мориса.

– Она танцует. Граф Вердье приехал в Париж, и графиня Олимпия тоже, отдельно от мужа. Маркиза Житана находится у одра умирающего…

– Добрая она или злая, маркиза Житана? – спросил Этьен.

– Именно этим вопросом должен мучиться зритель, – ответил господин Брюно. – Так, кажется, полагается в хорошей драме?

– А Софи? Что она делает?

– Плачет. Она даже не подозревает, что богатство и счастье подошли к самому порогу ее бедной комнатки.

– Ого! – обрадованно вскрикнули удивленные авторы.

– Я же вам обещал, что будет захватывающе интересно, – промолвил господин Брюно, словно бы отчеркнув последние слова легким сарказмом.

– Судя по всему, вы волшебник? – недоверчиво поинтересовался Этьен.

– Вот еще! Волшебников больше не существует, к тому же им до меня далеко: они только угадывают события, я же свою историю знаю во всех деталях.

– А Олимпия? Что она делает в Париже?

– Она попала в затруднительное положение.

– А ее муж?

– Миллионер Отелло заказывает Яго поддельный ключ, чтобы проникнуть в секретер Дездемоны.

– А Мишель?

– Эдуард, вы хотите сказать?

– Да, Эдуард. Любит он Олимпию Вердье?

Этот вопрос задал Морис. Господин Брюно ответил:

– Разве она не прекрасна?

Впервые в голосе его послышалось нечто похожее на волнение. Он опустил глаза, вынул часы, чтобы скрыть смущение, и сухо закашлял. Вероятно, от кашля щеки его слегка зарделись, но быстро восстановили свой обычный цвет; на массивной холодноватой физиономии нормандца не осталось никакого следа мимолетного волнения.

– Эдуард – прекрасный молодой человек, – угрюмо произнес он. – Но, к сожалению, развилка дороги, поворачивающей на каторгу, указательным столбом не отмечена. Слова его заставили подскочить хозяев на стуле.

– Господин Брюно, – решительно объявил Морис, – вы должны признаться нам, кто вы такой.

Нормандец, старательно протиравший стекло на своих часах, рассеянно взглянул на циферблат.

– Юные мои друзья, – мягко заговорил он, – я пришел сюда именно потому, что пока еще имеется время воздвигнуть преграду на его опасном пути… и на вашем тоже. Это благородный юноша. Перед моим уходом отсюда мы еще поговорим о нем. Что касается нашей драмы, то мы еще не приступили к прологу, а многие загадки ее разъяснятся только развязкой. Имейте терпение… Мы уже провели в болтовне целый час, и время начинает нас поджимать. Возвращаюсь к цели моего визита. Вы уже ознакомились вот с этим?

Он ткнул пальцем в валявшуюся на столе невзрачную брошюрку под названием: «Знаменитый процесс Андре Мэйнотта. Боевая рукавица уличает преступника. Ограбление кассы Банселля – Кан, июнь 1825 года».

– Вот уже пятнадцать минут, – признался Морис, – как я думаю, что автором этого послания являетесь вы. Этьен пододвинул стул поближе. Как бы там ни было, Этьен и даже Морис чувствовали все возрастающий интерес к этому визиту. Беседа, принявшая форму весьма причудливую, напоминала одну из тех остроумных шарад, которые столь любы начинающим драматургам. Если считать историю коварной латной рукавицы прологом, то какие мосты можно перекинуть от далеких уже, трагических событий к той сложной интриге, шевеление которой сумели учуять возле себя молодые авторы?

Странный нормандец, похожий на торгаша, на их глазах дерзко переступал границы обычного. Сквозь, казалось бы, непроницаемо плотную простоватую маску все чаще проглядывало его второе лицо, подлинное лицо человека, наделенного редкой отвагой и недюжинным умом.


XVIII ДРАМА | Черные Мантии | XX ВОРОХ ВСЯКИХ ИСТОРИЙ