home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIV

ОТ АНДРЕ – ЖЮЛИ

Остров Джерси, Сент-Элье, 25 декабря 1825 года. «С Новым годом, Жюли! Вот и наступило Рождество! Поставил ли наш малыш вчера вечером свой башмачок на камин? Какие игрушки принес ему Иисус? Я тоже получил новогодний подарок, Жюли; Дед Мороз дал мне то, о чем я мечтал уже очень давно: надежного почтальона, который передаст тебе пакет моих писем. В августе, покидая Францию, я с трудом удержался от того, чтобы доверить свой тюремный дневник славному парню, который предоставил в мое распоряжение лошадь. Но я поступил правильно, не поддавшись искушению. Прямо или косвенно, но этот сельский парень принадлежит к некоему братству, которое нередко упоминается в моих письмах к тебе. Этот парень стоял у дороги по приказу человека, который нас погубил – и который меня спас, сам того не подозревая.

Всю последнюю неделю я с удвоенной энергией искал посыльного, который пролил бы бальзам на раны твоего истерзанного сердца. Дело в том, что в прошлое воскресенье мне попалась на глаза сентябрьская французская газета. Я прочел ее с жадностью; все, что доходит сюда из Франции, говорит мне о тебе.

Посуди, однако, сама, что испытал я, увидев свое имя, наше имя, напечатанное в том листке, который издается в Париже. Сердце мое едва не выскочило из груди. Раз пишут о нас, то, конечно, чтобы сообщить всему миру: судьи установили истину, и пелена спала с их глаз.

Моя бедная, дорогая жена! В газете не говорилось о нашем оправдании; я пишу «нашем», поскольку тебя обвинили вместе со мной и ты тоже была осуждена. В рубрике «Происшествия» попросту сообщалось о моей смерти.

И я тут же подумал о том, что это сообщение ты могла прочитать – должна была прочитать – по выходе газеты, то есть в сентябре; значит, уже в течение трех месяцев ты, возможно, считаешь меня погибшим.

Если бы я все это знал… Но, может быть, другие газеты не сообщали об этом ничтожном событии?

Может быть… Пока же я ужасно мучился, и, если бы не нашелся посыльный, я бы сам отправился в Париж, рискуя все погубить. Дело в том, что у меня есть опасения, которыми я поделился с тобой лишь наполовину. Несчастный Ламбэр, ставший на несколько часов моим товарищем, сделал мне полупризнание. Наш палач тебя знал; он видел, как ты улыбалась, глядя на спящего малыша; он нашел, что ты красива…

Но я должен с тобой поделиться, потому что не могу больше оставаться один на один с мыслью, которая сводит меня с ума; должен пересказать тебе то, что было написано в сентябрьском номере французской газеты.

Этот демон, Жюли, мне знаком. Это тот, кто… Но узнаешь ли ты этого ночного негодяя?.. В Париже он может встретиться с тобой, не вызвав у тебя никаких подозрений. Нам грозит несчастье. Мне приснился страшный сон.

Да! Мы догадывались об этом! От Кана до Сартэна далеко, но беда ведь летит на крыльях!

Но вернемся к тому, что я должен тебе сообщить и что хотел бы от тебя скрыть! Это о газете. В ней рассказывается о попытке двойного побега, настоящие подробности которого ты узнаешь из моих писем. Газета по-своему преподносит факты, исходя из конечного результата; упомянув о том, что кабатчик Ламбэр должен был быть казнен на следующий день, репортер продолжает:

«По всей видимости, оба осужденных сумели договориться через стену, разделявшую их камеры. У каждого была своя роль. Убийца Ламбэр должен был проделать лаз и раздобыть канат; грабителю Мэйнотту надлежало перепилить решетку окна, выходящего во внутренний двор тюрьмы № 2. Можно лишь удивляться тому, что подобное могло случиться под боком у надзирателей. Начато служебное расследование, и виновные будут строго наказаны. Тюремный служащий Луи – надзиратель Андре Мэйнотта – заключен под стражу на следующий день после побега осужденных.

Предполагается, что Андре Мэйнотт, как более молодой и ловкий, первым беспрепятственно спустился из окна во внутренний тюремный двор; далее он сумел преодолеть две ограды и оказался за пределами тюрьмы. Вторым спускался более тяжеловесный Ламбэр; уже ослабшая веревка оборвалась, и беглец упал, видимо, с большой высоты, так как его тело, найденное на следующий день, было совершенно разбито. Что касается Мэйнотта, то его поиски, которые велись в течение нескольких дней, не дали результата; казалось, его побег увенчался полным успехом, однако депеша от мэра местечка Див, полученная в Кане в субботу вечером, вновь подтвердила: от судьбы не уйдешь!

Были основания думать, что Мэйнотт направился к морю, чтобы попытаться переправиться в Англию. Наряды жандармов вели безуспешные поиски в устьях Орна и Дивы и ежедневно тщательно прочесывали местность, прилегающую к морю. В результате стало известно, что на следующее же утро после побега Мэйнотта некий всадник выехал из Кана и что его конь был оставлен в Диве у испольщика Гийома Меню.

На всаднике были коричневые полотняные штаны, черная куртка и белая шапка.

Между тем в субботу утром на отмели Диветты рыбаки нашли труп; лицо и тело покойника были обглоданы и страшно изуродованы (в этом году прибрежные воды кишат стаями касаток), но удалось опознать остатки одежды – коричневые штаны, серую куртку и белую шапку. Есть все основания полагать, что дерзкий злоумышленник Мэйнотт (Андре) отвязал на берегу чью-то лодку и попытался переправиться на ней в Англию».

Жюли, может быть, это и к лучшему: ведь мертвых не преследуют. Но что подумала ты, моя дорогая жена? О, если ты прочла эту статью – сколько было слез! Ведь ты меня любишь, я в этом уверен! Эта уверенность – мое последнее богатство. Я помню, как ты прощалась со мной.

С воскресенья я перестал жить. Мне необходимо поговорить с тобой, нужно, чтобы ты меня услышала. Да благословит Бог того, кто послал мне наконец человека, которому я могу доверять! Его зовут Шварц, и поначалу это имя меня испугало, но одновременно и обрадовало, потому что напомнило наш милый дом на площади Акаций. В первый раз он зашел к моему хозяину (я служу подручным у оружейного мастера) для того, чтобы купить пару пистолетов. Один из его должников, которому он предъявил иск, что-то против него замышляет. Все это мне не нравится. Меня всегда удивляет, как ради небольших денег люди способны навлекать на себя несчастья.

А помнишь, в тот вечер, когда ты уезжала, на империале дилижанса тоже сидел Шварц, неприметный пассажир с тощим свертком. Но этих Шварцев повсюду так много! Может быть, здесь я встретился с другим Шварцем, поскольку он утверждает, будто никогда не был в Кане; к тому же он богат. Не знаю, почему мне вспомнился этот пассажир с тощим свертком. Он заходил тогда, накануне всех событий, к нашему соседу – полицейскому комиссару. Какими бы малозначительными ни были происшествия того дня, все они мне кажутся важными. Я бережно храню их в своей памяти, пока еще – все скопом, но потом я их систематизирую. Придет час, и я отыщу след, чтобы идти по нему решительно и до конца; я в этом уверен: ведь во мне течет корсиканская кровь! И представь себе: однажды у меня мелькнула мысль, будто тот неприметный пассажир на империале, тот Шварц, вполне мог быть Чернецом.

Мне приходят в голову всевозможные мысли. Я ищу! А недавно мне стало известно одно обстоятельство, которое примирило меня с этим господином Шварцем: ему нужны деньги, но лишь для того, чтобы жениться на женщине, которую он любит. Он познакомился с моим хозяином, и я слышу их разговоры. Шварц любит, и ему необходимо все золото мира для королевы его сердца!

Я еще ни о чем его не просил, но рассчитываю на него и воспользуюсь его лирическим настроением. Он уезжает завтра утром, и я поговорю с ним сегодня вечером. Было бы во много раз лучше, если бы я мог послать тебе мое сердце – и не раскрывать посланцу твоего имени. Во всяком случае, он не будет знать, что связывает нас с тобой.

Прощаясь, я прилагаю свой адрес. Тысячу раз целую тебя. Приезжай вместе с малышом; сил у меня достаточно, и вы не будете нуждаться ни в чем. Но, главное, ответь мне, ответь поскорее. Я буду считать часы. Я люблю тебя еще больше, чем прежде. С Новым годом!»

Сент-Элье, остров Джерси, 30 января 1826 года. «Моя дорогая жена, я считал дни; долгих тридцать четыре дня. За это время можно два, даже три раза обменяться письмами! Я послал тебе все, что написал за шесть месяцев; все, что я передумал, все, что я пережил. Значит, ты не получила мой пакет? А ведь этот господин Шварц мне пообещал!

Возможно, я сам допустил ошибку. Целых полгода я колебался, прежде чем отправить тебе свое послание; когда же терпеть стало невмоготу и захотелось во что бы то ни стало поговорить наконец с тобой после такого долгого молчания, меня охватил страх. Ведь ты осуждена; малейшая неосторожность может лишить тебя свободы; чтобы этого не случилось, я с самого начала наложил на себя ужасный обет молчания. По этой же причине я и теперь не решился действовать в открытую. У меня больше нет оснований остерегаться господина Шварца, который кажется мне порядочным молодым человеком, но когда речь идет о тебе, я не доверяюсь даже своему собственному брату!

Я пошел окольным путем. Не полагаясь на свою ловкость, я решил обезопасить тебя целиком и полностью. Так, господин Шварц не знает; кому везет письма. Кроме того, я придумал секретную комбинацию, которую слишком долго объяснять и которую я сам нахожу теперь абсурдной, с каждым днем все более абсурдной – по мере того как течет время, а ответа от тебя все нет и нет. Была ли, однако, необходимость ставить тебя под удар? В общем, не думаю, что в тюремной камере в Кане а не пришлось переживать больше, чем сейчас!

По-видимому, мне следовало отправиться в Париж. Париж большой, в нем спрятаться легче, чем где бы то ни было. Я бы тебя разыскал, и мы были бы вместе. Что стало с моими письмами? Достаточно ли порядочный человек этот Шварц? Как он с тебе отнесся? Я со своей стороны даже в минуты отчаяния никогда, видит Бог, никогда не позволяю себе подозревать тебя, моя жена! Я верю в тебя, эта вера – мое последнее прибежище.

Я не допускаю даже мысли о том, что ты получила мои письма и не удосужилась на них ответить. Это убило бы меня.

Уже два дня мне нездоровится. Ничего определенного нет, но я чувствую себя очень плохо. Мне страшно умереть, не повидав тебя. Хозяин добр ко мне. В случае необходимости он готов одолжить мне деньги для поездки во Францию».

14 июня 1826 года. «От тебя никаких вестей. Я был при смерти. Теперь я медленно пробуждаюсь ото сна, который длился несколько месяцев. Как я не умер от этой лихорадки, ввергшей меня в беспамятство?! Но я видел тебя, я держал тебя в своих объятиях… Никаких новостей из Франции! Ничего! Ничего! Я настолько ослаб, что даже и думать не могу о поездке.

Трудно поверить, но роковые события случились год тому назад; сегодня – печальный «юбилей» нашего несчастного побега из Кана. Да, с тех пор прошел целый год. Что ты делаешь? Что с тобою стало? Порой мне кажется, что ты умерла! Дай Бог мне сил приехать к тебе!»

3 июля. «Жюли, моя болезнь возобновилась. Эти три или четыре месяца, о которых я тебе писал, полностью истощили мои силы! Приходи! О, приходи! Я люблю тебя».

8 сентября. «От тебя никаких вестей! Я на ногах. Вчера мне удалось дойти до берега моря. Я искал глазами Францию. Там все мои письма. Я писал их для того, чтобы отправить тебе, но это могло погубить тебя. Письма ничего не стоят; они просто отвлекают меня от мрачных мыслей, не больше. Я поеду».

12 сентября. «Жюли, я еду. Через несколько дней ты будешь в моих объятиях! Я еду, я надеюсь, я люблю тебя! Впервые за двенадцать месяцев я начинаю жить!»


XIII О ФРАНЦИИ | Черные Мантии | XV В ПАРИЖЕ