home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



7.

Анатоль понятия не имел, сколько времени прошло, прежде чем два человека снова подняли его с кровати. Он не терял сознания, но утратил счет часам и минутам. Как и прежде, когда они разбередили его раны, казалось, что эти двое не собирались специально причинять ему боль, но им ничего другого не оставалось, ибо ни положение его сломанной ноги, на повязка на ребрах не могли уберечь от этого. Они справились быстро, поддерживали его так, чтобы он не опирался на сломанную ногу, но боль все равно была слишком долгой и сильной.

Комната, в которую его привели, оказалась больше, чем прежняя келья, но была пустой и без окон. Должно быть, винный погреб. Стены сухие, пол чисто вымыт, но, похоже, тут нечасто кто-нибудь бывал. Его усадили на стул — обычный деревянный кухонный стул. Напротив стоял точно такой же, но сидящий на нем человек, несомненно, чувствовал себя гораздо удобнее, нежели Анатоль. Комнату освещали два ярких светильника, висевшие на крюках на противоположных стенах.

Первый из приведших его людей положил ему руку на плечо, чтобы он сидел тихо и успокоился, а второй достал из обитого кожей сундука, стоявшего на полу, шприц. Он присел на корточки, вынимая пробку из стеклянного фиала, который поставил на пол, наполнив шприц. Действовал он осторожно, чтобы убрать оставшийся воздух. Две капли прозрачной жидкости упали показались на острие иглы. Анатоль надеялся, что это раствор морфия, чтобы обезболить его, но тут его взгляд упал на человека, сидевшего напротив.

Впервые Анатолю выпал шанс рассмотреть Асмодея с близкого расстояния и при хорошем освещении, и он воспользовался им. Костяные выступы на гладком черепе выглядели более чем выдающимися, а рожки на лбу сатаниста — весьма угрожающе. Глаза внушали тревогу, хотя их выражение не было враждебным.

Человек, державший Анатоля, взял его левую руку, развернул внутренней стороной наверх, где под бледной кожей отчетливо проступали синие вены.

Ходили упорные слухи, что немцы изобрели эликсир правды, который вводят пленным офицерам, не только заставляя их выкладывать все ценные военные сведения, но и также все личные тайны: свои надежды, страхи, мечты и фантазии. С помощью таких снадобий, поговаривали вокруг, боши могут у вас и самую душу украсть. Анатоль, разумеется, в такое не верил.

Инъекция не произвела никакого немедленного эффекта. Человек, державший его, отпустил его руки, в то время как второй убирал шприц и фиал обратно в шкафчик. Потом оба вышли, не промолвив ни слова.

— Ты прибыл — или был доставлен в Париж, чтобы убить меня, верно? — нейтральным тоном проговорил Асмодей.

— Да, — казалось бессмысленным отрицать это, хотя можно было попытаться.

— Разве тебя не предупредили, что это невозможно?

Анатоль подождал немного, подумал, затем произнес: — Я бы им не поверил.

— А теперь веришь?

Анатоль не отвечал, потому что знал, каков ответ.

Асмодей улыбнулся. — Ты солдат, — сказал он. — Твой отец утверждает, что ты член Коммунистической партии. Это делает тебя нашим врагом. У тебя есть знаменитый соотечественник и тезка, который произнес так много полезного в адрес Сатаны, призывая восстать против тирании Бога.

Анатоль, знал, что Асмодей имеет в виду Анатоля Франса и его книгу, которую недавно сам прочел.

— Его Сатана — нежный садовник, — возразил Анатоль, морщась, ибо новый приступ боли пронзил грудь, — и он никогда не требовал ни человеческих жертвоприношений, ни пыток. — В голове у него немного прояснилось, может быть, начало сказываться действие лекарства.

— Ты не понял, — сказал Асмодей. — Ты ошибаешься в отношении судьбы своего брата.

Анатоль прищурился, думая, о какой ошибке идет речь. Наконец, произнес: — Ты хочешь уверить меня, будто неповинен в смерти моего брата?

— Я перерезал горло твоему брату, — отозвался Асмодей без малейших признаков раскаяния, — потому что отец твой предложил его в качестве заложника своей веры, и я принял жертву. Твоему отцу было трудно сделать это. Всем моим слугам нелегко, но они должны завоевать мое доверие. Они должны продемонстрировать свою веру, дабы удостоиться воскрешения, а это мой — и только мой — дар. То, что совершил ты, как бы неуважительно это ни выглядело, может быть искуплено верной службой, дабы получить новую демонстрацию истины.

Анатоль почувствовал, как похолодела кровь в жилах. Правда, никакого эффекта от укола он не ощущал. Это точно не был морфий.

— И ты говоришь, будто удивлен, что я хотел убить тебя? — задал он вопрос, раздраженный тем, что в голосе звучат нотки страха.

— Ты заблуждаешься дважды, — терпеливо объяснил Асмодей. — Ты не понял истинной причины моего деяния, и также ты не понял истинной причины своего деяния. Твоя мать должна была объяснить тебе, что случилось с твоим братом, полагаю, так, но ты был в Шемин-де-Дам, когда орудия Брукмюллера разметали линию оборона Дюшена, верно? Как же ты попал в церковь? Тебя доставила туда магия? Если да, то какая именно?

Анатоль не мог ответить. Он не знал.

— Твой отец разочарован тобой, — говорил Асмодей. — Он боится, что ты лишил его шанса на спасение, но я надеюсь, он достаточно мудр, чтобы не слишком заботиться об этом. Он уже видел то, что видел ты: тот, кто находится под защитой моего мастера, может не бояться пуль или клинков, может вернуться к жизни из мертвых, если получит его благословение. Он мог бы принести тебя в жертву так же, как принес в жертву твоего брата, зная, что большей чести он не смог бы удостоиться. Как еще может честный человек доказать свою веру в бессилие смерти и торжество воскрешения, если не отдав на убиение свое любимое дитя? В этом величие наших ритуалов жертвоприношения, Анатоль; мы не убиваем из удовольствия убивать — или чтобы умилостивить нашего хозяина, ибо ему не нужно такое раболепие. Мы убиваем, чтобы продемонстрировать нашу веру — наше знание — что смерть не конец для тех, кто верно служит Зелофелону. Сколько последователей Христа были бы готовы повторить то, что сделал твой отец — и сколько уже повторило?

— Кто такой Зелофелон? — вырвалось у Анатоля. Он ощущал головокружение, но не знал, лекарство ли тому виной.

— Это всего лишь имя, — ответил Асмодей. — Люди всегда стремились дать имена своим ангелам-хранителям, приумножая их количество сверх всякой меры. Имя Сатана использовалось весьма неразборчиво в течение последних двух тысяч лет, и в наши дни умы людей занимают слишком много духов с таким именем. Правда, мы не стыдимся называться сатанистами, но должны были выбрать особое имя, для узкого круга, чтобы не путать с прочими. Всего было семь падших ангелов, понимаешь ли, и Зелофелон — один из них.

Анатоль не знал, что сказать на это.

— Вопрос, который мы должны задать, — довольно беспечным тоном продолжал Асмодей, — не был ли один из оставшихся шести пославшим тебя на задание, и если был, то почему?

— Я пришел сам по себе, — ответил Анатоль, желая, чтобы в голове стало немного яснее. — Ты убил моего брата, причина достаточная. Мне не нужны ангелы, чтобы давать задания. Я пришел своим путем, как мог бы любой другой человек. — Он понимал, что лжет, но не знал, как сказать правду. Асмодею ведь в прошлый раз не понравилось, когда он назвал имя приславшей его персоны.

— Хотел бы я поверить в то, что ты сам в это веришь, — проговорил Асмодей нарочито скорбным тоном. — Но меня такой ответ не порадовал. Многие из пешек ангелов сами не понимают, кто они такие, но всегда несут в себе ключ, который может вывести на остальных. Я хочу, чтобы ты помог мне обнаружить этот ключ, Анатоль, для твоей же собственной пользы, как и для моей. Я не просто имею в виду, что ты сумеешь спасти себя, исцелиться от боли, я имею в виду другое: ты получишь неоценимую пользу, ибо сумеешь понять, кто ты такой в действительности.

— Почему бы тебе просто не заглянуть в мой разум, чародей? — довольно язвительно бросил Анатоль. — Разве мастерство сатаниста не позволяет тебе при помощи оккультных методов выяснить все необходимое?

— Зелофелон действительно может читать в умах людей, — отвечал Асмодей с самодовольной улыбкой. — Но людей вокруг так много, и мысли их занимают настолько разные, чаще всего они слишком далеко от того, что необходимо выяснить. Разумеется, он мог бы разделить твой поток сознания, но в этом мало проку, даже если ты на самом деле более важная и интересная персона, чем кажешься. У Зелофелона есть более неотложные задачи. Он ограничен во времени и должен очень осторожно расходовать свои ресурсы. Он может подчинить своей воле материю и пространство, но это не обходится без затруднений, поэтому большую часть своих задач должен перекладывать на своих преданных слуг. Однако, не стоит заблуждаться, никто из остальных падших ангелов не вездесущ, и врагам Зелофелона его не одолеть. Они слишком слепы во всем, кроме отдельных участков земли и умов людей в отдельные моменты времени, поэтому их легко захватить врасплох. Ангелы не так уж отличаются от нас, понимаешь ли.

— Они могут умирать? — спросил Анатоль, одновременно с любопытством и вызовом.

— О, да, — отвечал Асмодей. — Потенциально они бессмертны, но их можно ранить или истребить. Кто сказал тебе обо мне, Анатоль? Кто послал тебя в церковь?

— Я не знаю, — произнес Анатоль, ощущая странное, извращенное удовольствие от неприемлемости своей правды. — Я лежал, умирая. На поле боя в Шемин-де-Дам. Мне кажется, меня спасла Жанна Д’Арк, но, скорее всего, это был сон. Однако, мое видение подтвердило, что я — истинный патриот, коммунист или нет — прямо как мой тезка.

— Иногда сны более реальны, чем то, что происходит наяву, — поучительно изрек Асмодей. — В мире есть маги, которые могут управлять снами, они часто носят маски, дабы ввести в заблуждение порядочных людей. Скажи мне, Анатоль: был ли какой-то еще образ или идея, которые занимали твой ум, когда ты общался со своей спасительницей. Ты должен помочь мне понять произошедшее, если сумеешь.

— Нет, — отозвался Анатоль. — Ничего больше не было.

Асмодей нетерпеливо поднялся со стула, сделал два шага вперед и теперь возвышался над пленником. Анатолю ничего не оставалось, кроме как в страхе смотреть на него.

Асмодей медленно поднял руку, описывая в воздухе полукруг. Анатоль, однако, не успел отреагировать, хотя руки его инстинктивно дернулись, чтобы отразить удар.

Но никакая защита не помогла бы. Асмодей был чрезвычайно силен. Анатоль перехватил его руку, но все равно удар сшиб его со стула, и, падая, он почувствовал, как невыносимой болью отозвались его раны. Он готов был поклясться, что кости на сломанном бедре прорвали кожу и теперь торчат наружу.

Он закричал.

Вместо того, чтобы попытаться подняться или нанести ответный удар, Анатоль старался свернуться в клубок, лишь бы только унять кошмарную боль. Он ждал нового удара или пинка, пытаясь лихорадочно прогнать все мысли и ощущения.

И не мог.

Асмодей пинал его — методично и безжалостно. Сапоги сатаниста добрались до ребер Анатоля, как тот ни пытался защитить их, и теперь боль, казалось, добиралась до самого сердца. Несмотря на сильное головокружение, сознание не покидало его. Он упорно не отключался, хотя страшнейшая боль словно пожирала его душу, насмехаясь над ним.

Асмодей присел на корточки и склонился над ним.

— Слушай меня очень внимательно, друг мой, — произнес он задушевным тоном. — Я открою для тебя двери к просветлению, а ты, в свою очередь, просветишь меня. Честный обмен — вот все, что я прошу. Попытайся не ненавидеть боль слишком сильно, ибо боль может стать вратами к открытию, и может случиться так, что тебе придется проделать долгий путь по неизвестной территории за этими вратами, дабы обнаружить все, на что ты способен.

— Это безумие, — выдохнул Анатоль, сделав усилие над собой.

— Это урок, который мы должны получить, — печально изрек Асмодей. — Мир, который наши прадеды считали добрым, а отцы — разумным — ни то, ни другое. Нет никакого всемогущего, великодушного и любящего Бога-Отца, чтобы спасти наши души, есть лишь спокойное и убедительное отсутствие божественной силы, которое позволяет нам с радостью делать все, что пожелаете. Ужасно оптимистично было бы считать, что богов может быть либо один — либо ни одного. Любой, у кого есть голова на плечах и способность видеть, поймет: мир — это место конфликтов и хаоса, нет никакой безопасности в том, что люди величают прогрессом . Мир, конечно же, безумен, друг мой, и мы должны справляться с этим безумием так виртуозно, как только можем. Забавляться снами, которые насылают нам ангелы и ведьмы, и искать истину, которая в них содержится.

К концу своей речи Асмодей уже снова стоял, поднимая ногу в тяжелом сапоге — аккуратно так поднимая. Он замешкался на мгновение, будто выбирая, куда опустить ее. Анатоль смотрел на кожаную подошву, желая, чтобы головокружение завертело его в своем вихре и унесло далеко-далеко — до того, как эта подошва опустится.

Наконец, Асмодей позволил ноге двинуться — не слишком быстро, но достаточно резко — на ребра Анатоля. Ужас происходящего лишил Анатоля последних сил, но, как только боль охватила его, словно пожар, ужас стал чем-то неважным. Прошло не более полминуты, прежде чем агония добралась до его встревоженного сердца, сжимая его в стальные тиски, вышибая дух вон, унося… но не к блаженному покою.


Казалось, будто ослепляющий свет заполнил его голову, заставив мелькать хаотичные образы. Анатоль не мог сказать, было ли то вызвано воздействием лекарства или просто возрастанием боли, но теперь он словно бы обитал одновременно в двух мирах: один, залитый ярчайшим светом, но чрезвычайно тесный мир кельи, где он находился один на один со своим мучителем; другой — огромный, не имеющий горизонта мир, где ничто не имело значения и где он уж точно был не одинок, где его окружало множество ангелов.

Его охватило головокружительное ощущение расширения, словно он стал воздушным шаром, наполняемым воздухом, словно нечто в нем одновременно зрело и взрывалось . И микрокосм — маленькая, жалкая сущность — чудесным образом стал макрокосмом, где находилось все, кроме Бога, чье мудрое лицо было Великим Извне, лишенным силы и значения. Анатоль-Бог не мог посмотреть в собственное лицо, ибо все лица и маски стали недоступны, скрылись от любопытствующих взглядов в ослепляющем свете, который был связующим звеном бесконечной вселенной. Стена эта состояла из звезд и созвездий, из скоплений созвездий, столь кучных, что они образовывали единую кристаллическую сферу, сверхплотную, но при этом невещественную, твердую, но наполненную пространством, где малюсенькие клеточки-звезды отстояли так далеко друг от друга, что терялись в бесконечном океане темноты…

И при этом, плавая в безбрежном океане, живые, светящиеся во мгле, здесь были ангелы. Их кольцеобразные фигуры свивались одна вокруг другой, извиваясь, сотворенные из ничего, которое было всем, замкнутые друг на друга в вечном, неразрешимом конфликте, который одновременно являлся и бесконечным, экстатичным содружеством, бесконечной войной — она же бесконечное творение…

«Вот об этом-то я и просил Деву, — подумал он. — Именно это состояние Лаплас сотворил в своем воображении для своего аллегорического Демона. Если бы я только мог видеть то, что может быть увидено…»

Раз Анатоль-Бог видел все Творение, оно и стало тем, что он видел. Раз оно было в нем, он и стал им, и его глаза стали огромными, всевидящими, способными различать пять тысяч оттенков цвета — и даже больше, а уши были способны уловить отдаленный шепот Изначального и неясный шелест Конечного…

Одна мысль криком кричала в божественном сознании: «Он — машина!» Одна частица его самого, за которую он цеплялся, боясь отыскать паттерн, значение, план — пусть даже весь мир сойдет с ума, Век Чудес вернется на землю, а сам он исчезнет, умрет от пули в мозгу и попадет в ад за грех неверия и преданности Свободе, Равенству и Братству всех людей…

Анатоль почувствовал — всего на долю секунды — что никогда уже не будет самим собой, что он потерян навеки…


Он слышал голос: реальный голос, чья мощь прорвалась сквозь зловещее безумие, словно лезвие скальпеля: командный голос. И произнес он следующее: — Ты думаешь, он сможет увидеть еще что-нибудь отчетливо в момент своей смерти? Ты еще не избавился от своих глупых предрассудков?»

Голос звучал по-английски, но Анатоль без труда разобрал слова.

Внезапно, словно выключили электричество, он очутился в темноте: так ему казалось несколько секунд, пока глаза привыкали к обычному свету.

Первое, что он увидел, был человек, называвший себя Асмодеем: он поднял его с пола и держал перед собой, лицом к лицу. Анатоль ощущал его потные ладони на своих ушах. Но Асмодей уже отвернулся, глядя на того, с кем разговаривал. Выражение его диких глаз было трудно прочесть, но в них был страх, разочарование и зависть.

— Это была ты ? — горько проронил Асмодей. Он тоже говорил по-английски. — Это ты отправила его сыграть со мной эту шутку, дабы проверить любовь моего отца к его пешке?

— У меня были дела получше, — прозвучал ответ.

Лишь когда Асмодей освободил его голову, Анатоль смог повернуться на голос. Это было нелегко. Когда мучитель отпустил его, он лишился поддержки, и боль обрушилась на него, заставляя сползти на пол. Но он успел обернуться.

Это отказалась женщина, стоявшая в дверях. Одна из самых заурядных женщин, какую Анатолю доводилось видеть. Простецкая фигура, лицо мясистое, мучнисто-бледное. Ей могло быть и сорок лет, и пятьдесят. Глаза — узкие, тонкие губы. Волосы — темно-каштановые, обильно припорошенные сединой. Одета она была достаточно добротно, но все равно могла сойти, скорее, за кухарку или жену крестьянина. Но при всем при том голос ее звучал повелительно, в нем сквозило явное презрение к тому, у кого на побегушках состояли демоны.

Женщина шагнула вперед и склонилась над Анатолем. Она легонько коснулась его щеки рукой в перчатке.

— Ты мог убить его, — произнесла она.

— Сомневаюсь, — отвечал Асмодей. — Тот, кто прислал его сюда, пока не желал его смерти.

— Сумел ты прочесть то, что хотел, в его глазах? Значили для тебя что-нибудь его грезы?

Анатоль увидел, как Асмодей опустил глаза. Ответ должен был быть отрицательным, но, если Асмодей сумел каким-то образом увидеть то же, что и он, Анатоль, тогда странно: неужели существовал иной ответ?

— Подними его, — велела женщина.

— Ты не можешь мне приказывать, — огрызнулся Асмодей, но подошел и все же поднял на руки разбитое тело Анатоля.

— Уложи его в кровать, — бросила женщина, и Асмодей послушно шагнул через порог, двинулся по темному коридору в келью, где спал снятый с креста священник.

Асмодей опустил Анатоля на ветхую кровать, укрыл одеялом. Выпрямился. Женщина вошла в келью и посмотрела на Анатоля.

— Отдохни, — сказала она. — Отдохни немного.

Он попытался засмеяться. Отдохни! Как будто он мог отдохнуть!

Она, похоже, прочла его мысли — ей явно помогали оккультные силы. Снова коснулась его правой рукой, но перед этим потянула за пальцы перчатки, и она соскользнула с руки. Женщина коснулась лба Анатоля своими пальцами — тоже простецкими, некрасивыми, как и ее лицо.

— Ты не знал, что пуля засела у тебя в мозгу? — спросила она, все еще по-английски. Поэтому в первый момент он решил было, что неправильно понял ее, но она взяла его за руку и поднесла ее к его же правому виску, где он ощутил отверстие. Кожа словно бы провалилась на этом месте.

«После этого я и умер!» — подумал он.

— Нет, — ответила она. — Не умер, ты просто счастливец — настоящий счастливец.

Он ощутил, что проваливается в сон. Теперь у него было достаточно времени, чтобы радоваться.


предыдущая глава | Карнавал разрушения | cледующая глава