home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Училище

Дядя Саша Селезнев — директор алма-атинского хореографического училища, высокий худой человек, провожал ребят в Москву. Каждого он поднял за уши, расцеловал. Мария Константиновна плакала, Наташе было всего одиннадцать лет. Детей отправляли в плацкартном вагоне в сопровождении педагога.

“Через двадцать минут мы прибываем в столицу нашей родины — в город-герой Москву!” — протрещал в радиоприемник восторженный женский голос. Наташа подбежала к окну. От волнения сердце остановилось. Поезд, грозно ухая, гнался за перроном. Свисающие продолговатые лампы тряслись от ужаса, завидев несущегося железного змия. Грохот вагонов. В поезде суета, толкающиеся тюки, нахальные сумки. Окрики: “Аринбасарова, Аринбасарова, собирай вещи!”...

Сердце радостно застучало — Москва, многолюдье, “встречающие” цветы. Дети высыпали на платформу, завертели головами в надежде увидеть что-нибудь необыкновенное. Их встречал приятный, очень спортивного сложения мужчина — Михаил Иосифович Шкапкин. “Я — директор интерната, где вы будете жить!” — заласкался Шкапкин.

Долго ехали в автобусе. Наконец, вошли в двухэтажное здание: “Это теперь ваш новый дом!”. Дети испуганной стайкой жались друг к другу. Крепко держали чемоданчики. Вдруг появилась хорошенькая девочка в белых гольфах, красиво одетая. Наташе ужасно понравились ее косички, середина косы была перевязана изящным бантиком, а хвостики крутились в тугих локонах. “Меня зовут Ван-Мэй. Я из Китая. Как хорошо, что вы приехать, а то я было скучно одна!” — поломала она русский язык: “Вы помогать я говорить по-русски?”. В первый раз в жизни Наташа видела иностранку.

На следующий день проверяли данные. Ребята были в одних трусиках, Наталью вызвали пятой. Начали осматривать ручки, ножки — педагог бесцеремонно взял Наташину ногу и стал вертеть ею в разные стороны: “Ну, надо же, как циркуль!”. У Натальи от природы был большущий шаг, и она была очень гибкой, не прошли даром ее спортивные усилия в Туркмении. Из двенадцати присланных детей оставили учиться десять, двоих отправили обратно в Казахстан.


Началась новая жизнь. Московское хореографическое училище Большого театра находилось на Пушечной улице. В училище преподавали все специальные и общеобразовательные дисциплины, приезжие учащиеся жили в интернате. Всех девочек поселили на втором этаже, мальчиков — на первом. Когда с Пушечной улицы входишь в подворотню — попадаешь в гулкий дворик, закрытый со всех сторон, с правой стороны двухэтажное здание Щепкинского училища, слева интернат. Первый год в интернате жило всего человек тридцать — группы из Таджикистана, Казахстана и Молдавии. Дети были на полном государственном обеспечении, за обучение платили республики. Окончив училище, Наташа должна была вернуться в Алма-Ату, танцевать в театре оперы и балета имени Абая.

Ребятишек кормили в столовой четыре раза в день, еда казалась очень вкусной. Особенно Наташу радовал бледный кисель. (Будучи взрослой, Наталья Утевлевна частенько заходила в столовую “Мосфильма”, чтобы угоститься ностальгическим кисельком.) В интернате выдали все необходимое для жизни — одежду, белье, форму, тетрадки и даже пеньковые мочалки.

Наташу и Ван-Мэй поселили в одну комнату. Китаянка быстро выучила русский язык. Девочки подружились. Наташа узнала, что родители Ван-Мэйки китайцы, но живут в Индонезии. В хореографическое училище ее устроила знаменитая в то время певица и танцовщица — Тамара Ханум. Будучи на гастролях в Индонезии, она познакомилась с родителями Ван-Мэй. Тамара Ханум сказала, что девочка очень способна к танцу, порекомендовала отдать в училище Большого театра.


Мария Константиновна больше всего волновалась, как дочь будет мыть волосы. Мама дала Наташе массу ценнейших указаний, которые дочка силилась запомнить. Когда Наталья увидела девочек из Таджикистана в тюбетеечках, из-под которых свисало великое множество косичек — она успокоилась, со своими двумя она уж как-нибудь справится.

В интернате не было горячей воды, раз в неделю в выходной день учащихся водили мыться в Центральные бани. В очередной банный день Наталья и Ван-Мэйка заболели, не пошли в баню. Когда вернулись чистые девочки, Наташа и Ван-Мэй обомлели. Мытые головы походили на неаккуратные шерстяные помпончики, волосы были коротко острижены и от густоты смешно торчали в разные стороны. Оказывается, у кого-то из девочек обнаружили вши, и воспитатели, не затрудняя себя истреблением насекомых, остригли всех. С косичками остались только Наташа и китайская подруга Ван-Мэй.

Наташа так испугалась вшей, что, несмотря на температуру, помчалась в умывальную комнату. Схватила с окошка трехлитровую банку с раствором хлорки и вылила себе на голову. Эта банка всегда стояла в умывальной для дезинфекции раковин и туалета. Башку начало страшно щипать. Девочка решила немножко потерпеть, жаждая полного уничтожения предполагаемых тварей. Когда стало печь нестерпимо, Наталья засунула голову под холодную воду. И тут прибежала воспитательница. От возбуждения она подпрыгивала на месте: “Наташа, идем, там с Дюськой что-то случилось!”.

Дюсенбек Накипов — маленький мальчик из казахской группы, увидев остриженный строй девочек, заперся в туалете. Дюсенбек горько плакал, отказываясь выходить. Перепуганные воспитатели никак не могли дознаться причины плаксивого буйства. Оказывается, он рыдал, боясь увидеть изуродованную голову Наташи Аринбасаровой, в которую был страстно влюблен. В знак протеста он просидел в туалете всю ночь, нечеловеческими звуками будоража весь интернат. Слезы мальчика спасли волосы Наташи и Ван-Мэй. Его возлюбленную не постригли, но от нее несколько дней безбожно пахло хлоркой.

Дюся был очень умным мальчиком, много читал, писал стихи, глубокомысленно философствовал. Впрочем, самозабвенная влюбленность Дюсенбека не мешала ему драться с объектом своего обожания. Дни шли. Ребята росли. Ничто не вечно под луной — постепенно его любовь прошла, переродившись в нежную дружбу. Дюсенбека и Наташу готовили как танцевальную пару.


С раннего детства приученная мамой к аккуратности, Наталья впервые в жизни затеяла стирку своего нехитрого бельишка. Она старательно выстирала трусики, маечки, ленточки, но ей показалось, что она не окончательно разгромила полчища грязи, тогда вспомнив, что мама всегда кипятит белье, Наташа нашла в умывальной облупленный чайник и электрическую плитку. Хорошенько намылив бельишко, засунула в чайник, налила водички и поставила кипятиться. Безмерно счастливая девочка ожидала полной победы над микробами.

Но тут Наташин воинственный пыл был охлажден вошедшей уборщицей. Она, театрально взмахнув шваброй, вскрикнула: “Ах, ты разбойница! Мы из этого чайника чай пьем, а ты в нем...”. Ну, само собой разумеется, она ей понавешала много разных, порой незнакомых слов. Долго потом Наталья старалась не попадаться на глаза этой темпераментной даме.

Но как-то девочки показывали друг другу свои семейные фотографии. Только Наташа достала фото своей мамы — вошла уборщица.

Девочка, опасливо съежилась. Страж порядка, подойдя поближе, увидела Марию Константиновну. Уборщица опять взмахнула шваброй, но на сей раз восхищенно вскричала: “Ах, какая красавица! Это твоя мама? Это она тебя приучила быть такой аккуратницей?”. И Наталья поняла, что она на нее не сердится.


В первые годы учебы выходить с территории интерната учащимся строго запрещалось, играли только во дворе. Иногда детей выводили на прогулку воспитатели. Картина была незабываемой — стайка деток в грубых пальто на вырост, в шапках-ушанках и суконных ботинках, больше походивших на ортопедическую обувь, парами разгуливала по Москве. Многие из них имели косую азиатскую наружность. По-разному относились к ребятам люди. Одни шипели вслед: “Детдомовские, инкубаторские”. Казалось, что может быть умильнее, чем двадцать пар смешных ребятишек, гуляющих по улице! Но, к сожалению, люди предвзяты, часто подвержены каким-то предрассудкам.

И все же чаще прохожие относились к детям ласково. Вокруг них витал ореол одаренности — они учились в элитарной школе, считались маленькими талантами. Им улыбались вслед.


Наступило очередное седьмое ноября. С улицы гремит праздничная музыка, песни, крики — “Ура!”. Дети играли в интернатском дворике. Но разве может человек устоять перед соблазном, от которого его отделяют чугунные ворота? Дети робко выглянули из подворотни. По солнечной Неглинной шли демонстранты с большими плакатами, красными цветами, воздушными шарами. Сами того не замечая, ребята втянулись в яркую толпу. Их было всего человек двенадцать, дисциплинированная Ван-Мэйка тоже была с ними. Люди ласково обращались к детям, спрашивали: “Откуда вы?”. Узнав, что из балетной школы, что недавно в Москве, восторженные граждане заявили, что движутся к Красной площади, заверили, что это совсем недалеко и что обязательно нужно полюбоваться ее красотой. Маленькие танцовщики, недолго думая, решили идти с ними. Какая радость маршировать среди праздничной толпы, горлопанить песни, знакомиться с людьми! Демонстранты были единым, шумным организмом. Интернатовцам дарили цветы, угощали конфетами, печеньем, мороженым!

Красная площадь! У Наташи дух перехватило, когда ликующая толпа внесла ее на скользкий булыжник. Красная площадь такая огромная, волшебно красивая, башенки кирпичных стен неслись ввысь, горели звезды, собор Василия Блаженного казался ожившей сказкой. Наташа любила Родину всем своим маленьким патриотичным сердцем!

Захлебываясь радостью, дети не замечали времени. В ноябре темнеет рано. Постепенно толпа рассосалась, и они остались среди праздничных останков. Повсюду валялись растоптанные бумажные цветы, сдутые шарики, фантики от сладостей. Куда идти? Откуда пришли? Загребая мусор ногами, ребята плелись по пустой площади, кто-то плакал. Стало совсем темно, холодно, одиноко. Неожиданно из темноты вынырнули раскосые лица китайцев. Ван-Мэй защебетала на родном языке. Выяснилось, что китайцы — студенты, учатся в Москве не первый год. Они любезно вызвались проводить детей.

В интернате полная паника — куда пропали дети! Усталые и впечатленные ребята пришли домой. Им было немедленно сказано, что всех отправят обратно к родителям за то, что самовольно покинули территорию училища. Слезы, рыдания, заверения! В конце концов, учащихся простили, но категорически запретили покидать двор без сопровождения взрослых.


Весеннее утро. В окно бьется солнце. По дороге проехала поливальная машина, набрызгала водой. Наташа светится смехом, в ответ раздается сонное “китайское” бурчание. Ван-Мэй, спрятав свое миленькое личико под одеяло, тоненько просопела: “Доброе утро!”. “Доброе утро!” — хохочет Наташа.

В комнате развалились огромные сундуки, привезенные Ван-Мэй из Индонезии, пораскрывали свои пасти. Чего там только не было — платья, кофточки, туфельки, конфеты, жестяные коробки какого-то удивительного сушеного мяса. Вчера девчонки им угощались, мясо было остро-соленое, с привкусом нафталина, придававшего кушанью особую пикантность.

Ван-Мэй была из состоятельной семьи, ее родители имели свои магазины. Первого мая Ван-Мэйка нарядила всех девочек в свои чудесные платья. Таких красивых нарядов Наташа не видела никогда. Ей досталось белое платье в меленький черный горошек, с бархатным бантиком под воротничком. “Ах, это же венец изящества!” — воскликнула Наталья, оправляя прохладную ткань.

Хорошенькие девочки в заграничных платьях с прелестно убранными головками рассыпались по коридору. Их каблучки горделиво отцокивали: “Как мы хороши! Как мы хороши!”.

Вдруг прошмыгнуло что-то завистливое. Слово за слово и в праздничную стайку — пробралось недовольство. Никогда-то люди не довольны! Быстро девушки скатились с блаженного самосозерцания до брани, взаимных упреков, слез. На крики пришли воспитатели, велели успокоиться. Заплаканные, растрепанные, в уныло обвисших платьях все разошлись.

На следующий день наряды были отобраны, сложены в сундук и заперты на ключ. С Ван-Мэй серьезно поговорили, и она стала носить интернатскую одежду, стараясь ничем не отличаться от других. Даже в ее лице появилось что-то неотличимо советское. Но на последнем году обучения, когда ребята были уже выпускниками, Ван-Мэй еще раз на Новый год нарядила девочек. Обрядившись Дедом Морозом, она открыла второй сундук, извлекла оттуда подросший гардероб. Ее родители положили одежду на все годы обучения.

За шесть лет Ван-Мэй ни разу не ездила к родителям. На летние каникулы все разъезжались по домам, а ее отправляли в элитарный пионерский лагерь в Ватутинки. Для Наташи Ван-Мэй была инопланетянином, с совершенно другим, упорно-радостным восприятием мира. Они прожили шесть лет в одной комнате, знали запах друг друга, но ни разу Ван-Мэй не сняла свою воспитанную маску.

Ван-Мэй привносила в обыденность интернатской жизни разнообразие. Ее часто увозили в китайское посольство. Китайское посольство! Девчонки с голодным нетерпением ждали подругу, из посольства она всегда привозила диковинные вкусности: лапшу, конфеты в рисовых обертках — эти конфетки можно есть вместе с фантиками, они мгновенно таяли во рту. Больше всего Наташе нравились тончайшие макароны с острейшим соусом. Пять макаронных заговорщиц варили лапшу на электрической плитке, взятой у небезызвестной уборщицы. Запершись в комнате, с жадностью всасывали мучных змеек. От острого соуса потели носы.


Как настоящий обжора, начав говорить о еде, не могу остановиться, поэтому, если не хотите испытать то, что испытываю я, всякий раз глядя на еду, переверните страницу! Переверните! Откажите себе в удовольствии, а я над вами посмеюсь.

Недалеко от интерната на Неглинной улице, около ресторана “Арарат”, располагался небольшой магазин “Чай”. Там с левой стороны продавались конфеты, с правой — восточные сладости: нуга, халва, инжир, финики, напротив входа стоял пузатый кофейный автомат. Автомат, довольно пыхтя, раздавал замечательный кофе. Чашка кофею стоила пятьдесят копеек, а вкуснейшее, свежайшее пирожное — два двадцать старыми рублями. Итого цена абсолютного счастья — два семьдесят дореформенных рубля. Как только у детей заводились денежки, они бежали вкушать райскую трапезу.

Мария Константиновна часто в конверт с письмом вкладывала три рубля, иногда пять, а уж когда у Наташи было десять, она чувствовала себя богачкой — можно и подружку пригласить. Интересно, куда девается детское умение полностью отдаваться счастью? Взрослея, люди всегда счастливы с оттенком “хотя”.

На витрине огромные дорогие коробки, а тут, тут и тут небольшие с черносливом, с вишней, с рябиной в шоколаде! И стоят-то всего 12, ну или 13 рублей. А клюква в сахарной пудре! А какая пастила! Воздушная, разноцветная пастила. А зефир! Зефир — эфир! Боже, какая поэтика! Заплатишь червонец с небольшим и летишь на райскую планету!

В интернате училась англичанка — Анечка Стоун. Девочка приехала маленькая, тоненькая, в ней не было и сорока килограммов. И все плакала бедная. Первое время ей было тяжело от бытовой неустроенности, от невозможности принимать каждый день душ. И она рыдала, рыдала. Девочки испугались, что она совсем изрыдается, всем коллективом принялись успокаивать, сочувственно спрашивали:

“А как же ты, Анечка, живешь в Англии?”.

“У нас семья очень скромная. Моя папа рабочий, мама учительница. У меня

младший бразик. Живем в маленьком домике, всего семь комнат. Ах, моя домик!”. И опять разливается озерами слез. Девочки жалели иностранку, что, впрочем, не мешало им покрываться легким румянцем зависти.

— Ты погляди, какие у нее сапожки!

— Да, а туфельки!

— Да, если бы у меня были такие красивые заколочки, я была бы самой счастливой!

Хозяйственная Наташа была безразлична к девчачьим безделушкам, больше всего ее поразила коробка стирального порошка ярко голубого цвета. Порошок так чудесно пах! В Советском Союзе в то время порошка и в помине не было. Как народ ликовал, когда в продаже появились грязно-серые коробки “Мыльные хлопья” — это тонко наструганное мыло, которое довольно быстро растворялось в воде. Пахли хлопья не очень то приятно, но весь советский народ дивился прогрессу. Потом появился порошок “Новость” — неплохой порошок. И опять всенародное ликованье!

Редчайший дар человека — умение привыкать. Анечка скоро утешилась, нашла успокоение в еде. Ей нравилась любая русская еда, столовская пища не была обижена вниманием иностранки. Если большинство девочек отказывались от каш, макарон, киселей, то Анечка съедала все. Она уверяла, что русская кухня вкуснее английской. В этом то уж нет сомнения, наверное, англичане потому так любят чай, что им все время кушать хочется. Анечке Стоун по английской привычке приглянулся магазинчик “Чай”. Когда она в него входила, казалось, что конфеты, пряники и финики испуганно прячутся под прилавки, опасаясь зверского аппетита Анны. Она устраивала массовый террор сладостям, поедая конфеты килограммами. Невоздержанность наказуема, в результате своих чревоугодливых пристрастий к концу учебного года Анечка была похожа на чистого розовенького поросеночка с рыжей челочкой весом в 56 килограммов. Педагоги опомнились, схватились за голову и строго сказали: “Если за лето не похудеешь — придется тебя отчислить!”.

К сентябрю Аня приехала снова весом в сорок два килограмма, наверное, сказалась благовоспитанность английских харчей, не терпящих излишества ни в чем. С тех “похудевших” пор Анечка предусмотрительно обходила стороной коварный магазинчик. Там же около интерната находились самые большие магазины Москвы — “Детский мир”, ЦУМ, ГУМ, “Петровский Пассаж”. Теперь в свободное от занятий время бедная Анна ходила туда вместе с советскими подружками, совершенно не разделяя их шумного восхищения. Она все время дивилась Наташе, которая зависала у витрин. У советских людей свои радости, непонятные иностранцам. Наталья обожала разглядывать манекены в платьях, казавшихся ей безупречно элегантными. А когда Наташа смотрела на витрины фруктовых магазинов, где высокими пирамидками были сложены чудесные фрукты, а по стеклу струилась водичка, у девочки кружилась голова: “Вот вырасту, буду зарабатывать много денег и куплю все это!”. Обещание Наталья сдержала, когда выросла и стала зарабатывать деньги, она приезжала именно в магазины своего детства, чтобы купить фрукты для своих детей.

У похудевшей Анечки испортился характер, она волком глядела на двух девочек, соревновавшихся друг с другом в потреблении пищевых продуктов. Это были небезызвестная вам — Аринбасарова и москвичка Таня Иванова. Наталья, к своему великому удовольствию, не была расположена к полноте. Чем больше она ела, тем больше ей хотелось, каким-то чудесным образом жиры не откладывалась на ее тщедушном тельце. Ван-Мэйка и другие вечно худеющие девочки отдавали Наташе свою еду. Если Наталья не съедала три интернатских ужина, утром ей не хватало сил, чтобы заниматься танцем — ее качало, ноги не слушались, выделывая вялые па. Мальчишки на Наташу обижались, они по неписаному “мужскому” праву рассчитывали на отвергнутые ужины.

Таня Иванова обладала аппетитом, ничуть не уступающим Наташиному. Откусывая маленькие кусочки своим маленьким ротиком, она, наверное, смогла бы скушать слона. Но куда девалась пища, поглощаемая Татьяной — было тайной, обтянутой балетным трико. Танечка миниатюрна, с тоненькими ножками, плоским животиком, и у нее была тончайшая талия, которая, казалось, может переломиться под тяжестью огроменного бюста.

Наблюдая за ее трапезой, подруги приходили в восторг. Перед танцем Таня съедала полный обед, потом покупала стакан кефира с непременной булочкой, потом пирожок, потом еще чего-нибудь, а потом и еще чего-нибудь. После шла легкой походкой на занятия. Если у всех остальных послеобеденные животики заметно круглились, Таня оставалась такой же плоской, только грудь подымалась выше.

— Танька, у тебя желудок, наверное, в сиськах!

— Ох, а я бы еще столько же съела!


В счастливое Советское время страсть как любили устраивать различные декады, кворумы, съезды. Каждая республика представляла на суд восторженных советских зрителей показы национального искусства. Празднества проходили в столице. Это были своего рода Олимпийские игры. Все ликовало в разноцветном танце, песнях, достижениях народного хозяйства. Граждане белели нарядными блузками. Трамваи празднично дрынькали.

В 58-ом году в Москве проходила декада Казахской культуры и искусства. Детям торжественно объявили, что они примут участие в балете “Дорога дружбы” — будут изображать казахских ребятишек. В то время построили железную дорогу между Китаем и Казахстаном, ее-то и назвали “дорогой дружбы”! И вот в честь этого знаменательнейшего события, был поставлен балет. О чем балет, в котором учащиеся ликовали в национальных костюмчиках, Наташа не помнила. Да, собственно, зачем? Ведь чувство коллективной радости — такое буйное, затягивающее, неосознанное. Примечательно, что балеты, оперы, фильмы создавались по поводу самых достойных событий — строек плотин, дамб, добычи угля. Афиши так и пестрели всяческими победами советского народа.

Начались бесконечные репетиции. Дети бегали по всему Большому театру, быстро освоившись, знали все карманные уголки. Наташу манил “аромат” актерских уборных — неподражаемая смесь запаха грима, туалетного мыла, клея и пыли. Как-то Наталья бежала по коридору гримуборных, ее отражение подпрыгивало в мутных зеркалах, внезапно кто-то тучный схватил девочку за руку, строго спросил: “Ты умеешь читать стихи?”. Девочка храбро: “Умею!”. И немедля отрапортовалась стихотворением Некрасова: “О Волга — колыбель моя”. “Молодец!” — расплылся толстячок. Куда-то повел Наташу.

Подвел к очень высокому господину. Человек был так продолжителен, что его лицо терялось в выси. Господин нагнулся, лицо прояснилось. Наташа обомлела — это был безжалостно красивый Нормухан Жантурин. Только что вышел фильм “Его время придет”, где он играл Чокана Валиханова. Валиханов — царский офицер, демократ, просветитель — вообще личность замечательная. После этого фильма Жантурин стал кумиром Натальи. И вдруг услышать его бархатистый голос! А тут еще Наташе сказали, что с одной стороны сцены Большого театра Нармухан будет читать стихи на казахском языке, а с другой — она на русском. Нервы маленькой девочки совсем расстроились.

Опять начались репетиции. Наталья была горда без всякой меры. Подруги уважительно заглядывали ей в лицо. Но за счастьем приходит несчастье. Все расстроилось, режиссер почему-то все отменил — Наталья была безутешна. Могла ли себе представить Наташа, что через несколько лет она опять встретится с Нормуханом Жантуриным на съемочной площадке? Какие еще сюрпризы готовила ей жизнь?


Постепенно интернат разрастался, на второй год приехали ребята из Чечено-Ингушетии и Литвы. Началось!

Литовчики первое время делали вид, что ничего не понимают, не выказывали ни малейшего желания общаться с чужаками. Случались стычки между ребятами, дети обзывали друг друга, оскорбляя национальностью. Через какое-то время литовцы, по-видимому, устав от неудобства, проявили выдающиеся способности полиглотов, за несколько дней освоив русский язык, но из чувства национальной гордости еще долго ограждали себя от нежелательного общения сильнейшим акцентом. Как страшно, что все проблемы взрослого мира зеркально отражаются в детях. Детское существо тут же хватает то, что витает в воздухе, расправляясь с взрослыми за их глупость: в поведении литовских ребятах чувствовалось противостояние маленькой страны большой.

Воспитатели, строго поговорив с учащимися, решили проблему. Теперь при малейшем оскорблении по национальным признакам — грозило отчисление. Акцент улетучился, драки прекратились. Через несколько лет ребята, расставаясь после окончания училища, горевали. Все сблизились, стали родными.


Четверть века спустя Наталья Утевлевна с одиннадцатилетней дочкой Катей попала на съемки в Вильнюс. Наталья разыскала своих одноинтернатников — Витаса Куджму и Сигитту Вабалевичуте. Они были женаты. Ребята тут же примчались в гостиницу, забрали Наташу с дочкой. Москвички провели чудесные три дня, осматривая достопримечательности Вильнюса.

В один из дней пришли в театр. В танцевальном зале Витас выкрикнул:

“Ну-ка, давай вспомним адажио из “Лебединого озера!”.

“Ты что, уж двадцать пять лет прошло!” — ахнула Наталья.

“Давай, давай!”.

Витас, собрав Наташино тело, заскользил по полу. Удивительно, но ноги Натальи двигались сами по себе, помня каждое движение танца. “Ну вот, теперь ты можешь всем говорить, что танцевала с первым принцем Литвы!”.

Витас и Сигитта окружили заботой московских друзей. Любое желание гостей предварялось. Не успевала Катя протянуть липкую ручку к чему-нибудь съестному, как это каким-то чудесным образом оказывалось у нее в животе.

Как-то днем москвички остались одни. Шли по солнечному Вильнюсу. На них смотрели неприветливые лица прибалтов, которые каким-то особым чутьем узнавали в них чужаков. Стройная восточная красавица — мама и округлое созданье с алчными раскосыми глазами несколько контрастировали с размеренным движением литовской толпы. Казалось, что весь гений нации направлен на соблюдение собственного достоинства.

Катина жадность до удовольствий завела маму в местный универмаг. Ее толстенькие ножки сами неслись к стеклянным дверям магазина, которые казались девочке райскими вратами, разве что не хватало архангела Михаила! Катя — раблезианское дитё, являвшее собой Гаргантюа и Пантагрюэля одновременно, вознеслась на второй этаж. Споткнулась на последней ступеньке, но ее лицо осталось невозмутимым. И вдруг! “Хочу!” — прогремело в голове у ребенка — на металлических плечиках висел черненький, плиссированный фартук, а за ним еще рядок чернявеньких собратьев. Катенька, восхищенно икнув, сорвала фартук. Весь мир заплясал радужными красками.

И вдруг! От прилавка отделилось нечто с хохолком сереньких волос. Пошло на ребенка. Девочка инстинктивно прижала фартук к себе, воинственно выпятив живот. Бледнолицая фурия с тонким клювом вместо носа продолбила: “Вам нельзя — вы приезжие!”. Катя топнула ногой и уже было занесла мощный кулак, но вовремя подоспела мама, схватила ребенка за руку. Наташа стала просить, надеясь на вежливость слов. Не получалось. Катя кровожадно вращала глазами, горячо дышала. Все это действо не произвело должного впечатления на продавщицу. Она пятилась назад, повизгивая: “Нет, нет и нет. И вообще угомоните вашего ребенка!”. Есть сорт людей, которые своей безупречной вежливостью умеют оскорблять. Наташа чувствовала себя униженной, дочь клокотала, еще чуть-чуть и ее бешеная энергия разнесла бы магазин.

И вдруг! В самую критическую минуту к ним подошла девочка, примерно Катиного возраста. Девочке, наверное, передалось то, что творилось в другом ребенке. Она тихонечко сказала: “Давайте я куплю для Вас фартучек”. Наташа с радостью отдала деньги. Спустились в кафе на первый этаж.

Катя на нервной почве изничтожила великое множество слоеных язычков. Минуты бежали. Язычкам грозило полное исчезновение. Мама с дочкой забеспокоились, что их денежки перекочевали в карман маленькой негодницы. Наташа собиралась уходить, пытаясь увести заметно разбухшее от семи пирожных существо, но это плохо удавалось.

И вдруг! К ним подошла девочка, она держала в руках завернутый в коричневую бумагу фартучек. Извинилась за то, что так долго пришлось ждать. Ее младший брат описался — его нужно было отвезти домой переодеться. Мама с дочкой вернулись в гостиницу счастливые. Они победили злую продавщицу с хохолком бесцветных волос.


Вернемся в Наташино детство. Балет! Занятия танцем перемежались с общеобразовательными уроками, на которых Наталья преимущественно спала. Почти каждый день после учебы бывали репетиции, а вечерами дети частенько участвовали в спектаклях — кружились снежинками, пищали мышами, стучали оловянными солдатиками в разных спектаклях Большого театра, театра имени Станиславского, Кремлевского дворца съездов. Поздно вечером, возвращаясь в интернат, Наташа на четвереньках взбиралась на второй этаж. В умывальной стирала форму в соленых разводах и, наконец, забывалась заслуженным сном. В семь утра — подъем. Все повторялось снова.

Трудовой день начинался с уборки интерната. Ребята быстро прибирали постель, да так, чтобы на ней не было ни единой складочки, вытирали пыль, мыли пол. Каждый день ходила дежурная комиссия из учащихся с красными повязками на рукавах и белыми тряпочками в руках. Тряпками проверялось, не притаилась ли где пыль.

Потом была линейка, и самой чистой комнате вручался вымпел. Так же на чистоту проверялись и сами учащиеся. Внимательнейшим образом осматривались их уши, ногти, воротнички. После всех “чистоплотных” проверок дети дружно бежали в столовую. Провинившихся и нерадивых вечером вызывали на совет старост. Председателем совета старост была китайская подруга Ван-Мэй. Забавно было каждый вечер слышать, как Ван-Мэй ходит по коридору и нежненьким голоском кричит: “Свет старост! Свет старост!”. В воскресенье занимались хозяйственными нуждами — стирали и гладили вещи, штопали трико, балетные туфли.

Наташа была виртуозной штопальщицей. Кружевной вязью она покрывала девственные носочки новых пуантов, чтобы они дольше служили. Когда стиралась штопка, нужно было своевременно наложить новую. Для танцоров балетные туфли так же священны, как для скрипача скрипка!

Изредка приглашали на склад — получать пуанты. Неистово хохочущее стадо неслось по коридорам. Девочки пихались, дергали друг друга за косы, ведь так хотелось первой успеть выбрать туфли, сшитые по колодке любимой балерины! В Большом театре у каждой солистки была своя колодка — пуанты шились индивидуально, надписанные фамилиями известных балерин, тапочки с небольшим браком отправлялись в училище. Девчонки знали, кому чья колодка подходит. Наталья старалась отбить туфли Майи Михайловны Плисецкой.


Наташа очень переживала, почему ей не дают никаких сольных партий. Ужасно завидовала другим девочкам, которые в воздушных пачках танцевали амурчиков или Машеньку из балета “Щелкунчик”. Однажды, по своему обыкновению, Наташа мчалась, сломя голову, перелетая через три ступеньки. Опять кто-то крепко схватил за руку. “Интересно, почему это взрослые так любят хватать меня за руки? Наверное, их привлекает стремительность моего движения. Надо двигаться потише!” — промелькнуло в голове у девочки. На всякий случай Наташины глаза испуганно вытаращились. Цепкая рука принадлежала Ольге Сергеевне — педагогу по классическому танцу: “Ну вот, я же говорила, это не глаза, а фары!” — гулко прозвучала она: “Твои глаза будут видны с пятого яруса Большого театра!”.

Девочка ничего не поняла, но вскоре увидела свою фамилию в вызывном листе на репетицию. Аринбасарова в вызывном листе на репетицию! Ольга Сергеевна придумала номер: медленно открывается золотой занавес Большого театра, на огромной пустой сцене сидит репка, ее посадила девочка — китаянка. Репка росла, росла и выросла. Пришло время срывать.

Наташеньке поручили самую ответственную роль — роль репки. Ее облачили в костюм — круглую коробку, из которой торчали голова и ручки. Под китайскую музыку девочка отчаянно вращала глазами. При каждом обороте глаз — зал взрывался смехом. Потом прибегала китайская девочка, ее танцевала совсем не китайская Наташа Седых. (Позже Седых тоже стала киноактрисой, играла в сказках русских красавиц.)

Китаянка тянет репку и никак не может вытянуть. Позвала на помощь друзей, тянут упрямицу вместе. Тянут, тянут и, наконец, вытягивают — Наташа подпрыгивает, у овоща появляются ножки. Море аплодисментов!


С ранних лет Наталья уяснила для себя одну малоприятную мысль — конкуренция в творчестве может омрачить самую искреннюю дружбу, в соперничестве за роль никто тебе не уступит, каждый сам за себя. В училище ставился концертный номер. Это было красочное, взывающее к отзывчивым сердцам советских зрителей, представление. Ребята изображали рабов в цепях, которых били плетьми жестокие надсмотрщики. И вдруг одна рабыня восстает, не желая мириться с унижением. Страстный танец, кричащий о страданиях, тоске по родине, о непреодолимом желании вырваться из рабства. Надсмотрщик убивает восставшую, разгневанные рабы поднимают восстание. Эту сольную партию танцевала Ван-Мэй.

И вот однажды репетитор сказал, что нужен второй состав, велел Наташе выучить и показать танец. Когда Наталья, охваченная естественным волнением первого показа, которое творчески переродилось в дрожь возмущенной рабыни, станцевала номер, педагог со слезами на глазах бросился к ней, резко выкинул большой палец, вскричал: “Во-во... Молодец, будешь танцевать вторым составом на концертах в зале Чайковского”.

Наталья и Ван-Мэй должны были чередоваться в выступлениях. Пришла Наташина очередь танцевать. Перед выступлением Наталья разогрелась, надела костюм, покрыла ручки и ножки черной морилкой, загримировалась негритяночкой и с трепетом ждала своего выхода на сцену. Вдруг в уборную вбежала Любовь Степановна Якунина — педагог по классическому танцу, которая вела их класс: “Ты не будешь сегодня танцевать. Ван-Мэй рыдает! Будет танцевать она. Она иностранка. Ты должна ей уступить!”. Советский трепет перед иностранными гостями и восточная хитрость. Сердце Наташи помертвело, но она не показала виду, какой это был для нее удар — сразу лишиться и роли и друга! Если бы знала Ван-Мэйчик, что теперь Наташа проплачет всю ночь под одеялом.



12 апреля 61-го года — кто из советских людей не знает этой замечательной даты? Таких нет! Ребята гуляли в “Измайловском” парке, кому-то уже стукнуло пятнадцать лет. Ликующий голос по радио сообщил о первом космическом полете советского человека — Юрия Гагарина. Все стали обниматься, хохотали, пели, гордились, что они советские люди. Это был поистине великий день, сама природа праздновала вместе с людьми. Солнце сияло, целовало счастливые лица. Вечером на улице Горького и Манежной площади были народные гуляния. Все радовались, плакали, кидали шапки — народ сплотился, стал единым целым.

Вся женская половина страны без памяти влюбилась в Гагарина. Космический полет оказал влияние и на моду, появилась прическа — “полюби меня Гагарин!”. Девчонки пышно начесывали волосы, и завязывали два маленьких хвостика, которые задорно торчали в разные стороны.

Этот год был богат событиями. В один из майских дней, интернатским ребятам сказали, что министр культуры Казахстана желает познакомиться с будущими артистами балета. Для сей торжественной процедуры дети должны явиться в гостиницу “Москва”, где министр остановился в люксе, приехав в столицу по очень важным государственным делам. О, сколько тайны, потаенного смысла в словах: “Министр! Государственные дела!”.

Все десять будущих танцовщиков Казахстана явились в назначенное время. Ляля Галиевна Галимжанова оказалась симпатичной, даже красивой казашкой, приветливо принявшей интернатских детей. Пока Ляля Галиевна оживленно расспрашивала ребят об учебе, Наташа рассматривала обстановку номера. Он казался ей воплощением роскоши — ковры, хрустальные люстры, мебель красного дерева. Ребята тихо улыбались и не налегали на предложенные шоколадные конфеты.

Дети понравились Ляле Галиевне: “Я распоряжусь, чтобы на летние каникулы вы полетели в Алма-Ату на самолете” — посулила она им. От такого предложения у ребят дух захватило, никто никогда еще не летал на самолете.

Каждый год в летние каникулы дети разъезжались по домам. В течение трех с половиной суток они тряслись в плацкартном вагоне. В конце июня страшная жара, двое суток едешь по бескрайним казахстанским степям, ребята мочили простыни и обматывались ими. Конечно, компанией ехать не так тяжело, хотя бы весело. За трое суток весь поезд узнавал, что едет группа балетных мальчиков и девочек. Дети всем очень нравились, их угощали разной снедью.

Из интерната учащимся на три дня выдавали в дорогу сухой паек: два большущих мешка — один с черным хлебом, другой с белым, яйца, конфеты и печенье. На человека получалось по три батона белого хлеба и по две буханки черного. В духоте есть совсем не хотелось, хлеб быстро черствел. На разъездах в казахской степи ребята отдавали хлеб жителям, угощали детей сладостями. Было страшно смотреть, как женщины дрались из-за хлеба, а детки бежали за поездом, клянча конфеты.

Однажды в Гурьеве сел на поезд молодой моряк, он ехал в отпуск домой. Познакомился с ребятами. Встал, достал огромную коробку, открыл. Коробка была полна черной паюсной икрой. “Угощайтесь, пожалуйста. Ешьте, сколько хотите. Сорок килограммов, не стесняйтесь!” — сказал он, скривя губы в квадратную, добродушную улыбку. Дети налетели на икру, но в жару икра перестает быть деликатесом, превращаясь в склизкую замазку. Ребята съели из коробки тонюсенький слой.

Но летом 61-го, как и было обещано железной леди Казахстана, ребята летели самолетом впервые в жизни. Полет длился шесть часов на самолете ИЛ-18. В те времена сервис был гораздо лучше, чем в последние годы Советской власти. Пассажиров угощали вином и зернистой икрой, подавали горячий ужин. Все было очень вкусно. Но несчастная Наташа насладиться этим не могла, ее укачало, беспрестанно тошнило, долетела до Алма-Аты еле живая: “Нет, лучше трястись трое суток в плацкартном вагоне!”.

Как жизнь восхитительна непредсказуема! Думала ли Наталья, что через пятнадцать лет она еще раз столкнется с Лялей Галиевной, которая будет председателем Госкино Казахстана. Тогда Наташа снималась в картине “Вкус хлеба” — киноэпопея из четырех фильмов о поднятии целины. По сюжету комсомолка Камшат Саттаева, которую играла Наталья, выходит замуж за секретаря обкома партии, его играл Валерий Рыжаков. Казахская девушка выходит замуж за русского — это была одна из причин, по которой сценарий долго не принимали. В степь на съемки приехала Ляля Галиевна, пригласила Наташу к себе в машину: “Ты понимаешь, нам не хотелось, чтобы казашка выходила замуж за русского. И так было много разговоров, что поднятие целины способствовало ассимиляции наций. Но, когда утвердили на эту роль тебя, мы успокоились. Я знаю, ты сыграешь это тактично, как надо! Пусть секретарь обкома больше ухаживает за тобой, а ты будь гордой и неприступной!”. Наташа с самым серьезным видом выслушала пожелания высокой особы.

Фильм был выдвинут на Государственную премию СССР, и режиссер картины Алексей Николаевич Сахаров включил в список исполнителей главных ролей. Так Наташа стала лауреатом Государственной премии!


В 61-ом году с Натальей приключилась еще одна история, на сей раз прескверная. Только закончились летние каникулы, начался новый учебный год. Одна девочка из интерната тихонечко пропела хулиганскую песенку, которую она привезла из пионерского лагеря:

Купил доху я на меху я

Купил доху, дал маху я

Доха не греет ни ...

В этой славной песне было много куплетов, всех Наташа не запомнила. Песенка страшно рассмешила девочку, и она аккуратненько записала ее в белый блокнотик. На следующий день после классики (урока классического танца) Наташа решила порадовать своих московских одноклассниц. Достала блокнотик и стала исполнять сей возвышенный хорал. Хохот стоял невообразимый. Особенно их смешило то, что это она — комсорг класса распевает хулиганскую песню.

Вдруг кто-то воскликнул: “Тихо — Капустина!”. Воцарилась гробовая тишина. Аринбасарова обомлела. “Продолжайте, продолжайте, мне тоже хочется послушать!” — раздался металлический голос Надежды Капустиной — народной артистки СССР. В то время Капустина преподавала характерный танец. Наталья была плотно окружена девчачьим кольцом, и госпожа Капуста не могла видеть, кто именно пел песенку. Блокнот девочка быстро швырнула под диван. Капуста подкатилась к ученицам и строго спросила: “Кто пел песню, признавайтесь?”. В ответ дружное молчание. Она заглянула под диван и подняла Наташин блокнотик. Полистала его и сказала: “Ага, мы все равно узнаем по почерку, чья это тетрадка!”. И вышла, гулко хлопнув дверью. Девчонки горячо убеждали певунью не сознаваться.

На следующий день в зале ученицы стояли у станка, ожидали Любовь Степановну. Вместо Любови Степановны вплыло мрачное облако негодования: “Признавайтесь, кто пел эту песенку? А то хуже будет!”. Натальюшка, одеревенев от ужаса, пролепетала: “Это я”. Лицо педагога приняло выражение, не поддающееся описанию. Она ожидала услышать это от кого угодно, только не от Аринбасаровой. “Одевайся. Идем к Головкиной!”.

Софья Николаевна Головкина — народная артистка Советского Союза, прима Большого театра. Первый год как она стала директором хореографического училища. Софья Николаевна Головкина, красивая царственная женщина, уже немного полноватая для балерины. Когда она проходила по коридорам училища, никого не замечая перед собой, дети замирали, заворожено следя за величественным шествием. “О Боже! Это к ней предстояло идти!”. Наталья в сопровождении Любови Степановны, которая была бледна и напугана не меньше ее, отправилась на экзекуцию.

Наташа вошла в кабинет одна. Софья Николаевна стояла и пристально смотрела, обдавая девочку холодом презрения. “Я понимаю”, — сказала Софья Николаевна после “педагогической” паузы — “что ты нормальная девочка, что это не ты привезла эту хулиганскую песню в нашу школу. Это кто-то тебя научил! Кто???”. Наталья открыла рот, поддаваясь магнетизму стальных глаз директрисы, но, вспомнив всех революционеров, молодогвардейцев, о которых читала, мужественно выпрямилась: “Делайте со мной, что хотите, но я не скажу, кто дал мне эту песню!”. Софья Николаевна долго чеканила тихим голосом о хороших и плохих девушках, о девушках легкого поведения, о подворотне и еще черт знает о чем. От страха Наталья почти ничего не осознавала, но последнюю фразу: “Мы подумаем, что с тобой делать”, Наташа услышала очень отчетливо.

“Домой я не вернусь!” — решила девочка: “Какой позор для меня и для моей семьи — быть выгнанной из училища. Я убегу на целину!”. Потихонечку Наталья стала собирать продукты в дорогу: сушила хлеб на батареях, складывала кубики сливочного масла в маленькую баночку, нимало не заботясь о том, что оно быстро портится. В ужасе Наташа ожидала решения своей участи.

В это время пронесся слух, что в интернате будет новая директриса. В Наташином воспаленном мозгу сразу нарисовался образ, очень похожий на Головкину. Девочка совсем приуныла.

И вот однажды вечером Наташе сказали, что ее вызывает директор интерната. Не чуя ног, она побежала к ней в кабинет. Одернув перед дверью косички, робко вошла. И друг увидела красивую женщину с большими карими глазами.

— “Как тебя зовут?” — бархатисто спросила она.

— Наташа.

— А меня Серафима Владимировна, я ваш новый директор. Давай с тобой поговорим.

Говорили долго. Наталья доверчиво рассказала Серафиме Владимировне обо всем, что ее интересовало, но ни полсловечка не было сказано об истории с песней. Имя девочки, привезшей песенку, навсегда осталось тайной.

Шли дни, о Натальином страшном проступке забыли. Девочка подружилась с Симой Владимировной, Наташа чувствовала, что директриса относится к ней как-то по-особенному, они частенько беседовали. С приходом Серафимы Владимировны жизнь изменилась — ушла казарменность, интернат превратился в уютный дом. Сима Владимировна сама ездила на базу закупать одежду для интернатовцев, стараясь покупать хорошенькие платьишки, кофточки, разные для всех, чтобы дети не выглядели по-сиротски, как в обычных детдомах. Когда среди девчонок начинались споры-раздоры, кому какое платье достанется, ее глаза грустно темнели, и она жаловалась Наташе: “Видишь, как трудно. Хочется, чтобы девочки выглядели по-разному, а все равно не получается, чтобы все были довольны”.


В интернат пришла работать кастеляншей Наташина двоюродная бабушка — Юля. Она была восхитительно пышнотела, весила около ста килограммов. Седые, чуть волнистые волосы делали ее похожей на румяный одуванчик. Несмотря на то, что Юлия Владимировна решительнейшим образом вознамерилась приучить детей к аккуратности, ребята ее полюбили. Когда она кого-то распекала за непорядок в комнате или за неопрятность в одежде, казалось, что ее голос гремит отовсюду, и никому не укрыться от ее праведного гнева. Бабушка Юля была строгая, даже резкая, но, несмотря на это, частенько на ее мягкой груди можно было найти кого-то из ребят, плачущих на жизнь. Она покрывала их головы ладонью и нежно молчала. Бабушка Юля была неравнодушной, ей было дело до каждого ребенка, а что может быть важнее одиноким детям?

Тучность новой кастелянши ничуть не мешала ей будоражить весь интернат своей бешеной энергией. Вскоре неутомимая бабушка Юля организовала вышивальный кружок. Она пригласила свою подругу Нину Петровну преподавать вышивание, через несколько месяцев повсюду были раскиданы вышитые гладью и крестиками салфеточки, скатерочки, по окнам развесились занавесочки. К всеобщей девчачьей зависти — лучшим вышивальщиком был Кайрат Мажикеев.

Ребята обожали ходить с бабушкой Юлей на прогулки. Неожиданно ее громоздкая фигура отделялась от колонны детей, Юлия Владимировна твердо брала курс к лотку с мороженым. Детские глаза визжали восторгом — через минуту будет роздано мороженое или булочки, в зависимости от погодных условий. Каждое воскресенье бабушка Юля забирала по десять-двенадцать питомцев к себе домой, поила вкусным чаем с тортом. Кто хотел, мог помыться в ее ванной, поскрипывающей от чистоты.

В 63-ьем году бабушка Юля умерла от сердечного приступа. Все ребята пришли на похороны, растерянно смотрели на уменьшившуюся бабушку, ее лицо успокоилось, обычно деятельное тело не двигалось. В тот день в интернате было тихо-тихо. На похоронах Наташа впервые увидела, как много у нее родственников в Москве. Без конца подходили какие-то люди, представлялись ей, соболезновали, горячо сжимали Наташины плечи. Но на том знакомство и закончилось.


Когда домашний ребенок живет вдали от семьи, ему часто бывает одиноко. В такие моменты Наташа садилась у окошечка и смотрела на прохожих. Плакала. На стекле от дыхания появлялось матовое пятнышко. Еще всхлип, пятно расползалось шире. Где-то мама, дом... Наталья была ребенком внутренне ощетинившимся, ей было больно от детской грубости, насмешливости — сказывался переходный возраст.

Как-то Наташа подралась с Раушан Байсеитовой. Они катались по полу яростным клубком, глухо стукаясь о стены, больно кусались, вцепившись в волосы. Потом вдруг глянули друг другу в глаза и одновременно горько заревели, обнялись и, лежа на полу, долго плакали. Ожесточение быстро сменялось нежностью и жалостью, наверное, в этом выражалась тоска по дому, по родным, по ласке. Тягостна необходимость быть постоянно на глазах у других, когда негде уединиться, побыть в своих раздумьях, все время нужно с кем-то общаться, быть в маске веселого бесшабашного настроения.

В интернате у Натальи было прозвище — “Белая горячка”. Эта кличка раздражала девочку. Когда мальчишки ее задирали, от злости она бледнела, а не краснела, как все нормальные люди. Мальчиков это пугало. Раздавалось: “Белая горячка!”. Все бросались врассыпную, зная, что сейчас Аринбасарова начнет драться и пинаться.

В классе, где учились и московские ребята, Наташеньку любили, оказали полное доверие — выбрали комсоргом класса. Когда малюсенькая Наташа подходила к кому-нибудь из ребят под два метра ростом, чтобы отчитать по комсомольской линии, на нее смотрели снисходительно, добродушно говорили: “Наташка, ну не учи нас жить!”. Девочка опять бледнела, но на московских ребят это не производило должного эффекта.


В четвертом классе, а всего классов было шесть, в интернат приехала Гаянэ Джигарханян, до этого она училась в хореографическом училище Еревана. К всеобщей зависти Гаянэ сразу же стала лучшей ученицей в классе, да к тому же любимицей Любови Степановны Якуниной. Девочка, фанатично преданная профессии, постепенно снискала вместе с любовью учителей восхищение и уважение ребят. Гаянэ, кудряво-белокурая с огромными серыми глазами, с изумительными ногами, красивым подъемом, была умная, лукаво веселая, и в то же время в ней скрывалась какая-то недосказанность, глубина, свой внутренний мир. В четырнадцатилетней девочке жила женщина и, как обычно происходит в подростковом возрасте, случилась тотальная эпидемия влюбленности в Гаянэ Джигарханян. Даже верный Дюська Накипов изменил Наташе!

Наталья и сама немножко влюбилась в Гаянку, с ней было интересно, в отличие от других балетных ребят Гаянэ много читала. Как-то, перелистывая сборник Сильвы Капутикян, Гаянэ провозгласила: “В первую очередь балет танцуют головой, а не ногами!” и благоговейно протянула Наташе сборник армянской поэтессы. Стихами Сильвы Капутикян Наталья захлебывалась, обливаясь слезами, кое-что запомнив наизусть на всю жизнь.


Однажды, когда девочки учились в старших классах — им было уже по семнадцать лет — Гаянэ позвала Наташу с собой.

— Куда?

— Да пошли.

Наталья покорно поплелась за Гаянкой. Девушки поднялись на чердак, вылезли на крышу. У Наташи дух захватило от высоты, красоты и страха, что делаешь что-то недозволительное. “А я здесь часто бываю” — небрежно кинула Гаянэ: “Прихожу, сижу одна, мечтаю. Никто мне не мешает”. Как было написано выше, жить в интернате, как и в тюрьме, трудно, нет никакой возможности уединиться, побыть в своем настроении, помолиться.

Девушки осторожненько уселись на крыше, и вдруг Гаянка вынимает длиннющую сигаретку — тоненькие польские сигареты со сладким названием “Зефир”. “Ты что куришь?” — ужаснулась Наталья аморальности подруги, убежденная доселе, что Джигарханян — “хорошая девочка”. “А что? Я считаю, что ничего дурного в этом нет. Я же никому зла не причиняю. Может быть, себе немножко, но зато от этого худеют!” — популярно объяснила Гаянэ причину своего безнравственного поведения и, убедив себя и Наталью в собственной хорошести, со спокойной совестью шикарно закурила.

“Гаянэ умная, интеллигентная девочка. Курение — богемная привычка” — тут же шепнул в Наташино ухо маленький чертик, всегда крутящийся около человека. “А можно и я попробую?” — пролепетала Наташа. Гаянэ протянула, Наталья неловко взяла в рот дымящуюся сигаретку, боязливо вдохнула. Ничего приятного не испытала, разве что противный вкус во рту и мерзкую дрожь в руках и ногах — как будто что-то своровала. “Это потому, Тусик, что ты не умеешь затягиваться! Поэтому кайфа и не получаешь!”. Наташа сидела смотрела вниз и боялась свалиться.

Наталья всегда была очень упорной, она не умела быстро сдаваться. На следующий день, придя в раздевалку, где московские девочки курили тайком, Аринбасарова решительно потребовала: “Я тоже хочу курить, учите меня”. Девчонки обалдели, Наташа — комсорг класса, устраивавшая гонения на курящих, тоже пала жертвой этого соблазнительного порока. И девушки с готовностью принялись обучать Наталью, как правильно затягиваться.

Наташа взяла горящий чинарик сигареты “Дукат”, тогда они были очень популярны у молодежи — без фильтра в нарядных оранжевых пачках и всего за семь копеек! Наташа глубоко вдохнула... Лица замерли, ноги и руки одеревенели, раздевалка перевернулась. Девушка рухнула на пол, на затылке вылезла большущая шишка, курение совершенно не нравилось Наталье. Как бросать, так и начинать курить мучительно тяжело, необходима сила воли, но постепенно Наташа втянулась в эту пагубную привычку. Вдохновленная обожаемой Гаянкой, Наталья бегала с девчонками на чердак, прятала чинарики за батареи, от любопытных носов воспитателей мазала одеколоном зубы — все это носило характер азарта, приключения, свободомыслия.


В Советское время обожали устраивать творческие встречи. В интернат часто приглашали замечательнейших людей — разных актеров, писателей. Зимой приходила актриса Медведева. (Она снималась в картине “За витриной универмага”.) Медведева темпераментно и страстно играла сценки из спектаклей, у актрисы необычайно краснела шея, и только тоненькие морщинки на ней оставались белыми. Что именно она играла, Наталья не понимала, но каким-то чутьем отгадывала, что происходит что-то интересное. Вдруг все кончилось. Актриса быстро укуталась в лохматую шубу. Тугая дверная пружина растянулась и снова собралась. Медведева ушла. На верхней губе у Наташи выступила взволнованная испарина. Не помня себя, девочка раздетая кинулась за ней. Наталье так хотелось выразить актрисе свой восторг, но Медведева удалялась быстрым шагом вверх по Пушечной улице. Девочка не могла ее догнать, легкие горели от холода. Вдруг Медведева остановилась, обернулась. Наталья, разинув рот, не смогла вымолвить ни слова. “Девочка, тебе чего?”. Молчание. “Ну-ка, беги скорей домой, а то простудишься”. И Наташа затрусила обратно. В тот зимний день у девочки впервые смутно проявилось желание стать актрисой.

Всегда забавно встречать известных людей через много лет, когда уже сам стал известным. У тебя появляется хитренькое ощущение: “Уж, я вас-то знаю, дорогой вы мой!”. В интернат привозили детского писателя Алексина. Он, сгустив брови, что-то долго рассказывал. Наташа дремала, уставшая после занятий. Потом она не раз встречала Алексина в доме Михалковых. Он ее, конечно же, не помнил, но Наташенька его не забыла, уж больно он ей мешал своим ораторским пылом растворяться в сладостной дреме, а еще Сима Владимировна сказала: “Представляешь — детский писатель, а взял с нас деньги за свое выступление перед вами. А еще о благородстве разглагольствовал — паршивец!”.

Но самой запоминающейся была встреча с Улановой. Девчонкам было все важно в облике балерины — как она причесана, одета. Как стайка жадной моли, разбирая по мельчайшим деталям, они расправились с ее светло-желтеньким свитерком и прямой твидовой юбкой. Впечатлений было на неделю!

Творческие встречи обычно начинались с концерта. Меню концерта было неизменным — дети пели, танцевали, пародировали. Было мило. Уланова смеялась и хлопала громче всех, лица ребят светились счастьем и гордостью, они следили за каждым вздохом кумира. Номера кончились. Наступила электрическая тишина. Уланова встала. Пошла.

До самой смерти у Галины Сергеевны была чудесная фигура. Наташа следила за движеньем ее красивых ног в элегантных туфлях матовой кожи. Мальчик с удивительно выпуклыми ушами на цыпочках выбежал на середину зала, поставил стул. Уланова не села, ее тонкие пальцы танцевали по спинке стула. Она заговорила, голос мягко разлился. Она говорила с детьми просто, не сюсюкая. То, что сказала Уланова, запомнилось Наташе на всю жизнь.

Уланова, воплощение женственности, в детстве играла в мальчишеские игры, хотела быть мальчиком, и не раз танцевала мужские партии. Ее первым учителем была мама. Мать так и осталась для Улановой самым большим авторитетом и наставником на всю жизнь.

У Улановой, божественной Улановой, были слабые ноги, и ей, как и всем смертным, приходилось работать в поте лица. Невероятное открытие сделала для себя Наташа — даже гении должны работать. Талант — голод, жажда, которые требуют от человека предельного напряжения, труда, горения. Галина Сергеевна говорила, что у балетных не может быть выходных, отпусков, у них нет ни дома, ни детей, ни шоколада. Только отдаваясь танцу целиком, можно чего-то добиться. “Все, что ты делаешь, делай максимально хорошо! Никогда не довольствуйся достигнутым! Нужно творить, напрягая все душевные силы” -простые слова, но как важно услышать их от своего кумира.

Уланова замолчала. Встреча окончилась. Откуда-то выплыли живые цветы. Церемониальная почтительность разбилась о детскую непосредственность — ребята забегали, зашумели, мальчишки вырывали друг у друга пальто Улановой. В конце концов, Галина Сергеевна, испугавшись за сохранность вещи, оделась сама.

Наталья была на последнем спектакле Улановой — “Ромео и Джульетта”. Девочка, сидя над правительственной ложей, смотрела и тихо плакала. Ей казалось, что она присутствует при волшебном действии. Музыка льется, прекрасная фея раскидывает паутину танца. От совершенства движений и линий Улановой — Наташе было не по себе. Она ерзала и чесалась.

В антракте Наталья, вдохновленная чудом танца, устремилась в уборную. Встала в золоченой раме зеркала — перед ней щупленькое созданьице с огромными кистями, волосы собраны в тугой пучок, уши большие, “жадные”, сторонятся головы. “Урод!” — выдохнула Наташа: “Никакого совершенства формы! Надо что-то поменять! Но что?”.

Наталья распустила волосы, они упали шелковой накидкой. Прозвенел первый звонок. Наташа неловкими детскими руками начала собирать волосы в валик. Торопилась, пальцы не слушались. “Ах, как надо успеть до начала второго акта! А то пропустишь что-нибудь важное!” Еле-еле скрутила непослушные локоны ниже затылка. Второй звонок. Наташа закрепила валик шпильками, взглянула в зеркало — о боже, она похожа на Уланову! (Галина Сергеевна носила волосы особым способом, скручивая их ниже затылка, точно так, как сделала Наташа.) Девочке вдруг показалось, что каким-то таинственным способом через прическу ей перейдет магия танца великой балерины. С тех пор она каждое утро упрямо укладывала волосы таким прихотливым способом.

Эта прическа произвела некоторый эффект. В Москву приехал американский писатель Альберт Кан, чтобы писать книгу об Улановой. Кан, придя в училище, очень удивился, увидев редкий экземпляр — крошечную казахскую Уланову. Альберт Кан преследовал девочку фотографическим кошмаром, снимал Наташу повсюду — в классе, в столовой, на репетициях. В результате охоты было помещено две фотографии раскосой Галины Сергеевны в книгу “Дни с Улановой”.

Ночь. В форточку лезет холод. Ван-Мэй уютно поеживается. Наташа, свернувшись калачиком под тоненьким одеяльцем, стучит зубами. Морозец плодотворно действует на ее мыслительный процесс. Дети часто пытают взрослых разными вопросами: “Кто выше летает — орел или ястреб?”. В эту ночь Наталья пыталась уяснить, кто — лучше Уланова или Плисецкая.

Наташе никак не давали покоя средние физические данные Галины Сергеевны. “У нее небольшой шаг и прыжок. Красивый, но опять-таки невысокий подъем. Ее лицо в жизни совершенно неприметное с слишком правильными чертами — выпуклый чистый лоб, тонкий прямой нос. Но что же с ним происходит в гриме на сцене?.. Это лицо мадонны! Особый изгиб шеи, чуть приподнятые, как бы угловатые плечи делают Уланову женственной и беззащитной. Технически она все делает безукоризненно, и никогда нет ощущения, что она исполняет какие-то трюки. В первую очередь танец, ожившая в движении музыка и образ, который она создает на сцене. Всегда потрясающая одухотворенность, приподнятость над действительностью, над обыденностью и в то же время огромная внутренняя сила!” — размышляла в ночи Наташа.

Уланова уже сходила со сцены, Плисецкая была в расцвете. Потрясающий спектакль — “Бахчисарайский фонтан”, где Плисецкая танцевала Зарему, а Уланова — Марию. Чистый возвышенный образ Улановой и страстный, ошеломляющий, женский танец Плисецкой. С тех пор Наташа полюбила поэму Пушкина “Бахчисарайский фонтан”. Когда Наталья ее читает, она всегда представляет себе Уланову и Плисецкую.

В ту ночь Наташа поняла, что изменяет Улановой. Ее лирический образ больше не возбуждал Наталью! Ее манила Плисецкая! Девочка сопротивлялась этому преступному влечению. Она чувствовала себя изменщицей, но ничего не могла с собой поделать. Ее пленила Плисецкая мощью своей женской сущности. В ее образах не было возвышенности, она была земная, чувственная.

Дети — созданья в высшей степени неверные, и мысли их непоседливы. От Плисецкой Наташино размышление удалилось к обобщению. Она стала думать о судьбе всего русского балета, уже более не довольствуясь горением отдельных звезд. Она думала о том, что ей посчастливилось наблюдать золотой период Большого театра. Сколько было удивительных балерин — Нина Тимофеева, Стручкова, Лепешинская, Адырхаева... Какое счастье! И с этими дивными звездами дети могли танцевать на одной сцене, столкнуться в кулисах, слышать их дыхание после танца, ощущать жар их тел. Какая великая школа! Вспомнив о школе, об учебе, о завтрашнем дне Наташины мысли постепенно перекочевали в сон.


Дети радовались любой возможности вырваться из казенной интернатской обстановки, ведь так хотелось домой. Когда кто-то из московских ребят приглашал в гости — ликованью не было предела! В одно румяное январское воскресенье москвич Слава позвал ребят к себе. Вячеслав интригующе прошептал: “Поедем за город. Родителей не будет!” — и многозначительно скосил глаза. Приглашенных это страшно взбудоражило. Скинулись последними копейками, выскребли все, что было, в строжайшей тайне купили сухого вина, продуктов. Хотя ребятам было уже по четырнадцать лет, с ними поехала воспитательница. Молоденькая красивая Генриетта Семеновна была хорошим товарищем, не очень строго следившим за их поведением.

Слава жил в Подмосковье. 16 одноклассников долго тряслись в электричке с матовыми от холода стеклами. Интернатские всегда одевались не по сезону, детям не нравились драповые пальто на ватине, купленные на вырост. Девичьи фигуры только начинали приобретать волнующую округлость форм, преступно прятать женственность под мешковатым фасоном, возвращающим в детство. Поэтому ребята были одеты в тоненькие нейлоновые курточки и шапки-ушанки. Казалось, коммуна зайцев с торчащими, трясущимися в такт поезда, ушами, едет на прогулку. Очень замерзли.

Как приятно было приехать в уютный дом. Топить печку. Дрова весело трещали. На плите стояла огромная, еще теплая, кастрюля с жарким, приготовленная Славиной мамой. Кто-то из ребят запустил голодную ручку, Генриетта Семеновна вовремя подоспела, звонко хлопнула по руке. Встала на стражу возле жаркого.

На кухонном столе выстроился бравый отряд трехлитровых банок с соленьями. Открыли. К этим домашним яствам дети присовокупили продукты, привезенные с собой. Галя Соколова ловко разобралась с баклажановой икрой противно коричневого цвета. Галина нарубала яичко, покрошила зелени, чеснока, налила подсолнечного маслица, икра заиграла добавленными ингредиентами, превратившись из магазинной жижи в чудеснейшее кушанье. Быстро накрыли стол. Сели. Все было так славно!

Перед Наташей томно стояла длинношеяя бутылка вина — одна на шестнадцать человек. Мальчишеская рука решительно обхватила зеленую чаровницу, куда-то отнесла. Разлили по столовым стаканам, на дне каждого жмется капля. Бутылку поставили на пол. Она, упав, обиженно укатилась.

Наташа поднесла стакан к губам, зажмурившись, заглотнула непривычную жидкость. Наталья “пила” первый раз в жизни. Захмелела. Девушка пришла в странное, доселе неизведанное состояние. Мысли стали бегать по кругу. В дикой пляске вертелись строчки поэта Петефи, в то время честь формировать Наташино мировоззрение пала на сего славного венгерского стихотворца.

А вино уж мутит мои взоры

И по жилам огнем разлилось...

Дальше никак не могла вспомнить, пришлось досочинить самой:

Что-то тихо звуки до слуха

Долетают. В тумане слилось

Все вокруг: люди, мебель, еда,

И мне кажется, что никогда

Не пройдет этот миг блаженный!

Чувство времени стерлось,

Мир тленный позабылся.

В головушке тьма.

И на пике поэтического вдохновения Наташа уснула прямо за столом.


На зимние каникулы интернатских детей вывозили в Серебряный бор или Красную Пахру. Наташа гуляла со своей подругой Танечкой Гавриловой. Таня, не умолкая, трещала словами. Наташа не слушала, сочиняла стихи.

Вокруг жила природа своей сосредоточенной жизнью, ничуть не обращая внимания на двух гостий. Лес пушился снегом, сосны стояли бородатыми великанами, а редкие березы — скромными девицами, как будто родители ненадолго выпустили их погулять. То и дело раздавались хлопки — веселый снег скатывался с веток кубарем вниз, а испуганная белка карабкалась, впиваясь коготками в замерзшую кору деревьев.

Девушки шли и шли. Одна беззаботно рассыпала слова, другая мучительно выстраивала свои в стихоплетный строй. Вдруг наткнулись на забор, на серый наглый забор. Наташа гневно обличила:

Тебя, несчастная природа,

Заполонил жестокий человека род,

И очень скоро ты, небесный свод,

Падешь ты в рабстве у двуногого урода.

Таня посмотрела на подругу, моргнула два раза круглыми синими глазами. Пошла. Наталья поплелась за ней. Лес становился темнее, мужественнее, березы попадались все реже, наверное, их загнали домой. Сумерки спускались тяжелой поступью. Большой ворон сел на сук, ветка жалобно пискнула, ворон прикрикнул на нее и уставился на Наташу умными глазами. Девочка замерла, на правом виске напряженно пульсировала голубая жилка — еще чуть-чуть и она найдет нужное слово.

Вдруг что-то ущипнуло Наташу за руку, откуда-то донесся противный обиженный голос: “Пошли! Чего стоишь как вкопанная. Все время молчишь! О чем ты думаешь? Мне скучно с тобой гулять”. Наталья отпихнула подругу, побежала. Бежала, бежала — ворон, слова кружились над ней. Но высокий полет мысли не предостерег девочку от падения в сугроб. Из снега раздался заносчивый возглас:

Люблю упасть навзничь на снег

И долго так лежать, открыв глаза.

Смотреть на эти небеса!

Печальных мыслей гнать набег.

Вон ворон там кружит над головой,

Описывает плавные он круги.

Как будто он смеется надо мной

И говорит: “О нет во мне той муки,

Что раздирает существо твое!”.

Подбежала Татьяна, вытащила из сугроба подругу, отряхнула. Пошли домой.


Летом все уезжали к родителям, осенью возвращались. Дети везли роскошные фрукты — знаменитый алма-атинский апорт, несчетное количество дынь и арбузов, коробками виноград. Половина запасов тут же отдавалась в общий котел. Приглашали воспитателей, педагогов, устраивали пир! Как было приятно видеть, что в пиршественный день взрослые уходят домой с сумками, полными сладостных даров.

Нет детства без праздников! В каждый большой государственный праздник в училище устраивался сабантуй. В столовой буквой П накрывались столы, готовилось угощение, что-нибудь особенно вкусное — ромштекс с жареной картошкой! Каждому ребенку ставилась тарелка с бутылкой лимонада, конфетами, двумя пирожными и бутербродами с красной и черной икрой. Ван-Мэй не могла есть икру, у китаянки на нее была страшная пятнистая аллергия. Наташа терпеть не могла пирожные. Девочки к обоюдному удовольствию менялись лакомствами.

Накушавшись до отвала, дети выкатывались на середину зала. Воздух лихорадила ритмичная музыка. Начинались танцы. Мальчики приглашали девочек и не тех, с кем поставил в пару педагог, а ту, о которой говоришь снисходительным тоном: “Ничего себе!”, при упоминании о которой начинает от волнения тянуть низ живота: “А вдруг узнаешь что-нибудь ужасающее! Она любит Колю?”. Безразличие разливалось на лицах детей. Мальчики хихикали, выпихивая друг друга. Девочки отворачивались от мальчиков, увлеченно говорили с подругами. Только почему-то предательски потели ладошки, и сердце пускалось в пляс раньше ног: “Вдруг ОН! Вдруг ОН!”. Ждать так долго, кривиться кислой физиономией и итог лицемерия — тебя выбирает не ОН. Женская доля!

Отроки обожали скакать мазуркой, ухать краковяком, скользить полонезом. Им казалось, что они прекрасные господа в огромной зале, пахнет лавандой, ноги летят по зеркальному паркету, на баловников нацелены строгие лорнеты тетушек и воспитательниц: “Не дай Бог какое-нибудь неприличие!”.

У Наташи было несколько пылких обожателей. Один из них Володька Голов. Володька Голов! Сколько вредоносных ноток в его имени! Володя ухаживал по-мальчишески страстно — то стукнет Наталью, то стащит башмак. Бывало, девочка сядет помечтать — ногой кач — кач! А он тут как тут! Подлетит хищным коршуном и разорит ногу! Целый месяц не отдает, а обуви выдавали только две пары, потеря одного башмака сильно сказывалась на благосостоянии девочки. “Ну, как в это маленькое, пронырливое создание вмещается столько вредительства!” — мучилась вопросом Наташа, пытаясь найти запрятанный ботинок: “И особенно по отношению ко мне!”. А подружки со знанием дела уверяли: “Да он влюблен! Точно тебе говорим — влюблен! Все признаки налицо!”. Наташа начинала следить за Володькой, пытаясь разглядеть в его наглом, бесшабашном лице “признаки налицо”! Не показывались.

Свиделись через двадцать пять лет, встреча состоялась в Душанбе, Володя танцевал в театре имени Айни. Он признался, что мальчиком был влюблен в Наташу — щемяще-грустно было услышать это запоздалое признание через столько лет.


Старинные танцы ребята разучивали на уроках исторического и народного танца. Первое занятие было особенно замечательно. Ученики стояли в черных купальниках с голыми синими ножками, маленькие сопливые созданья из всех республик Советского Союза. В класс зашла педагог — красивая молодая женщина, чуть крепче, чем положено быть танцовщице. “Меня зовут Екатерина Брониславовна” — разрезала она воздух — “Я буду учить вас бальным танцам. Встаньте парами!”. Дети робко разбились на пары. Екатерина Брониславовна заправским генералом обошла свои нестройные ряды, сказала, указывая пальцем на девочек: “Ты — графиня, ты — княгиня, а ты — герцогиня, извольте себя так и чувствовать!”. И начала показывать торжественный шаг полонеза. Когда у деток не получалось графинничать и княжить, она пребольно шлепала и щипала. Несмотря на рукоприкладство, Екатерина Брониславовна Малаховская очень нравилась Наташе, она была такая зычная, имперская, конкретная. Потом, когда Наталья станет взрослой, они будут жить по соседству, Наташа подружится с ней и ее мужем — Николаем Борисовичем Томашевским.

В балете никого не жалеют. Детям часто доставалось. Их лупили так, что по несколько дней горели шлепки на цыплячьих ляжечках и попах. Стоит дуренок у станка, делает какое-нибудь упражнение, весь перекрючился от напряжения, сзади подходит педагог и кричит: “Это что за спина?”, проводит ногтем вдоль позвоночника, спина мгновенно выпрямляется, но выступает кровавый рубец, на глазах закипают слезы. Но в этом-то и состояло счастье! Если педагог пинает, ругается — он возлагает на тебя надежды. Страшно, если за урок учитель не скажет ни одного слова!

Дети применяли свое, добытое в поте лица, умение танцевать и в жизни. На танцплощадке парка Горького гремела музыка. Цепко ухватившиеся друг за друга мужчины и женщины вытрясывали что-то невероятное. Вдруг привычные: “Ландыши, ландыши — светлого мая привет...” обрывались, и музыканты играли краковяк. Дети, ловко разбившись на пары, пускались в зажигательный пляс. Публика мгновенно расступалась, восхищенно следя за детскими синхронными движениями. Потом оркестр играл падеграс, мазурку, полонез, и дети продолжали чинно танцевать, умиляя зрителей.

Чтобы танец был осознанный, преподавалась и история балета, ее вел Юрий Алексеевич Бахрушин. В Москве есть музей им. Бахрушина, он расположен в их семейном особняке. Юрий Алексеевич — очень высокий, худой старичок с интеллигентной бородкой, казалось, что он пришел в класс из дореволюционной России. Бахрушин входил, садился, закуривал трубочку и тут наступал долгожданный момент, ребята пристально следили за его ногами — сейчас его продолжительные конечности переплетутся жгутиком. Ноги сплетались, гоготок бежал по классу.

Бахрушин аккуратным движением оправлял галстук и приступал к рассказу о великих балеринах. Он захлебывался воспоминаниями о Кшесинской, Карсавине, Гельцер, Семеновой, Анне Павловой, многих из них Бахрушин знал лично. А глупые дети не слушали, лезли под парту похихикать над его удивительными ногами, сидя под столом, курили. Есть добрый возраст, когда человек перестает обижаться, когда глаза спокойно наблюдают за невежественным копошением детского стада. Юрий Алексеевич был благодарен ученикам за то, что они дают ему возможность войти в чудесную страну памяти.

Да разве можно их винить? Ребята уставали до отупения, у них было строгое, почти спартанское воспитание. Спали под тоненькими одеялами, мылись холодной водой. Для них существовал только балет. Детям мало было истязать себя на занятиях в классе, они разрабатывали все новые и новые способы, как развивать выворотность, гибкость, шаг. Прогресс человеческой мысли поистине не знает предела.

В спальнях стояли металлические койки. Девочки поднимали одну ногу и цеплялись ею за спинку кровати, таким обезьяньим манером засыпали, в надежде развить шаг. Ночью ходили воспитатели, отцепляли задеревеневшие ноги. Покончив с развитием шага, принялись за выворотность тазобедренного сустава. Тут очень пригодились выданные школьные чемоданчики — девочки набивали чемоданы учебниками, ложились на живот, сложив ноги лягушечкой, после чего заботливая подруга ставила на попу чемоданище. Засыпали. Ночью чемоданы с грохотом падали, но не будили. Спали усталым сном.

Вслед за чемоданами в училище прилетело новое поверье. Целлофан! “Целлофан!” — доносилось из всех углов. Оказывается, нужно обмотать тело целлофановыми мешками, сверху надеть трико и с довольным видом идти на танец. За один урок можно потерять килограмма полтора! Если учесть, что весишь всего сорок, то полтора кило — цифра астрономическая!

Узнав про верный способ, на следующий день все девочки обмотались пакетами. Урок начался. Педагог по классическому танцу Любовь Степановна Якунина ходила вдоль станка, прислушивалась. Концертмейстер самозабвенно играла бодрую музыку, под которую дети старательно делали батманы и жете. Но все равно что-то хрустело! “Что такое? Что за звук?”. Ученицы с готовностью рассказали Якуниной про замечательнейшее средство быстрого похудения. “Вы что?!” — вскричала она: “Хотите сердце испортить? Немедленно снять!”. И сердитая учительница стала выдергивать из декольте купальников мокрые целлофаны.

Сердце! Да, нужно было иметь абсолютно здоровое сердце, чтобы выдерживать такие нагрузки! Периодически детское здоровье проверялось. В третьем классе Наташа подхватила ангину, в ее горле раздулись огромные гланды, девочка проболела целую четверть. Врач сказал: “Нужно удалять!”. Наташу положили в больницу, перед операцией сделали полное обследование. И вдруг! Вдруг сказали: “Порок сердца. Левый желудочек увеличен”. Наталья страшно перепугалась, заплакала, знала, если в училище узнают — тут же отчислят. Гланды-то вырезали, ангинами болеть перестала, но с тех пор Натальюшка старательно избегала медицинских осмотров.


Жизнь текла, дети росли, нагрузки тоже росли, Наташе становилось все труднее и труднее справляться с ними — не хватало дыхания, сил, ноги не слушались, плутали, вскоре Наталья поняла, что не сможет танцевать. В жизни все устраивается каким-то божественным образом, в предвыпускном классе, когда Наталье было шестнадцать лет, начали преподавать актерское мастерство, вел этот предмет народный артист СССР Александр Александрович Клейн — один из ведущих артистов театра имени Станиславского.

Первый актерский этюд, сыгранный Наташей — на лавочке сидит человек, ест вкусный бутерброд, мимо проходит голодный. Голодный садится на краюшек лавки, следит за траекторией бутерброда. Вдруг счастливца кто-то позвал, он уходит, оставив свое кушанье на скамейке. Голодный сидит, смотрит на еду, в нем борется голод с достоинством. Бутерброд улыбается, манит хлебной ручкой. Голодный тянется, но хлоп! Гордость шлепает его по руке. Он уходит, не тронув маленького искусителя.

Наташе пришлось играть голодного. Девочка вошла в роль всем своим существом — закружилась голова, в брюшке защипало. И о чудо! От голода ее живот издал вдохновенный звук! Сей желудочный перелив поверг Сан Саныча в неописуемый восторг. Так перевоплотиться!

Александр Александрович энергично взялся за ученицу, стал ставить для нее этюды — полутанцевальные, полуигровые, говорил, что девочка подает большие надежды. Наташина голова забродила словами Клейна, девушка решила, что, окончив училище, потанцует года два-три и поступит учиться в театральный вуз. Самое сокровенное человек тихонечко бережет, Наташины планы были тайной для всех, о них не знала даже Ван-Мэй. Учеба продолжалась.


В интернате жила Ира Кутукова, про нее понижая голос, говорили: “девочка со страшной судьбой!”. Ее отец в тюрьме проиграл жену в карты, когда его освободили, он на глазах у дочери изрубил мать топором. Девочку забрали в интернат — “круглая сирота”. Учителя принялись выказывать опеку “сложному ребенку”. У Иры голова шла кругом от мелькания сочувствующих лиц, ей так хотелось побыть одной — жалость, внимание все время напоминали о случившемся.

Ночью, вся горячая, девочка открывала глаза, от сухости ее горло издавало шипение. Ира плакала, краешек пододеяльника становился мокрым. Но никто этих слез не видел. Днем она была строптивой, хамила, делала все наоборот, плохо училась, а ночью опять повторялось то же самое. Ирина была совершенно неуправляемой. Она никого не слушала, даже непререкаемый авторитет Серафимы Владимировны для нее не существовал. Единственно, с кем она считалась, с Наташей. Ира была младше Натальи на семь лет, в этом возрасте это огромная разница, когда Ирина особенно расхулиганивалась, ей грозили: “Мы расскажем Наташе, что ты вытворяешь!”, или сразу бежали за ней. Эти угрозы безотказно действовали на Иру.

Наташа была строгой с Ириной, но в глубине души старшая девочка страшно жалела ее. Она укладывала Иру спать, кормила, шила ей хорошенькие юбочки, в бане терла мочалкой, когда ездили на какие-то экскурсии, держала на своих коленях, Ирина чувствовала Натальину нежность. Сима Владимировна, глядя на девочек, как-то сказала Наташе: “Ты, наверное, будешь очень хорошей матерью”.

Когда Наташа окончила училище, Ирина продолжала учиться еще несколько лет, потом ее все-таки отчислили за профнепригодность. Наталья вышла замуж за Кончаловского, Ирина навестила ее несколько раз. Потом связь прервалась. В интернате Ирочка вместе с тряпичной куклой отдала Наташе на хранение фотографии. До сих пор у Натальи сохранилось фото Ириной мамы и самой девочки в младенческом возрасте. Ее мать была красивой женщиной, похожей на Веру Марецкую. Такие пронзительные снимки, что-то есть мученическое в этих лицах, какое-то предчувствие судьбы.


Дуэтно-классический танец преподавал Леонид Тимофеевич Жданов — народный артист Советского союза, партнер Улановой, звезда Большого театра. Между собой ребята называли этот предмет — поддержка. К хрупкой черноглазой Наташе Жданов относился с особой симпатией, иногда глядя на нее, Леонид Тимофеевич восклицал: “Ну, это же не девочка, это просто весняночка!”, впрочем, это не мешало ему быть на уроках очень резким.

Однажды Натальин партнер посадил ее на плечо неправильно — боком, она никак не могла придать ногам красивую позу. “Скрести ноги!” — завопил Ленечка — “Не в гинекологическом кресле сидишь!”. Ребята раскатились смехом. Девочка не знала, что такое гинекологическое кресло, но по мерзкому гоготу мальчишек поняла, что ей сказали что-то очень обидное. “Подбери живот!” — кричал Леонид Тимофеевич какой-нибудь девочке, находясь в пяти метрах от нее — “Сейчас столкнешь меня пузом-то!”. Но дети его очень любили, он был замечательный мастер.

Классическим танцем девочки занимались отдельно от мальчиков. Класс девочек вела Якунина, Любовь Степановна — хорошая балерина, прима театра имени Станиславского, но учителем она была неопытным, это был ее первый класс. Леонид Тимофеевич восполнял пробел, он учил детей приемам поддержки — как худенькому мальчику, который весит почти столько же, сколько и девочка, поднять ее над головой на вытянутых руках в арабеске, как одной рукой вытолкнуть партнершу под попу вверх, как поймать в ласточке.

На Ждановских занятиях обязательно случалось что-нибудь забавное. Как-то Наташа старательно разбежалась, прыгнула, нога, как и полагается, на отлете. Летит. Испуганное лицо партнера приближается, мальчик больно вцепляется в Наташу, и они оба с грохотом улетают под рояль. Прямо под рояль! Класс ликует.

В конце года на экзамене по дуэтно-классическому танцу партнером Натальи был Володя Ильин. Володька, самый высокий мальчик в классе, легко поднял в арабеске Наталью. Звучала красивая музыка, Наташа взмахивала вдохновенными руками, паря в заоблачной выси. Вдруг почувствовала какое-то странное отступающее движение. В первые секунды Аринбасарова подумала, что это экстатическая волна, захлестнувшая их в танце, но потом девушка ясно ощутила, что Володя почему-то пятится назад. Он допятился до задней стены и уронил партнершу, Наталье повезло, что она падала, скользя по стенке. Комиссия ахнула, крякнула, но выступление не прервали. Наташа побежала на Володю. Она, устрашающе тараща глаза, оторвалась от земли и прыгнула красивой рыбкой к нему на плечо. Плечо сделалось покатым, и она опять чуть не упала. Тут уже разгневанная комиссия выгнала с экзамена Ильина, поставив ему двойку. Оказывается, накануне он выпил и был не в форме.

Несмотря на опасность, таившуюся в этом предмете, Наталья любила его больше других профессиональных дисциплин. Это был настоящий танец с партнером. Наташа была легкой, поддержки получались у нее хорошо, Леонид Тимофеевич, показывая новую комбинацию движений, часто брал в партнерши Наталью. Но счастье не бывает безоблачным.

В классе училась еще одна девочка, с которой педагогу нравилось демонстрировать новые поддержки — Таня Иванова. Она была Наташиной соперницей не только в уничтожении съестного запаса училища, о чем писалось выше, но и в дуэтно-классическом танце. Предатель Леонид Тимофеевич изменял Наталье с Ивановой. Татьяна была еще меньше Аринбасаровой, легкой, ловкой и отчаянно смелой. Но на выпускном экзамене дуэтно-классического танца Жданов был верен обеим музам — Наташа с Таней солировали.

В один прекрасный вечер после Ждановских занятий Наталья дефилировала по коридору, балетно неся хорошенькую головку. Навстречу ей двигалась Серафима Владимировна. Наташа представляла себя великой балериной, знаменитой партнершей Жданова, после спектакля парящей по коридору в лучах славы. Девочка не заметила директрису. Сима Владимировна взглянула на любимицу: “Ах, как она хороша! Уже маленькая женщина!”, и вдруг ей вспомнился Бунинский рассказ “Легкое дыхание”. Испугалась. Почувствовала ответственность, решила предостеречь: “Наташа...” — донеслось откуда-то — “Здравствуй!”. Наталья нехотя снизошла с мечтательных облаков, оглянулась, перед ней Сима Владимировна.

— Как дела?

— Все хорошо, Сима Владимировна.

— Ты что же ко мне не заходишь?

— Экзамены, репетиции... А сейчас можно?

— Можно. Пойдем.

“Как славно! Не обиделась!” — Наташа, следуя за Симой Владимировной, вошла в почтительную тишину директорского кабинета. Женщина внимательно сощурила глаза, тихонько начала: “Ну, Наташа, расскажи, как твоя жизнь”. Девушка открыла рот, чтобы рассказать о своем житье-бытье, как вдруг заметила, что Сима Владимировна покраснела и, как закипающий чайник, выпустила: “Наташенька, ты такая — молоденькая, хорошенькая”. У Наташи встал сладостный ком в горле, впервые ей сказали, что она хорошенькая, впервые она почувствовала, что к ней относятся не как к ребенку, а как-то по-другому. Сердце ойкнуло: “Что же дальше?”.

Интеллигентная Сима Владимировна замялась — “Я уверена у тебя будет много поклонников, которые будут за тобой ухаживать. Но надо быть очень осторожной, имей в виду, если тебя будут приглашать в ресторан, а тебе, конечно же, захочется пойти, помни — ПОТОМ МУЖЧНИНЫ ВСЕГДА ТРЕБУЮТ РАСПЛАТЫ! Если тебя будут приглашать в гостиницу, помни — порядочная девушка не должна ходить в гостиницу”.

“Ах!” — руки девушки упали плетьми. Наташе показалось, что она слышит глас божий, наставления крепко засели в ее голову. Но…


Последняя встреча Нового года в интернате, все так волнующе и немножечко грустно. Во второй раз Ван-Мэйчик открыла свои чудесные сундуки. На сей раз, Наташе досталось платье фантастической красоты из желтого нейлона. В те времена нейлон, новая ткань, был страшно моден. Нежно-воздушное платье синтетически покалывало — не беда, женщины всегда платят за красоту некоторым неудобством. Наташа в первый раз в жизни выстригла свою знаменитую челку. Поразительная особенность человеческой натуры — при всей нашей строптивости, мы всегда следуем чьему-нибудь примеру. Пышнотелая героиня индийского фильма остригла себе челку, неожиданно превратившись из дурнушки в красавицу. Наташа последовала ее живописующему примеру, желая превратиться в красотку с веселеньким чубом. В ее глазах прыгали лукавые чертики, так хотелось кому-нибудь понравиться!

В училище учился очень красивый мальчик из Молдавии — Женя Сандул, который был влюблен в казашку Зарему Кучербаеву, о нем-то и пойдет речь дальше.

В празднично убранном зале мальчики и девочки танцевали, кто-то погасил свет. Под потолком закрутился зеркальный шар, отбрасывая на стены яркие лучики. Наталья скучающе стояла, независимо отдувая вновь приобретенный чубчик, и вдруг Наташу пригласил этот невообразимый красавец — Женя Сандул. Девушка, не помня себя от смущения, оторвалась от стены.

Они танцевали в романтических отблесках шара. Женя нежно-нежно прижимал к себе Наташу. У девушки подкосились ноги, заболтались разваренными макаронинами. Все кончилось очень банально — Наташа и Женя оказались на лестничной площадке, там они пристроились целоваться. Девушку захлестнули самые неожиданные ощущения — ей было и солено, и щекотно от молоденьких усов, и страшно, что кто-то войдет.

Но на нашей славной земле — за все есть расплата. На следующий день мальчишки стали делать Наташе разные намеки, двусмысленно хихикать. Она долго растерянно озиралась, ища причину в своем облике, потом вдруг догадалась: “Он им все рассказал!”. Какое предательство! Тогда Наталья не знала, что нет ничего откровеннее, чем мужские беседы.

Аринбасарова, рыдая, примчалась к Симе Владимировне. Девушка гулко била себя в грудь, неистово вопия: “Сима Владимировна! Я развратница! Я развратница!”. Сима Владимировна схватилась за сердце, присела на краюшек стола: “Что? Что случилось?” — прошептала она — “Расскажи мне!”. Обильно орошая казенный ковер крупными слезами, девушка исповедалась: “Я целовалась с Женей Сандулом. Я целовалась в губы. А ведь я знаю, что он влюблен в Заремку”. От душевной боли, Наташа замолкла, голова бессильно повисла: “Я с ним целовалась по-настоящему. Я погубила себя! Я погубила свою репутацию! Какой позор! А он, он... Он рассказал все мальчишкам, и они теперь надо мной смеются” — в неистовых рыданиях задергались плечи.

— “Фу” — перевела дух Сима Владимировна: “Я уж думала, что случилось что-то страшное”. Директриса обняла свою любимицу: “Тебе уже семнадцать лет, а ты в первый раз целовалась. Дурочка! В твоем возрасте девчонки уже с мужиками живут. А ты только... Только целовалась. Ну, а что приятно-то было?”

— “Приятно” — промычала Наташа.

— Ну и хорошо! А вот то, что он мальчишкам рассказал — это очень нехорошо, некрасиво. Поэтому впредь знай, что не со всеми можно целоваться, а только с теми, кто тебя достоин, кто тебя любит, и кого ты любишь.


Началась лихорадка — скоро государственные экзамены. Почетная комиссия! Решение судеб! Готовились к защите диплома. Наташа, воспрянув от любовного фиаско, ушла с головой в работу. Жданов начал репетировать с Аринбасаровой дипломный номер — па-де-де из балета “Тщетная предосторожность”, партнером Наташи был Дюсенбек Накипов. Любовь Степановна, которая очень невзлюбила девушку с той злосчастной истории с хулиганской песенкой, злобно свистела: “И чего в тебе нашел Леонид Тимофеевич?! Он прямо на тебя не надышится!”.

Но на репетициях Леонид Тимофеевич превращался в безжалостного цербера. Он, кровожадно вращая глазами, орал: “Чтобы один раз хорошо станцевать вариацию на сцене — надо три раза подряд, без остановки станцевать ее в репетиционном зале. Если выдержишь по дыханию и хватит сил, тогда есть какая-то гарантия, что ты станцуешь номер один раз на сцене!”. Залы большие, пустые — эхо и резонанс создавали особую балетную противность голоса педагога. Леонид Тимофеевич гонял учеников до потери сознания, его лицо заливалось лиловым цветом.

Несмотря на адский труд, бесконечные издевки, для Натальи уроки Жданова были творческим отдохновением. Из всего класса у Наташи и Дюсенбека был самый большой и сложный номер — па-де-де, состоящий из адажио, двух вариаций и коды. Уже были напечатаны афиши выпускного концерта на сцене Большого театра. Выцветшую афишу со своей фамилией Наташа хранила всю жизнь, но, увы, станцевать в выпускном концерте ей так и не пришлось.


Иногда в училище захаживали кинематографисты. Работники кино всегда косматые, бородатые, противно пахнущие сигаретным дымом, но все равно от них исходила какая-то аура. Богема! Все училище взбудоражилось от известия, что на роль Наташи Ростовой пригласили балетную девочку — Людмилу Савельеву.

Аринбасаровой три человека предсказали, что она будет киноактрисой. Наталья посчитала эти предсказания абсурдом, ей казалось, что в кино могут сниматься только красавицы. На экранах страны блистали не женщины, а богини — Алла Ларионова, Тамара Макарова, Нинель Мышкова, Элина Быстрицкая., вдруг прославившаяся Настя Вертинская. Совсем не считая себя красивой, Наташа боялась даже помечтать о кино. В ответ на предсказания о своей артистической карьере она пренебрежительно фыркала, но где-то в самой глубине сердца молоденькой девушки теплилась надежда, что когда-нибудь она станет театральной актрисой. От этой мысли ей было страшно. Страшно, но сладостно.

В феврале в училище приехал молодой режиссер Андрей Кончаловский со своим вторым режиссером Изей Ольшанецким. Андрей Сергеевич пришел посмотреть девочек на роль Алтынай для своего дипломного фильма “Первый учитель” по повести Чингиза Айтматова. Его бывшая жена балерина Ирина Кандат посоветовала поискать Алтынай в хореографическом училище, где учились ребята из азиатских республик. Андрею Сергеевичу нужна была девочка лет двенадцати-тринадцати, но он понимал, что роль очень трудная и в таком возрасте девочка не справится с ролью, поэтому он и пришел в балетную школу, где девочки постарше, выглядят моложе своего возраста. Но в выпускной класс Натальи он даже не заходил.

Ах, эта проказница — судьба! Никогда-то мы не знаем, где нас подкараулит счастье. Первым делом Андрей Сергеевич направил свои благословенные стопы в замшевых ботинках в младшие классы. Обратил внимание на Раушан Байсеитову — миниатюрную девочку с пухлыми губами и с довольно характерной внешностью. Раушан — племянница знаменитой казахской певицы, Куляш Байсеитовой. По лбу Изи Ольшанецкого сползла усердная капля пота: “Мы ее пригласим на “Мосфильм””. Посмотрели заодно и мальчиков. Уехали. Как и полагается в романтических историях, забыли записать имя отобранной девочки.

Спустя несколько дней в интернат позвонили с “Мосфильма”: “У вас есть девочка из казахской группы — худенькая, симпатичная?”. Сие скромное описание не слишком облегчало поиск утерянной претендентки, в балете все худенькие, а симпатичность понятие весьма расплывчатое. Воспитательница озадаченно: “Это, наверно, Наташа Аринбасарова?”. “Да, да!” — воскликнули на другом конце провода. На удивление быстро в интернат приехал большой, дребезжащий автобус. Воспитательницы вытолкнули ничего не понимавшую Наталью: “Езжай, тебя приглашают на “Мосфильм”!”.

Конечно, знакомство с Андреем Сергеевичем было запоминающимся. Да разве могло быть по-другому! На девочке было огромное драповое пальто на вырост, цвета бордо или возможно близкого к этому изысканному колеру, невероятным украшением верхнего убранства служил цигейковый воротник, шапка-ушанка и большие суконные ботинки на крючках — “прощай молодость” являлись гармоничным завершением внешнего облика молоденькой прелестницы.

Когда Наташа, похожая на ночного сторожа, ввалилась в рабочий кабинет режиссера, от удивления глаза Андрея Сергеевича полезли из глазниц: “Не та, да к тому же не девочка, а чучело гороховое”. Наташа, как бабочка, избавилась от своего громоздкого кокона, заметив, что ее цигейковый воротник не был оценен по достоинству. Теперь посреди серой комнаты стояло нечто очень хорошенькое. Наталья была одета в зеленое немецкое платьице, добытое Симой Владимировной на базе, глаза Андрея Сергеевича вернулись на положенное место. Режиссер широко разулыбался. Девушку поразила широта его улыбки, казалось, что видны все тридцать два зуба.

Кончаловский, пытливо глядя на девушку сквозь очки, беспрерывно задавал вопросы: “Откуда ты? Сколько тебе лет? Любишь ли ты стихи?”. Спрашивал про учебу, друзей. Особенный режиссерский талант сразу же устанавливать доверительные отношения, Наталья, будучи очень застенчивой, зажатой, чувствовала себя с ним легко, непринужденно. В конце беседы Андрей Сергеевич осторожно спросил:

“А у вас есть еще девочки из Казахстана?”.

“Да, нас пять девочек-казашек. Приезжайте к нам в интернат, я вас со всеми познакомлю!”. Наташина балетная голова не догадалась, что такая откровенность ей совсем невыгодна — ведь это возможные конкурентки.

Она ушла, оставив в заложники Ерема Аманкулова — красивого, высокого мальчика тоже из Казахстана. Его хотели попробовать на роль Дюйшена. По возвращении в интернат, Наташа пытала Ерема: “Что сказал Кончаловский обо мне?”. Ерем небрежно бросил: “Он сказал, что ты очень непосредственная”.

Андрей Сергеевич не преминул приехать в интернат. Наташа старательно собрала и привела всех девочек, Раушан Байсеитову тоже. Но, к счастью, Андрей Сергеевич решил остановиться на Аринбасаровой.

Наталье выдали сценарий. Она перечитывала его и с каждым прочтением проникалась все большей жалостью к Алтынай. Наталья чувствовала всем своим существом ее горести и переживания. В сценарии было много сцен, где нужно плакать крупным планом. Посреди ночи на подмостках собственной кровати Наташа проигрывала сцены из сценария. Заигравшись, она вскакивала на постель, представляя скорбные пасторали из жизни Алтынай. Слезы начинали брызжить из глаз, слышалось испуганное бормотание ее подруги Ван-Мэй. “Не мешай, я репетирую!”. “А-а-а...” — по-китайски уважительно к профессии. И Наташа всю ночь напролет продолжала разыгрывать драматическое представление.

Одно только не укладывалось в ее голове, как же она сможет плакать, если перед носом будет торчать камера. Девочка ничего не понимала в кинотехнике, не знала, что есть объективы и что крупный план можно снимать с довольно отдаленного расстояния. И уже она не могла отличить слезы сострадания к Алтынай от рыданий из-за страха: “смогу ли я?”.

Наталья училась актерскому мастерству, но у балетных артистов все чувства выражаются в движениях, в жестах, в мимике, а в сценарии Наташина героиня разговаривала. Андрей Сергеевич посоветовал девушке учить стихи наизусть: “Будешь мне их читать с выражением и чувством!”. После чего добавил шепотом: “А самое главное, ты все время должна думать об Алтынай, об этой бедной девочке — сироте, живущей из милости у злой тетки”. И уже громче, ударяя на каждом слове: “Нищая, оборванная, вечно голодная, немытая, затравленная девочка!”. В Наташиной голове заклубились образы бедности. “И все это происходит в двадцать четвертом году!” — на прощанье вскрикнул Андрей Сергеевич. Один из талантов режиссера — уметь зажигать людей своей работой, внушать, что происходящее с ними имеет огромное значение, Кончаловский обладал этим даром, от него исходила невероятная энергия, и Наташа со свойственным ей педантизмом принялась исполнять режиссерские предписания. Она нафантазировала жизнь Алтынай до мельчайших подробностей, Наталья знала, в какой позе ест Алтынай, в какой спит, в какие игры играет.

Несколько раз Наташа встречалась с Андреем Сергеевичем. В морозный, февральский день они шли по улице Горького, ныне Тверской, разговаривали о сценарии, о роли, вдруг Андрей Сергеевич предложил девушке: “Слушай, давай зайдем в кафе выпьем кофейку!”. В Наташиной голове тут же вспыхнули скрижали грозных наставлений Симы Владимировны. “Начинается!” — подумала девочка, в ужасе отлетев от молодого режиссера на другую сторону тротуара. “Нет, нет, никаких кафе!” — вскричала Наталья. “Ты что? Ты чего так испугалась?” — удивился Андрей Сергеевич — “Ну, не хочешь, не пойдем. Просто я замерз”.

Прогулка была испорчена. Внутренне напружинившись, Наташа не знала, как поскорее избавиться от Андрея Сергеевича. В каждом его движении ей виделся подвох, провокация к разврату.

Прошло два-три дня, Кончаловский опять за свое.

— Наташа, у нас рабочий кабинет в гостинице “Украина”. Приходи туда, я тебя познакомлю с нашим директором!

— “Нет! В гостиницу я не пойду!” — топнув ногой, ответила девушка.

— “Ну, хорошо, хорошо”, — сказал режиссер, опасливо косясь на юную дикарку — “Мы можем и к вам в интернат приехать!”.

Потом вдруг звонки и встречи прекратились. “Ну вот, правильно про киношников рассказывают! Уговаривают, уговаривают, наобещают с три короба и обманут!”. Юность ветрена и щедра, Наталья не слишком огорчилась: “Вдруг появились, вдруг и пропали! Ну и черт с ними!” — заключила девушка и быстренько забыла о кино.


Продолжалась подготовка к выпускным экзаменам, репетировали дипломные номера. Последние месяцы в училище были очень тяжелые, выпускники работали в день по семь изнурительных часов,

Наталья страшно уставала, как всегда весной, начался авитаминоз.

Вдруг Ван-Мэй объявила, что несколько подруг и Любовь Степановна приглашены на обед в китайское посольство. Званый обед в китайском посольстве! Какой переполох! “Что одеть?! Что обуть?!” — так и звенели вопросы. Анечка Стоун дала Наташе свою пышную, шерстяную, бежевую юбку и свитерочек. Наталья, чтобы казаться еще тоньше, надела под свитер резиновый пояс в двадцать сантиметров шириной. Для завершенности прекрасного образа шоколадная Дороти, дочь африканского посла, одолжила Наташе свои туфли на каучуковой подошве. Тогда каучук, как и нейлон, был новым материалом, вследствие чего пользовался огромной популярностью. Наталья себе очень нравилась в этом наряде, правда, было трудновато дышать, но это, как уже отмечалось выше, не являлось помехой для молоденькой барышни.

За приглашенными прислали машину — роскошный, черный лимузин, туда поместились пять тонюсеньких девочек вместе с Любовью Степановной. Девицы плюхнулись на кожаные кресла, которые довольно заскрипели под егозами.

Наконец-то вошли в посольство. Наташа обомлела от красоты, чистоты, надушенного благовониями воздуха. Все сверкало — паркет, дверные ручки, ботинки, набриолиненные волосы китайцев. Сдержанные посольские китайцы очень отличались от тех, которых Наталья встречала на улицах городах, то были общительные, веселые, неизменно желающие дружить с русскими, китайцы.

Был накрыт большой круглый стол. Женщин рассадили. Наташе мечталось, что их будут угощать макаронами с острым соусом, которые Ван-Мэй приносила в интернат, поэтому, когда красивый китаец, молчаливо-вежливо ухаживающий за гостями, положил на тарелку что-то, напоминавшее петушиные гребешки, Наталье сделалось нехорошо. От одного вида поданного кушанья подкатывал к горлу тошнотворный ком. “Это трепанги”, — пояснила Ван-Мэй — “Деликатес. Очень вкусно”. Наташа осторожно уложила в рот самого мелкого морского жителя, долго держала за щекой, не решаясь проглотить.

Это жуткое ощущение Наталья использовала во ВГИКе. На втором курсе ребята ставили “Мертвые Души”. Наталья играла Феодулию Ивановну — жену Собакевича, с ее раскосой внешностью, она могла претендовать только на эту маленькую бессловесную роль. В сцене обеда у семейства Собакевичей, хозяин, кушая, говорит Чичикову всякие мерзости о еде. Феодулия Ивановна так же, как и Наталья на посольском обеде, не могла проглотить ни кусочка. Ребята катались со смеху, наблюдая за Наташей.

К счастью, в посольстве кушанья менялись одно за другим, девушки насчитали десять перемен блюд. За время приема Наталья съела только горсточку риса и на десерт фруктовый салат. Чтобы братья-китайцы не обиделись, она попросила палочки, и в течение всего ужина хитренько делала вид, что пытается овладеть деревянными приборами. Экзотика китайской кухни с первого раза никому не нравится, к хорошему, как и к плохому надо привыкать.

А может быть, предубеждение не давало Наталье наслаждаться прелестями восточной гастрономии. Милая Любовь Степановна вечером накануне рассказала про гастроли ее театра в Китай. Принимали замечательно! Обеды сменялись ужинами, ужины завтраками. В коротких перерывах между приемами пищи можно было и потанцевать. Благо, что их кухня легкая, балетные не растолстели. На очередном обеде подали кушанье, похожее на фаршированный кабачок. Артисты ели, похваливали. Кто-то неосторожно спросил: “Что это такое?” — любопытство — вреднейшее из человеческих качеств! Вежливо ответили: “Это фаршированный удав”. Многим срочно потребовалось в туалет.

Китайская кухня — одна из самых искуснейших в мире. Это что-то вроде магии, которой под силу приготовить, что угодно из чего угодно, да так, что пробующий никогда не отгадает, что именно он вкушает. Сuisine chinoise — это не просто так, это целое мировоззрение, философия, берущая свои корни со времен ссыльных Даосов. Куда уж нам европейцам сразу вглубь времен!

Милейшая Любовь Степановна, смакуя каждое слово, рассказала, как именно приготовляли фаршированного удава. Бедное пресмыкающееся долго держали в большом чане, моря голодом, пока из него не выйдут все экскременты. После чего чан вычищался, через маленькую дырочку в крышке кидался рис, который голодный удав жадно заглатывал на свою погибель. Нафаршированного рисом змия заливали водой и живьем тушили. Живописующий рассказ наимилейшей Любови Степановны произвел на Наташу жуткое впечатление. В каждом блюде ей мерещился несчастный мученик, заживо сваренный.

К удовольствию гостей, на прощанье каждой девушке подарили по баночке того самого острого соуса и по пакетику конфет в рисовых обертках. Наташа не переставала поражаться бесследному исчезновению рисового фантика. “Но все равно наши конфеты самые вкусные!” — упрямо спорила с подругами, патриотически настроенная Аринбасарова, половинку от своего пакета Наталья все же приберегла для Марии Константиновны.


Последний учебный год кончился. Начались государственные экзамены. В Москву приехала поддерживать свою дочку Мария Константиновна. Она обычно останавливалась у своих друзей Кукуевых, которые когда-то были ее соседями по коммунальной квартире. Тетя Шура и дядя Лева — чудесные люди, он — профессор психологии, она — научный работник, Кукуевы часто навещали Наташу. Всю жизнь Аринбасаровы дружили с ними.

Иногда Марие Константиновне разрешалось переночевать в интернате, Сима Владимировна позволяла это, любя Наталью. Девушка сдала народно-характерный и дуэтно-классический танцы на отлично, но самое главное испытание, сдать классику и защитить диплом, было еще впереди.

От перенапряжения у Наташи начался периостит — отложение солей на берцовой кости. Это страшно больно, когда подпрыгиваешь в воздух, кажется, что не сможешь благополучно приземлиться — ноги подогнутся и упадешь. Мышцы от непомерных нагрузок каменели, и еще, вдобавок ко всему, за день до экзамена, на генеральной репетиции Наташа новым пуантом содрала кожу с большого пальца правой ноги — получилась открытая рана. От таких напастей у балетных есть проверенный способ — нужно изнутри яичной скорлупки снять пленочку и наклеить ее на ранку, вместо своей кожи.

Мария Константиновна бросилась по всем ближайшим гастрономам на поиски яиц, их нигде не было. Женщина была в отчаянии, сбивая с ног покупателей, кидалась к безразличным продавцам: “Яйца есть?”. “Яиц, нет! Вы что не видите?”. Запыхавшаяся, усталая, она вспоминала о дочкином окровавленном пальце, бежала дальше. Пробегав до закрытия магазинов, Мария Константиновна вернулась ни с чем.

На кровати лежала дочка с растопыренной ногой. Маруся присела на край постели и беззвучно заплакала. Во сне Наташа недовольно ухнула. Мать смолкла. От боли сердце разрывалось, хотелось содрать собственную кожу. Прошло полчаса, девочка проснулась, Мария так и сидела на краешке кровати. Девочке показалось, что перед ней не ее мама, а Врубелевский демон, вся ее фигура выражала нечеловеческую скорбь.

— Мамуля, что случилось?

— Молчание.

— Мама? Что, что стряслось?

— Я не нашла яиц?

— И все? Мамулечка, не расстраивайся, я что-нибудь придумаю.

“Как молодость беспечна!” — подумала Мария Константиновна. “Почему взрослые такие паникеры!” — спросила себя Наташа, нашла решение: “Я схожу в столовую, попрошу яйцо”.

Наталья отправилась на кухню. Как и полагается, повариха тетя Таня была большой, шумной, доброй, ее лицо с низким лбом, хитрыми круглыми глазами решительно переходило в щеки. Замечательные щеки! Казалось, что в них прячется продовольственный запас на случай войны.

Кухарка твердо сказала, что не даст яйца. Но в этом отрицании слышалась мольба о том, чтобы ее упрашивали, уговаривали. Наташа начала клянчить. Чем больше она просила, тем громче, яростнее был отказ. Наконец, девушке надоело, она резко повернулась и пошла.

— Ты куда? Я же тебе еще яйца не дала.

— Спать хочу. Завтра экзамен.

— Ну, что же ты, лапушок, сразу не сказала! Сейчас принесу.

Театрализованное представление кончилось, яйцо выдали, палец заклеили, для экзамена подготовили новые пуанты. Наталья улеглась спать.

Не спалось — голова горит, в глазах рябит. Всех баранов сосчитала, но сна ни в одном глазу: “Завтра экзамен! Завтра экзамен! Что же будет?”. Под утро Наташа уснула. Ей приснилось что-то очень приятное и очень очень важное, но что именно?

Тревожные сборы на экзамен. Сама Уланова — председатель государственной комиссии. Есть не хочется, зуб на зуб не попадает, все вокруг раздражает, время лениво плетется. “Что же будет? Что же будет? Я бы отдала пять лет жизни, чтобы сейчас было пять минут после экзамена”. Мария Константиновна ходит на цыпочках, боится помешать дочери.

Осталось несколько минут до выхода в зал, костюмы одеты, ноги дрожат, воздух не вдыхается. В боковой комнатке танцевального зала дежурит массажист на случай, если у кого-нибудь будут судороги, там же стоит внушительных размеров банка с разведенной валерьянкой.

О боже! Весь цвет Большого театра! Рядом с Улановой сидит ее подруга Надежда Капустина. При виде мадам Капустиной Натальино сердце сжалось, вспомнились все подробности песенной истории, ноги подкосились, подбородок безвольно повис. И вдруг Наташа вспомнила сон, на сердце стало легко. (Впрочем, Капустина совершенно забыла как об истории, так и о самой девочке.)

Проторжествовали первые аккорды, вереница девушек в розовых воздушных хитонах бесшумно вошла в зал, встали у станка. Любовь Степановна не любила Наташу, почти не замечала ее во время занятий, никогда не хвалила. У Натальи была хорошая выворотность, большой шаг, поэтому на экзамене Любовь Степановна поставила девушку на самое видное место — место у среднего станка прямо напротив приемной комиссии считается самым ответственным, все погрешности видны, как на ладошке.

Несмотря на волнение, актер всегда чувствует зал, когда Наталья вынула вперед ножку, достав почти до самого носа, физическое напряжение не помешало девушке заметить устремленные на нее глаза. Гордость придала Наташе силы, отчего ее движения стали раскованнее, увереннее, ярче.

После станка вышли на середину зала, и опять Аринбасарова прямо перед комиссией. Когда девушка застыла в арабеске на долю секунды дольше, чем звучала музыка, она почувствовала строгий взгляд Улановой, но концертмейстер, глядя на Наташу, тоже сделал легкую паузу, и Уланова чуть заметно кивнула.

Начались быстрые вариации на пальцах. И тут Наташа вспомнила печальную историю Русалочки из сказки Андерсена, каждый шаг, каждое движение причиняли Русалочке невыносимую боль, как будто она танцевала на острие ножа. Девочка видела, как глаза приемной комиссии с ужасом следят за ее ногами. Закончив танцевать, Наталья заметила, что ее розовая атласная туфелька стала багрово-кровавой. Закружилась голова. Экзамен продолжался.

Сразу после сдачи классики, ребята должны были танцевать свои дипломные номера. У Натальи был прелестный костюм — воздушная, голубая юбка, вся расшитая цветочками. Волосы заплели в две косички, уложили крендельками вокруг ушек. Крендельки тоже украсили цветами. Цветочное убранство очень шло к Наташе, и маленькая женщина забыла о своей израненной ноге. Аринбасарова и небезызвестный Дюська Накипов танцевали адажио из “Тщетной предосторожности”. Наташа танцевала с большим удовольствием, лукаво кокетничая то с Дюськой, то с комиссией. Комиссия приветливо кивала, улыбалась. Ребята закончили адажио, и Любовь Степановна объявила, что вариации танцевать не надо — комиссия и так поражена Наташиным героизмом.

После экзамена ребята сидели в раздевалке. Помещение сотрясал страх — ждали результатов. Наконец, пришла Любовь Степановна. Чинно встала посреди комнаты, закатила глаза. Стала рассказывать общие впечатления комиссии о классе. Рассказывала обстоятельно. “Сейчас я зачту ваши оценки” — сказала Якунина и вышла. Кто-то тихо заскулил.

Через три минуты, длившиеся целую вечность, Якунина вернулась, на носу поблескивали очки: “Абаева Галия — 4”, Наташа в списке была второй. Любовь Степановна уставилась на Наталью: “Аринбасарова Наташа”. Пауза. “Пять”. У Наташи слезы брызнули из глаз. В классе у девочек было всего три пятерки — у Натальи, Ван-Мэйки и Тани Ивановой, а Якунинской любимой ученице Гаянэ Джигарханян комиссия, к сожалению, поставила четыре.

— “Я удивлена, что комиссия так высоко тебя оценила!” — сказала Любовь Степановна Наташе.

— “А я знала, что получу пять!” — буркнула себе под нос девушка.

Ночью Наталье приснился сон, что она получила на экзамене пять, с утра она его не помнила. Экзамен был в пятницу, а, как известно, с четверга на пятницу сны сбываются. Вошедши в танцкласс, Наталья вдруг отчетливо вспомнила сон, отчего поверила в собственные силы и неизбежность своего триумфа. Да, к тому же все было отработано, отшлифовано, и танец Наташе доставлял огромную радость.


После сдачи экзаменов и защиты дипломов у ребят, как во всех советских школах, был выпускной бал. Как они его ждали, как волновались! За несколько месяцев до радостного события Наталья с Симой Владимировной начали придумывать, какое можно сделать платье. Даже в те бедные года, когда такое явление, как мода, не существовала в стране Советской, Сима Владимировна одевалась очень элегантно. Директриса договорилась в ателье со своими мастерами — Наташе сшили маленькое белое платье в стиле Chanel. Потом Сима Владимировна понесла платье в другое ателье по художественной вышивке, вышили на боку чудеснейшую серебристо-черную розу. Серафима Владимировна подарила девушке черные шелковые перчатки до локтя. Наталья упросила Гаянку продать ей черно-белые туфли на шпильках. Тогда купить туфли было очень сложно, а Гаянэ привезла их из Еревана, где шилась замечательная обувь частными сапожниками. В этом изысканнейшем туалете Наталья казалось самой себе первой красавицей королевства, она едва не опоздала на выпускной бал, заглядевшись на себя в зеркале.

Выпускной бал был торжественно-трогательный. Ребята прощались с интернатом, где провели шесть долгих лет. После бала, как все советские школьники, пошли к Кремлю встречать рассвет. Гуляя по пустынным улицам, Наталья, жмурясь от удовольствия и грусти думала: “Какая замечательная Москва! Точно в песне написано — “Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля””. Утро было такое свежее, ясное. Небо розовое. Поливальные машины умывали улицы, дворники мели тротуары, приветливо улыбаясь выпускникам.

В то утро Наталья остро почувствовала, что такое Родина. Щемящее ощущение дома, чувство безопасности, предчувствие того, что тебя ожидает что-то удивительно прекрасное — переполняли молоденькую девушку. И в то же время от сознания, что очень скоро все разъедутся, расстанутся — становилось тяжело. Москва для Наташи самый любимый во всем свете город, ее родной город. Наталья родилась в Москве, училась в Москве, мысль о том, что ее придется покинуть, казалось девушке бессмысленным кошмаром.


На следующий день весь класс пригласила к себе москвичка Лена Гусева, она была адмиральской дочкой. У Гусевых была огромная шикарная квартира, родители Лены ушли, предоставив ребятам на всю ночь свои апартаменты. Бывшие одноклассники танцевали, немножечко пили, смеялись, пытаясь укрыться в веселье от грустных мыслей.

Для Натальи вечер был удивительный, ей казалось, что все наполнено каким-то особенным, не будничным смыслом. И тут случилось самое неожиданное — впервые и сразу два мальчика признались Наташе в любви. Первые признания всегда волнительны, обжигают все твое существо, зато потом испытываешь обременительность, даже скуку, когда кто-то пытается навязать тебе свою любовь, но тогда от услышанного юной Наташе было не по себе. До этого девушке всегда казалось, что молодые люди не принимают ее всерьез, подтрунивают над ней, и никто в нее влюбиться вообще не может. Она часто получала на уроках “оскорбительные” записки: “Дикая балерина”, “Дикарка”. В столь юном возрасте Наташа махнула рукой на свою личную жизнь, решив, посвятить себя искусству. Но судьба всегда играет с нами, девушка даже не могла себе вообразить, что ей готовит сия сумасбродная дама.


Неожиданно во время всех этих волнующих событий приходит телеграмма: “Срочно вылетайте на кинопробы во Фрунзе. Кончаловский”. А у Наташи впереди репетиции и выпускной концерт на сцене Большого театра. Уже напечатаны афиши: “ПА-ДЕ-ДЕ ИСПОЛНЯЮТ Н. АРИНБАСАРОВА и Д. НАКИПОВ”, Наталья с Дюськой чувствуют себя балетными примами. Педагоги, узнав о телеграмме, начали ругаться: “Какие киносъемки! Это несерьезно. Они длятся целый год, ты потеряешь форму. Нужно ехать в театр и сразу же завоевывать положение, входить в репертуар!”. Нарассказали Марие Константиновне всякие страсти-мордасти про кино, про киношников — какие они все распущенные: “Непременно испортят вашу девочку”. И Маруся, ополчившись на весь мировой кинематограф, категорически постановила: “Никакого кино! Никаких съемок! У тебя уже есть профессия. Едем в Алма-Ату. Надо начинать работать!”.

Как это ни парадоксально, ведь молодость всегда непослушна, Наташа безропотно подчинилась, дала телеграмму: “Извините, сниматься не могу”. И тут началось. На бедную девушку обрушился шквал междугородных звонков. “Ты негодяйка, мерзавка! Обнадежила меня, наобещала, а теперь отказываешься! Ты меня очень подводишь, ты мне срываешь диплом!” — шипело, выпрыгивало из трубки. От таких словесных изрыганий Наталья почувствовала себя вероломной обманщицей. На душе стало нехорошо, но... Но кино, Кончаловский с его искренним гневом — это что-то эфемерное, далекое, тогда как сцена очень конкретна, а выступление в Большом театре прямо-таки раздавливает своей реальностью. Наташа решила танцевать.

Кончаловский все звонил и звонил. Угрозы, возмущение сменились на мольбы, теперь трубка рыдала: “Хотя бы приезжай на кинопробы! На два дня”. В конце концов, чувство горделивого самодовольства сменилось жалостью, и Наташа тихонечко спросила: “Мам, давай слетаем на кинопробы, может, я еще и провалюсь”. Теперь женщины решили лететь во Фрунзе.

Тут наступает перелом в Наташиной жизни. Меня всегда поражало, когда человек из “ниоткуда”, у которого меньше всего шансов, пробивается, добивается, становится известным. Ведь история Наташи — вечная, прекрасная история Золушки. Эта сказка повторяется на протяжении многих веков. Как Богу не надоест смотреть один и тот же спектакль!


Алма-Ата | Лунные дороги | Первый учитель