home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава седьмая

Ежели человеку что-то очень надо, или же он хочет что-то такое купить, о чем мечтал, быть может, еще с самых пеленок, или вообще чокнулся на какой-либо идее-фикс, то такой человек будет переть напролом, пока своего не добьется. А добившись, зачастую забрасывает приобретенную вещь в пыльный угол и забывает. Вычеркивает, можно сказать, из памяти. А почему, спрашивается? Отвечаю: потому что мое . Чувство собственника удовлетворено — и баста, теперь хоть трава не расти. Важна не сама вещь, а лишь ее приобретение, потому-то и любим мы класть глаз на чужое, когда свое есть ничуть не хуже. Прискорбно, конечно, да только от натуры своей куда денешься?

Помню, был у меня кореш, Федька Крапивин, вместе за одно партой штаны протирали. На заре своей молодости страстно мечтал он поступить в институт. И поступил, вот ведь где парадокс зарыт! А поступив, тут же плюнул на всю учебу, и через год Федьку из института со свистом вышибли. А почему, спрашивается? Потому, отвечаю, что целью его была не учеба в институте, а только поступление в него. Ему бы надо было сразу переключиться на иную цель, да он расслабился, впал в эйфорию (как же! в институт поступил! это ж не каждому дано), ударился в пьянки-гулянки, а там пошло-поехало, завертело Федьку, засосало, чем дальше, тем глубже. Канул на дно и выбраться уже не сумел. Диву потом давался, как только его цельный год там терпели!

К чему это я прошлое ворошить удумал? А вот к чему.

Зря я, говорю, обидел старика Иваныча, и зря, выходит, он в штаны наложил. Обложался, как нынче говорят. Попер я на него все равно что танк на изгородь, а ради чего, спрашивается? Ради какой-то вшивой газетки, которую так и так читать не стану. И не стал, потому как не в состоянии был в тот день глядеть на печатную продукцию. Но — раз мое, значит, вынь да положь, а не положишь, так я сам тебе в штаны наложу, и не один раз. Потому как мое, а все что мое — священно и охраняется государством, блюдется, так сказать, законом и Генеральным нашим прокурором. Иначе бы мы давно уже к коммунизму пришли.

Психология, мать твою, и пляшем мы под ее дудку все равно что крысы под нильсову флейту. Еще немного — и захлебнемся в собственном дерьме. Вон Иваныч, бедолага, уже…

Однако хорош треп разводить, пора переходить к делу. Дело-то ведь ждать не будет, обтрепись ты хоть до посинения.

Тяжело мне пришлось в тот день, третий день нового года, скрывать не стану. И не мне одному: весь наш цех боролся с тяжким недугом, имя которому

— похмельный синдром. Боролись честно, с поднятым забралом, не прибегая к помощи спиртного. Колян в этом отношении бывал чрезвычайно суров. «Никакой опохмелки, — строго твердил он, — потому как опохмелка есть вторая пьянка. А вторая пьянка подряд на производстве — это уже криминал». И мы блюли сей завет нашего бригадира-философа пуще всенародно принятой Конституции. Ослушников не было никогда, за это я башкой ручаюсь.

А потом пошли дни полегче. Пьянок больше не было (сто пятьдесят грамм после работы не в счет), жизнь потекла ровнее и спокойнее, без встрясок, затмений и диких выходок.

Газеты я получал ежедневно, но читать их не читал. Я и раньше-то не большой был охотник до газетного чтива, а в нынешнее смутное время меня вообще от них тошнит. Просто рвать и харчи метать хочется, когда в руки попадает какая-нибудь газетенка. Какую ни возьмешь — всюду склоки, грызня, мордобой, грязь да дерьмо. Целые тонны дерьма, особенно когда дело касается политики, межпартийных дрязг и внутрипарламентской возни. Вот вам простой, можно даже сказать — тривиальный пример: едва лишь всенародно избранная Дума приступила к исполнению своих нелегких обязанностей, как наши шибко ретивые депутатики тут же, обильно потея и брызжа слюной, принялись решать наинасущнейший вопрос о предоставлении им, то бишь депутатикам, нового здания парламента! Это ж в какие ворота лезет, а, скажите мне на милость? И чем же, спрашивается, эти толстозадые и жирномордые избранники народа лучше тех, кого полгода назад выкуривали из Белого дома?

Я никогда не был ни левым, ни правым, ни коммунистом, ни демократом, ни тем паче монархистом. Ни ельцинистом, ни руцкистом, ни травкинистом, ни вообще никаким «истом». Я сам по себе, сам по себе партия, сам себе голова. Может быть, и дурная голова, но зато своя собственная. Так на хрена мне в таком случае все это ваше бульварное чтиво?! Ответьте мне, господа газетчики, осветите мне, так сказать, мой вопрос во всей его полноте. Ага, не можете! А почему, спрашивается? Да потому, отвечаю, что о хорошем вы писать просто-напросто разучились, плохого же в нашей жизни и без вас хватает. И даже с избытком, это я вам точно говорю.

Но право личной собственности священно, и потому каждый день, идя на работу, я вынимал из почтового ящика личную мою собственность, дедморозовский, так сказать, презент, и аккуратно запихивал в карман пальто. Там она, собственность, и покоилась до конца дня, пока вечером я не сносил ее, свеженькую, в наш домашний сортир, где она и истаивала по мере нужды, ежели таковая возникала. Как ни верти, а все ж таки экономия на туалетной бумаге.

Как-то в самой середке января со мной приключилась неприятность: на мое исконное право собственности кто-то нагло и подло покусился. Словом, спускаюсь я как-то к своему почтовому ящику, и что же я замечаю? Ящик вскрыт, газету как языком слизнуло. Какой-то подлец утянул мой новенький «МК» и теперь визжит, поди, от радости и ловкости своих поганых рук. Такое у нас иногда случается: вскрывают ящики и воруют газеты, журналы и тому подобную макулатуру. Я мигом вскипел от ярости и праведного гнева. Попадись мне только этот типчик, я враз ему ручонки-то его поганые повынимаю, аж по самые плечи. Силушкой меня Бог не обидел, и слов я на ветер, как водится, не бросаю.

Весь день я пребывал в чужой тарелке, а к вечеру созрел у меня нехитрый план. Утром, думаю, изловлю ворюгу, так сказать, на месте преступления и свершу над ним суд праведный и скорый. Триста раз заставлю прокукарекать, а потом сдам в ментовку. Пущай органы с ним канителятся, глядишь, срок припаяют за хищение личного имущества. А как же иначе? Это что ж получается, всякая мразь будет мои газетки тяпать, а я, выходит, на эдакое хамство должен сквозь пальцы глядеть? Нет уж, я на самотек такое дело не пущу. Выслежу гада и сдам куда следует.

Как и было задумано, утром следующего дня я засел в кустах напротив своего подъезда и принялся ждать. Ящик почтовый был у меня как на ладони, и любого, кто к нему приблизится с целью воровства, живьем я из подъезда не выпущу, это уж как пить дать.

Минут десять спустя в подъезд, боязливо озираясь, проковылял Иваныч, наш бедолага почтальон, быстренько попихал в ящики корреспонденцию и тотчас же слинял, торопливо шаркая негнущимися ногами. Я хотел было его окликнуть, да вовремя одумался: как бы наш засранец при виде моей персоны, засевшей в кустах, вновь не наложил в штаны. Жаль мне стало старика, и я скромно промолчал.

К моему ящику, кстати, Иваныч даже не прикоснулся. Словно бы он был заминирован.

Прошло еще с полчаса, и я окончательно задубел. Морозец в тот день завернул по полной программе, градусов под пятнадцать, а то и под все двадцать, да еще ветер хлестал по щекам, засыпая в глаза снежную пыль. Неуютно мне было в моей засаде, чего уж греха таить.

В тот день я так никого и не изловил. Смахнув с шапки сугроб, окоченевший и злой, я вернулся к ящику. Газета была на месте. Дед Мороз держал свое слово, поставляя мне завтрашний «МК» точно по расписанию. Как он это делал, мне было невдомек, да я и не старался ломать голову над этими дедморозовскими штучками.

Ладно, думаю, попытка не пытка, завтра я его уж точно накрою. Не позволю, знаете ли, чтобы у честных граждан газеты перли.

Но и назавтра я коченел в засаде зря. Этот таинственный тип так и не явился. Я махнул рукой и прекратил свои партизанские вылазки. Может, думаю, он больше и не объявится, так какого же хрена я каждодневно должен мерзнуть в этих проклятых кустах?

Минуло еще два дня. В засаде своей я больше не дежурил. И оба дня газета исчезала.

Тут уж я вконец взбеленился. Живьем сожру козла вонючего, ежели поймаю, без соли, перца и «анклбенса». Вот только как же его выследить?

Пролетели выходные, и с понедельника, с самого ранья, я снова заступил на свой пост. Только теперь я укрылся так, что ни одна зараза, даже если бы очень постаралась, меня бы не засекла. Накануне я как следует пораскинул мозгами и скумекал, что в те разы, когда я стоял на стреме, подлый ворюга вычислил меня и газеты тянуть не посмел. Словом, я засветился, это уж как пить дать, и теперь он будет вести себя куда осторожнее. Ну да и мы не лыком шиты, мы свое партизанское дело знаем, нас на понт не возьмешь и вокруг пальца не обкрутишь.

Взобрался я, значит, на дерево, что как раз напротив моего подъезда росло, пристроился меж ветвей его и стал ждать. И что же вы думаете? Сработал-таки мой маневр, гадом буду, сработал! Лишь только прошаркал Иваныч, выполнив свою почтальонскую миссию, как в подъезд юркнул какой-то тип, которого я поначалу не разглядел. Ух, ну и летел же я тогда с дерева — так мне не терпелось этого козла в бараний рог скрутить! Хорошо еще, что внизу, как раз под моим насестом, сугроб намело. Еще в полете я заприметил, как он роется в моем почтовом ящике, как извлекает из него мою… О, этого я вынести не мог! Взревев от бешенства (я специально утром не поел, чтоб позлее быть), ринулся я в атаку, в свой родной подъезд. Подлетел к тому козлу, схватил за грудки и затряс так, что голова его часто-часто забилась о соседский почтовый ящик. Очки его быстро поползли по в миг вспотевшей переносице и шмякнулись о кафельный пол; одно очко разлетелось вдребезги, а второе покрылось паутиной трещин. Он закатил глаза и мелкой дробью заколотился о железный ящик, все больше затылком и левым ухом, которое по окончании экзекуции изрядно распухло и покраснело. Я еще малость потряс его, а потом отпустил. Хотел вырвать у него газету, но он вдруг с силой вцепился в нее и заорал:

— Не отдам! Слышите, не отдам!

Я опешил. Челюсть моя отвисла, зенки, похоже, вылупились. Я ожидал всего, что угодно, но только не такого. Нет, это уже не наглость и даже не сверхнаглость, это скорее приступ паранойи или рецидив белой горячки. Я в таких вещах кое-что секу.

Гнев как-то сам собой улетучился. Меня словно пыльным мешком по башке шарахнули, и теперь я удивленно таращился на этого тщедушного очкарика.

— Как это не отдашь? — задал я вполне законный вопрос. — Тебе что, козел очкастый, зубы надоело носить? Гони газету, говорю!

— Не-е-е-ет! — завопил он, близоруко щурясь и прижимая мою газету к своей птичьей груди дистрофика.

Я почесал в затылке. Он играл явно против правил: вместо того, чтобы бросить газету и дать деру или, по крайней мере, попытаться как-нибудь замять инцидент мирным путем, этот шизик готов был, кажется, костьми лечь ради моей собственности. Хотел было я ему врезать промеж его бесстыжих глаз, да посовестился: слишком различны были наши весовые категории. А по-хорошему, по-доброму газету он возвращать явно не собирался — так что же, скажите на милость, мне было делать? Как восстановить попранную, так сказать, справедливость? Ну и попал же я в переплет!

— Послушай, придурок, у тебя что, с крышей не в порядке? Газета же моя, — попытался урезонить его я. — Отдай по-хорошему, не доводи до греха.

— Пять тысяч, — проблеял шизик, — пять тысяч за газету.

— Чего? — не понял я.

— Плачу наличными, — слегка осмелел он. — Вот, возьмите, — и он вынул из кармана пухлую пачку банкнот. Отсчитав пять штук, протянул их мне.

Я слегка прибалдел. Пять штук за какую-то вшивую газетенку! Это где же такое видано? Нет, этот козел явно спятил.

— Ну возьмите, прошу вас, — умоляющим тоном произнес он, тыча банкноты мне под нос.

В конце концов, подумал я, почему бы и нет? Сделка мне явно пришлась по душе, но сдаваться сразу я не собирался: очень уж хотелось слегка помурыжить этого шизанутого типа.

— Спрячь деньги, болван, — грозно надвинулся на него я. — Откупиться от меня хочешь? Не на того напал, ворюга. Вертай газету, пока я ментов не позвал!

— Завтра, завтра верну, — зачастил он, от страха начиная икать. — Нет, что я говорю — завтра! Сегодня вечером, клянусь мамой. А пять тысяч возьмите, будьте так добры. Ну зачем вам газета, а? Вы же все равно ее читать не будете, ведь не будете, да?

— А вот это уже не твое собачье дело, — с достоинством произнес я, теряя терпение, — хочу — читаю, хочу — нет. Моя газета, мне и решать, что с нею делать.

Он сник, сумасшедший огонек в его зенках притух. Похоже, я отнимал у него последнюю надежду в его никчемной, бесцельно прожитой жизни.

— На, возьмите, — голосом умирающего произнес он и протянул мне газету. — Очень жаль, что все так получилось.

Я выхватил у него газету и взглянул на первую страницу. Все верно, газета моя. Он хотел было проскользнуть мимо меня к выходу, но я ухватил его свободной рукой за ворот и снова придвинул к стене.

— А теперь отвечай: на хрена тебе моя газета? — грозно потребовал я.

От отчаянно замотал головой.

— Нет-нет, этого я вам сказать не могу. Делайте со мной что хотите.

Я понял, что слова из него, действительно, не вытянешь. Впрочем, какая мне разница? Лишь бы бабки платил.

— Хрен с тобой, гони пять штук, — сдался я.

Физиономия его враз посветлела.

— Так вы согласны, да? Я так и знал, что вы не откажетесь! Пять тысяч вполне приличная сумма.

Он снова стал совать мне деньги в руку, а я, решив больше не испытывать судьбу, принял их, хотя и с видом оскорбленного достоинства. Потом отдал ему газету, которую он снова бережно прижал к груди.

— А теперь пошел вон, — процедил я сквозь зубы, — и чтоб духу твоего здесь не было.

Но он, странное дело, убираться не спешил.

— Пять тысяч за каждый следующий номер, — вдруг выпалил он.

— А? — Я не сразу понял, что за ахинею он там несет.

— За каждый свежий номер я плачу пять тысяч рублей, — членораздельно, окончательно осмелев, сказал он. — Ну как, по рукам?

У меня аж голова закружилась от такого бредового предложения. Я сразу начал подсчитывать, во что мне это выльется. Пять штук в день, это выходит сто пятьдесят в месяц. За вычетом выходных, когда газета не выходит, получается где-то около сотни. За год набегает миллион двести, а за десять лет — двенадцать миллионов! Уф, аж жарко стало. Да за такие бабки можно новенький «жигуль» приобрести! Впрочем, что это я, какие десять лет? Подписка была оформлена только на три месяца, ну на год, ежели пожелаю продлить, а там — прощай халявные денежки. Но и в течение года иметь приработок по сто штук в месяц к моим основным тремстам пятидесяти — это тоже неплохо. А главное — Светка об этих левых бабках ничего знать не будет, а это уж совсем другой расклад.

Словом, я клюнул, проглотил приманку всю целиком, вместе с крючком.

— По рукам, — сказал я. — Только чтоб без туфты.

— Да как же можно! — обрадовался шизик. — Я человек честный, дуру гнать не собираюсь.

— Я это уже заметил.

Он сконфузился: намек попал в цель. Впрочем, я не собирался читать ему мораль. Плевать я на него хотел с высокой колокольни. Лишь бы бабки регулярно выкладывал, а там хоть трава не расти.

Мы условились, что каждое утро он будет вынимать из моего ящика новенький номер «МК» (ради такого случая я презентовал ему запасной ключ от почтового ящика), а вечером того же дня класть его обратно вместе с мздой за услуги в размере пять тысяч рэ.

Инцидент был исчерпан к обоюдному нашему удовольствию.


Глава шестая | Тумак Фортуны или Услуга за услугу | Глава восьмая