home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



В УСЛОВИЯХ ДЕСТАЛИНИЗАЦИИ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

Наиболее уродливым проявлением режима, взращенного Сталиным, стало осуществление массовых репрессий, затронувших практически все общественные слои и долгие годы державших людей в неослабевавших тисках страха. Поэтому перемены в повседневной жизни страны, начавшиеся после 1953 года, были немыслимы без восстановления и укрепления законности и правопорядка. Необходимо было не только разобраться в прошлом с его репрессивным произволом, беспрецедентными нарушениями конституционных прав граждан, но и создать гарантии от подобных явлений в будущем. Культивировавшаяся режимом атмосфера беззакония являлась поистине всеобъемлющей. Репрессии были наиболее важным инструментом в руках «вождя» и его окружения, с помощью которых достигались определенные общественно-политические и народнохозяйственные цели, решались вопросы внутрипартийного соперничества, борьбы за власть.

Одним из главных негативных последствий такой практики стало полное выведение всей правоохранительной системы из конституционно-правового поля. Заведующий отделом административных органов ЦК КПСС Н. Миронов следующим образом характеризовал обстановку 30—начала 50-х годов: «Очень широко применялись репрессии во внесудебном порядке, через так называемое Особое совещание, образованное при НКВД, через различные «тройки», созданные в краях и областях. Здесь судьбу человека решали без его вызова, без рассмотрения доказательств его вины. Дело было поставлено так, что органы НКВД сами арестовывали и вели следствие, сами выносили «приговоры» и сами приводили их в исполнение».[657] Более эмоционально об этом в своих воспоминаниях высказался Н. С. Хрущев: «Ни следствия, ни прокурора, ни суда — ничего не было, просто тащили людей и убивали».[658]

Такая атмосфера привела к сильному перенапряжению всего общественного организма и не имела каких-либо перспектив для дальнейшего продолжения. Общество осознавало необходимость перемен. После смерти Сталина в ЦК КПСС поступило немало писем от рядовых граждан, где они высказывались о ненормальном состоянии с соблюдением законности и правопорядка в стране. Например, ленинградец Селиверов писал: «Одно из двух: либо в СССР нет морально-политического единства советского народа, о котором столько писали и пишут, либо оно есть и тогда дальше такие порядки существовать не могут. Они оскорбляют до глубины души. Нужен строгий контроль за МВД, нужна критика, нужна немедленная чистка работников МВД, проверка прежних дел, ссылок, осуждений».[659] Это понимало новое руководство страны. Не случайно, что буквально сразу после смерти Сталина тема ослабления репрессивного пресса стала одной из первоочередных задач, требующих безотлагательного решения. ЦК КПСС, Советское правительство выступили с обещаниями, провозглашающими отказ от прежних порочных извращений в административно-правоохранительной политике. Через месяц после кончины вождя «Правда» поместила редакционную статью «Советская социалистическая законность неприкосновенна», где подчеркивалось: «Никому не будет позволено нарушать советскую законность. Каждый рабочий, каждый колхозник, каждый советский интеллигент может спокойно и уверенно работать, зная, что его гражданские права находятся под надежной охраной советской социалистической законности».[660]

Первым практическим шагом в этом направлении стал Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Инициатором его принятия был Берия. 26 марта 1953 г. он направил в Президиум ЦК КПСС записку с приложением проекта указа, подготовленного МВД СССР при участии Министерства юстиции СССР, Генерального прокурора СССР. В записке, в частности, говорилось, что в исправительно-трудовых лагерях, тюрьмах и колониях содержится 2 526 402 человека заключенных, из них: осужденных на срок до 5 лет — 590 000, от 5 до 10 лет — 1 216 000, от 10 до 20 лет — 573 000 и свыше 20 лет — 188 000 человек. Из общего числа заключенных количество особо опасных государственных преступников (шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.), содержащихся в особых лагерях МВД, составляет всего 221 135 человек.[661] Поток жалоб, направляемых этими людьми и их родственниками в различные высокие инстанции, был огромен. К примеру, только Верховный Суд СССР до марта 1953 года получал свыше 30 тысяч писем ежемесячно.[662]

По указу «Об амнистии» подлежали освобождению от наказания все лица, осужденные за любое преступление к лишению свободы в местах заключения на срок до 5 лет включительно. Освобождались от наказания также лица, осужденные за должностные, хозяйственные и некоторые военные преступления независимо от срока наказания. Амнистия распространялась и на приговоренных к лишению свободы на срок свыше 5 лет: им наказание сокращалось наполовину, но не затрагивала осужденных на срок более 5 лет или привлеченных к ответственности за наиболее тяжкие, наиболее опасные для социалистического государства преступления: контрреволюцию, крупные хищения, бандитизм, умышленное убийство. Принципиальной и ключевой идеей указа было признание необходимости пересмотра законодательства СССР и союзных республик в плане замены уголовной ответственности за некоторые должностные, хозяйственные, бытовые и другие менее опасные преступления мерами административного и дисциплинарного порядка, а также смягчение наказания за отдельные преступления. Министерству юстиции СССР в месячный срок предлагалось разработать соответствующие предложения и внести их на рассмотрение Совета Министров для представления в Верховный Совет СССР.[663]

Несомненно, указ «Об амнистии» стал первым ударом по сталинской репрессивной империи. С учетом всех пунктов этого документа надлежало освободить из мест заключения 1 203 421 человека, а также прекратить следственные дела на 404 120 граждан. На 10 августа 1953 года по амнистии в целом было освобождено 1 032 000 человек.[664] Однако необходимо понимать, что появление указа стало следствием острого внутреннего соперничества, развернувшегося в высшем эшелоне власти после смерти Сталина. Претенденты на его наследство стремились занять более выгодную позицию в этой борьбе, где имидж освободителя от репрессивного гнета был как нельзя более кстати. В отличие от других членов Президиума ЦК, Берия, руководивший силовыми структурами, имел больше возможностей заполучить первенство в этом перспективном политическом деле, чем и не преминул воспользоваться, предложив идею указа, причем еще в более радикальном виде, чем окончательно опубликованный текст. Свидетельством спешки в принятом указе «Об амнистии» явились недостаточно просчитанные последствия его реализации. Они связаны с неподготовленностью властей к трудоустройству амнистированных, с отказом последних от предлагаемой им работы. Постановлением Совета Министров СССР от 30 мая 1953 г. «Об устранении недостатков в трудоустройстве освобожденных по амнистии граждан» предпринимались попытки регулировать эти процессы. Однако в июле 1953 года из всех амнистированных (около одного миллиона человек) было трудоустроено только 625,7 тысячи. Все это привело к серьезному обострению обстановки в стране летом 1953 года.[665] Вот как пишет об этом Д. Яковенко, непосредственный очевидец, служивший в те годы в войсках внутренних дел: «Выпущенные на волю в массовом количестве, заключенные захлестнули железнодорожный и водный транспорт, вокзалы и речные порты, большие и малые города, во многих из них резко осложнилась оперативная обстановка, возросло количество тяжких уголовных преступлений. По Сталинграду (Волгограду), например, опасно было ходить даже днем… Милиция была не в силах справиться с мощным валом заключенных, освободившихся из многочисленных лагерей».[666] Такую же картину тех дней воспроизвел в своих воспоминаниях высокопоставленный сотрудник госбезопасности генерал П. Судоплатов: «Города и поселки буквально наводнились шпаной и хулиганьем, обстановка стала опасной и напряженной… Войска МВД были брошены на патрулирование Москвы и массовые обыски чердаков и подвалов».[667] Эти факты подтверждают мысль, что за принятием указа «Об амнистии» просматривалась прежде всего политическая целесообразность и популистский эффект, а не тщательно продуманная система мер по освобождению заключенных.

Тем не менее принятие указа имело важнейшее значение — тема строгого соблюдения социалистической законности стала официально открытой и популярной. Обсуждение связанных с этим различных вопросов развернулось в стенах правоохранительных органов и на страницах профильных изданий. Так, журнал «Социалистическая законность» с апреля по август 1953 года практически полностью был посвящен этой тематике. «Социалистическая законность на страже прав и интересов советских граждан», «Гарантии прав личности в стадии судебного следствия», «Охрана прав граждан — важная задача советского суда и прокуратуры», «Порядок допроса подсудимого в суде» — вот далеко не полный перечень публикаций, авторами которых стали руководители органов суда, прокуратуры, юстиции, ученые-юристы. Речь шла о неукоснительном соблюдении закона, о необходимости полностью доказывать виновность исключительно в рамках процессуальных норм, о расширении прав обвиняемого, приводились многочисленные конкретные примеры незаконного привлечения к уголовной ответственности. Лейтмотивом этих выступления явилась такая мысль: «Настало время повысить ответственность прокуроров, следователей и судей за порученное им дело, строго взыскивать с лиц, повинных в привлечении к уголовной ответственности и осуждении честных, ничем не опороченных советских граждан. Необходимо в органах прокуратуры и суда создать атмосферу нетерпимости к любым проявлениям беззакония и произвола, неустанно воспитывать следователей, прокуроров и судей в духе неуклонного и строжайшего соблюдения советских законов, в духе нетерпимости к любым и всяким отступлениям от требований закона».[668]

Утверждение такого подхода, наряду с проводимой амнистией, объективно подводило к вопросу об оценке законности многих дел и процессов недавнего прошлого, о возвращении честных имен (в том числе и посмертно) десяткам тысяч советских граждан, заставляло задуматься о справедливости вынесенных ранее решений. Как и в случае с указом «Об амнистии», инициатива этого важного политического дела принадлежала Берии. По его указанию были прекращены «дело врачей» и «мингрельское дело» о якобы действовавшей в Грузии националистической организации. В частности, 10 апреля 1953 года ЦК КПСС постановлением «О нарушениях советских законов бывшими Министерствами государственной безопасности СССР и Грузинской ССР» отменил принятые ранее решения по этому вопросу (9 ноября 1951 г. и 27 марта 1952 г.). Все лица, подвергнутые репрессиям по данному делу, были реабилитированы. Пленум ЦК компартии Грузии, обсудив постановление ЦК КПСС, осудил руководителей республики, злоупотреблявших своим положением, и строго наказал виновных, призвав партийные организации ограждать от всяких посягательств интересы государства и права граждан, записанные в Конституции СССР.[669]

Решения по этим делам имели огромный общественный резонанс. Люди писали в «Правду»: «Важное дело начало наше правительство: оно дало ясно понять, что в прошлом существовало пристрастное разбирательство дел и открыло народу свое желание изменить внутреннюю политику». Оценка этого процесса неизбежно заставляла задумываться о деформации всей правоохранительной системы страны. Так, гражданин Лизлов (г. Москва) в своем письме размышлял на эту тему: «Если группа авантюристов хозяйничала в МГБ и вершила грязные дела, то для этого очевидно существовали благоприятные условия… Напрашивается вопрос, какова была в этом деле роль Министерства юстиции, прокуроров, судебных органов?.. Какими конкретными мероприятиями будет гарантирована принципиальная невозможность повторения подобных явлений, наносящих колоссальный ущерб нашей Родине».[670]

Необратимость начавшихся реабилитационных процессов была очевидна. Демонтаж сталинского наследия в этой сфере набирал силу уже без Берии, инициативу которого после его ареста перехватили и использовали для своих целей другие лидеры высшего руководства.[671] В конце 1953 года Президиум ЦК КПСС дал задание правоохранительным органам представить обобщенные материалы о массовых политических репрессиях, проводившихся в стране. 1 февраля 1954 года Генеральный прокурор Руденко, министр внутренних дел Круглов, министр юстиции Горшенин направили Хрущеву докладную «в связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц о незаконном осуждении за контрреволюционные преступления в прошлые года коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особыми совещаниями, Военной коллегией, судами и военными трибуналами и в соответствии с Вашими указаниями о необходимости пересмотра дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления и ныне содержащихся в лагерях и тюрьмах…» Как сказано в этом документе, в период с 1921 года за «контрреволюционные преступления» было осуждено 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания приговорено 624 980 человек.[672]

Однако начавшийся пересмотр дел шел нелегко, встречая тихое противодействие аппарата. Как показывала практика, в целом ряде регионов этот процесс неоправданно затягивался, усложнялись связанные с ним процессуальные нормы.[673] Во многом это объяснялось тем, что широкое развертывание реабилитации не могло не сказаться на репутации правоохранительных органов, неминуемо ставило вопрос об ответственности за репрессии. На совещании работников КГБ 7 июня 1954 года Хрущев признавал, что «…доверие работников органов было сильно подорвано Берией, Абакумовым. Одним словом, после Дзержинского у нас все время в ЧК было неблагополучно с руководством».[674] Интересно, что с трибуны ХХ съезда партии лидер партии выдвигал на первый план иные аспекты: «Следует сказать, что с пересмотром и отменой ряда дел у некоторых товарищей стало проявляться известное недоверие к работникам органов государственной безопасности. Это, конечно, неправильно и очень вредно».[675]

Сохранение недоверия к органам государственной безопасности объяснимо и по другой причине. Огромный репрессивный маховик, создававшийся и существовавший долгие годы, не мог быть перестроен в короткое время. В 1953–1955 годах параллельно с ведением реабилитационных дел продолжала существовать практика арестов и привлечения граждан к уголовной ответственности за «контрреволюционные преступления». Например, 26 июня 1954 года Московский областной суд осудил по ст. 58.10 ч.1 УК гражданина Хмелькова за то, что он, будучи в нетрезвом состоянии и находясь в закусочной на ст. Ногинск, учинил драку, выражался нецензурными словами и допустил оскорбительные высказывания в адрес одного из руководителей Советского государства. Положение исправила коллегия Верховного Суда РСФСР, которая, исследовав дело, не установила в действиях Хмелькова сознательного контрреволюционного умысла. Более того, обстоятельства дела давали основание для вывода о хулиганских побуждениях, в результате чего коллегия переквалифицировала его действия в хулиганство.[676]

Изменение политической обстановки в 1953–1956 годах уже не давало возможности активно воспроизводить прежнюю практику, заметно ограничивало масштабное применение «контрреволюционных статей». В этих условиях в работе аппарата органов госбезопасности стали прослеживаться новые черты. Их суть заключалась в более широком использовании психиатрии в уголовном процессе. Такие действия наблюдались и ранее, в сталинский период, но тогда в этом не было особой необходимости, так как поступающие дела решались быстро и без задержек — репрессивный конвейер работал без сбоев. В изменившихся условиях возникала настоятельная потребность в новых способах оформления дел о «контрреволюционных преступлениях». Признание граждан, проходивших по этим делам, психически невменяемыми решало многие проблемы ведения следствия и ответственности. Здесь хотелось бы заметить, что неправомерно приписывать авторство таких методов ведения следствия Ю. Андропову, мнение о чем высказывалось в публицистической литературе. Данные процессы начались намного раньше, чем он возглавил КГБ СССР. Об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные примеры.[677]

Расширение практики применения психиатрии в уголовном процессе потребовало уточнения многих недостаточно ясных теоретико-правовых аспектов. Неслучайно, что в этот период появляются научные публикации по данной проблематике. Так, профессор судебной психиатрии И. Случевский в 1955 году писал: «Отсутствие четких ответов на многие теоретические вопросы судебно-психиатрической экспертизы порождает разноречивость мнений в практике экспертизы. Это влечет за собой неправильные судебно-психиатрические заключения, которые путают судебных и следственных работников и могут быть предпосылкой к вынесению судами неправильных решений».[678] Как известно, непроработанность этих вопросов стала основой использования психиатрии в решении многих уголовных дел по «контрреволюционным преступлениям» и в дальнейшие годы, когда инакомыслие и несогласие с точкой зрения официальных властей расценивалось не как определенная идейная позиция, а как физическое расстройство здоровья, связанное с различными психическими отклонениями.

Важнейшим позитивным результатом административно-правоохранительной политики в период, предшествующий ХХ съезду КПСС, стало восстановление прокурорского надзора. Ликвидация Особого совещания, «троек» и других внесудебных органов повысила роль и значение прокуратуры. Была изменена ситуация, когда работники прокуратуры с опасением относились к органам, над которыми они были обязаны осуществлять контроль. «Надо, чтобы и прокурор, и начальник МГБ, на каком бы участке они ни работали подходили к этим вопросам (законности. — А.П.) с партийных позиций. Тогда вы найдете всегда взаимопонимание и будете понимать друг друга».[679] Эта мысль сформулированная Хрущевым стала главным принципом функционирования органов госбезопасности.

Приказом Генерального прокурора СССР от 27 сентября 1953 года в региональных прокуратурах создавались отделы по надзору за следствием в органах государственной безопасности.[680] Теперь, став поднадзорными, органы государственной безопасности стали практически полностью отчитываться по всем своим действиям, соблюдать исполнение всех предписанных процессуальных норм. В 1954 году приказом Генерального прокурора СССР № 48сс прокуратуры исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) были подчинены непосредственно прокуратурам АССР, краев и областей.[681]

Все эти изменения фиксировались «Положением о прокурорском надзоре в СССР», принятом Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 мая 1955 года. Оно четко регламентировало многообразную деятельность органов прокуратуры и определяло права и обязанности прокуроров. В нем особо подчеркнута задача по усилению прокурорского надзора за точным и неукоснительным исполнением советских законов. Прокуратура получила право требовать любые уголовные и гражданские дела из судебных органов для проверки в порядке надзора. «Положение» обязало прокуроров систематически посещать места лишения свободы, немедленно освобождать из-под стражи всякого, кто незаконно подвергнут аресту, прокурор получил возможность беспрепятственного доступа во все помещения ИТЛ, тюрем, администрация мест лишения свободы обязывалась не позднее чем в суточный срок направлять прокурорам адресованные им жалобы.[682] Данные положения были развернуто озвучены на Всесоюзном совещании руководящих прокурорских работников, состоявшемся 23–27 июня 1955 года в Москве. В его работе приняли участие руководители партии и правительства — Хрущев, Булганин, Ворошилов. Политика, направленная на возрастание роли прокуратуры, была охарактеризована как принципиальная в деле соблюдения социалистической законности. Ее провалы в прошлом связывались с деятельностью врагов советской власти.[683]

Характерной чертой юридической системы в новой политической обстановке стала широко развернутая борьба с различными проявлениями бюрократизма. Очевидно, что новые веяния, утверждавшиеся в практике правоохранительных органов, были невозможны без изменений в самом функционировании всей системы судов, прокуратуры, милиции. Процессы разбюрократизации осуществлялись здесь в рамках общеполитического курса, провозглашенного и оформленного постановлением ЦК КПСС от 25 января 1954 года «О серьезных недостатках в работе государственного аппарата».[684] Его инициатором в тот период выступил Хрущев, для которого развертывание кампании борьбы против бюрократизма стало удобной формой атаки на государственный аппарат министерств и ведомств, где особенно сильны были позиции Маленкова. Результаты проведения этой кампании для госаппарата стали весьма ощутимы: с начала 1954 года и до ХХ съезда КПСС административно-управленческий аппарат в СССР уменьшился почти на 750 тыс. человек.[685]

Вопросы сокращения штатов, упорядочивание структуры, преодоление волокиты и безответственности в работе являлись особенно актуальными для правоохранительной системы страны. Начавшееся наступление на бюрократизм кардинально затронуло всю ее многофункциональную деятельность и имело определенное позитивное значение. Так, в структурах прокуратуры только в течение 1954 года три раза проводилось сокращение штатов.[686] Была ослаблена детальная и мелочная регламентация работы прокуроров, установившаяся со сталинских времен. Признано нецелесообразным, когда целым рядом приказов, распоряжений, инструкций Прокуратуры СССР скрупулезно устанавливался жесткий порядок прокурорских проверок в районных отделах милиции, выступлений по определенному ряду уголовных и гражданских дел в судах, определялось необходимое число посещений мест заключения, количество дел, где поддерживалось государственное обвинение и т. п. Заметно снижалась и статистическая отчетность. В 1955 году для прокуратур регионов она снизилась со 1327 показателей до 810. Кроме того, полностью упразднялось представление докладов по различным отраслям работы. Достаточно сказать, что ранее в аппарат Прокуратуры РСФСР поступало 2592 доклада от прокуроров АССР, краев и областей, а районные и городские прокуроры в свою очередь, предоставляли в краевые и областные центры 89 310 отчетов.[687] Отмена такой громоздкой отчетности, несомненно, способствовала оздоровлению всей текущей деятельности прокуратур.

Подобные позитивные изменения происходили и в системе Министерства юстиции СССР. Положение здесь в плане забюрократизированности работы было особенно тяжелым. Делопроизводство в любом отдельно взятом народном суде можно охарактеризовать как крайне громоздкое, по своему объему сопоставимое с крупной организацией или главным управлением какого-либо министерства. В каждом нарсуде имелось большое количество регистрационных журналов, книг, картотек, велась обширная переписка с вышестоящими инстанциями по производству самых различных незначительных дел. Вот один из таких наглядных примеров. Одна гражданка нашла свою корову с перебитым хребтом. Она решила, что корова пролезла в соседский огород через пролом в изгороди, а соседка била ее и перебила хребет. Эту версию поддержал пятилетний сын гражданки. В результате в местный народный суд был подан иск, по которому получен отказ. Однако по поступившей жалобе Верховный Суд РСФСР отменил это решение, обязав провести следственный эксперимент, т. е. наглядно убедиться, могла ли корова пролезть в пролом или нет. Народный суд отписал в Верховный Суд о невозможности проведения такого эксперимента, но дело возвратилось с указанием произвести эксперимент. В очередном ответном письме народный судья утверждал, что его делать нельзя, потому как и другая корова может повредить хребет.[688] Очевидно, что комментарии здесь излишни.

Бюрократический стиль был ярко выражен в работе Министерств юстиции СССР и РСФСР, их региональных управлений, которые выступали центрами, производящими огромное количество распоряжений, приказов по любому поводу. Так, Министерство юстиции СССР рассылало инструктивные письма, в которых сообщало об исправлении: «после первого абзаца ст. 2 вместо двоеточия поставлена точка с запятой». Подобных писем с разъяснениями знаков препинания только за 1953 год отправлено около 11 тысяч.[689] Многочисленные факты бюрократизма, сковывавшие инициативу на местах, увеличивавшие объем документооборота, стали предметом критического обсуждения в марте—апреле 1954 года на серии межобластных совещаний министров юстиции АССР, начальников областных, краевых управлений юстиции, начальников областных, краевых судов в Москве, Куйбышеве, Ленинграде, Свердловске, Новосибирске, Ростове, Хабаровске. На них рассматривались вопросы улучшения функционирования судов и органов юстиции.

В ходе работы совещаний была предложена серьезная структурная перестройка всей системы юстиции, связанная с ликвидацией управлений Министерства юстиции на местах. В выступлениях работников с мест подчеркивалось, что единственное реальное дело управлений Министерства юстиции в отношении народных судов — это проведение ревизий. Как отмечалось, качество ревизий крайне низкое, так как судьи становятся все более квалифицированными, предъявляют все большие требования к ревизорам, которые в большинстве своем в судах не работали и не в состоянии оказывать им необходимую помощь.[690] Один из руководящих работников органов юстиции Алтайского края Гриднев говорил: «Назревает вопрос, не настало ли время объединить эти два органа (управление юстиции и областной суд — А.П.) и всю полноту руководства народными судами в целях его укрепления и единства сосредоточить в одном органе — краевом-областном суде. В этом случае вопрос надзора и расстановки кадров народных судей будет находиться в краевом суде, который повседневно изучает практическую работу каждого судьи, ревизионная работа будет проводиться членами краевого суда, которые хорошо знакомы с работой народного судьи и окажут им более эффективную помощь, чем ревизоры управлений Министерства юстиции, оторванные от практики судебной работы».[691]

Данный подход получил поддержку у руководства ЦК КПСС и прежде всего потому, что совпадал с предпринимаемыми Хрущевым усилиями по ослаблению роли министерств, ведомств и их органов в жизни страны. В июне 1956 года Секретариат ЦК одобрил резолюцию Президиума Верховного Совета СССР по упразднению региональных управлений юстиции с передачей их функций в ведение краевых и областных судов.[692] Месяцем раньше было ликвидировано и Министерство юстиции СССР, полномочия которого делегировались в Министерства юстиции союзных республик.[693] Эти события отражали определенные процессы перераспределения власти в правоохранительной системе, проходившее в 1953–1956 годах. Их суть заключалась в установлении полного партийного контроля над прокуратурой, судами, КГБ, МВД. Это отражало изменение в соотношении сил в борьбе Маленкова и Хрущева в пользу последнего и означало победу возглавляемого им партаппарата в руководстве таким важным участком, каковым являлись правоохранительные органы. Именно тогда заработала система «истинного» партийного руководства. Ее стержнем стали созданные в структурах обкомов и крайкомов КПСС отделы административных органов, которым было поручено осуществлять контроль над этим полем деятельности.

Все это по-новому ставило вопрос о партийном руководстве правоохранительной сферы в целом. Важно заметить, что самой серьезной проблемой ее функционирования было взаимодействие с коммунистической партией, или точнее, с ее руководящими органами. Как известно, именно руководство ВКП(б) — КПСС во главе со Сталиным выступало в качестве идейного вдохновителя и организатора массовых репрессий, нарушений элементарных норм законности и права. Правоохранительная система фактически превратилась в исполнителя их воли, оформляя в виде приговоров уже состоявшиеся решения. Собственно именно такое положение лежало в основе тех беспрецедентных правовых нарушений, которые потрясали советское общество в 30—начале 50-х годов.

Начавшиеся процессы по укреплению законности были немыслимы без признания негативных последствий вмешательства в принятие судебных приговоров, в ход ведения следствия. После смерти Сталина практика такого вмешательства претерпела определенную трансформацию. Она стала, если так можно выразиться, более «партийной». В новой политической обстановке уже не представлялось возможным всесилие органов госбезопасности, перед которыми ранее чувствовали себя беззащитными работники прокуратуры, суда, партийных комитетов. Отделы административных органов взяли в свои руки реальные рычаги управления правоохранительной сферы, что отражало общее усиление роли руководящих органов партии и, прежде всего, ее Центрального Комитета, Секретариата ЦК, обкомов в повседневной общественной жизни. Здесь сосредотачивалось решение и всех вопросов административно-правоохранительной системы.

Тем не менее определенные попытки «упорядочить» вмешательство партийных органов в деятельность правоохранительной сферы предпринимались в общем русле административной политики после смерти Сталина. В конце 1953 года ЦК КПСС принял постановление «О фактах вмешательства некоторых местных партийных органов в решение судебных дел».[694] В нем Центральный Комитет строго осудил всякое вмешательство отдельных должностных лиц и местных органов в разрешение судебных дел, как противозаконное действие, направленное в ущерб интересам социалистического правосудия. В качестве наглядного эпизода, иллюстрировавшего суть проблемы, в постановлении приводился конкретный эпизод из судебной практики. Зареченский райком КПСС г. Тулы 26 октября 1953 года принял постановление о неправильных действиях народного судьи 3-го участка тов. Таракановой, необоснованно обвинив ее в вынесении неправильных решений по судебным делам. Несмотря на то что законным решением народного суда по всем делам был оставлен в силе Тульским областным судом, райком партии указал Таракановой на игнорирование партийных органов и на необъективный подход к рассмотрению этих дел. ЦК КПСС отметил, что подобное вмешательство местных парторганов в прерогативу судебных инстанций разрешения судебных дел подрывает авторитет суда, дезориентирует и толкает судебных работников на принятие незаконных решений, нарушает установленный Конституцией СССР принцип независимости судей и подчинения их только закону, лишает органы прокуратуры и суда самостоятельности и насаждает в них атмосферу безответственности. В связи с этим ЦК КПСС отменил как неправильное постановление бюро Зареченского райкома партии г. Тулы от 26 октября 1953 г. о неправильных действиях члена КПСС, судьи 3-го участка тов. Таракановой; обратил внимание Тульского обкома партии на недопустимость вмешательства партийных организаций в разрешение судебных дел. Постановление ЦК КПСС было разослано ЦК компартий союзных республик, обкомам и крайкомам партии.[695]

Однако вопрос о невмешательстве партийных органов в правоохранительную практику на имел под собой основы для решения и никакие призывы в этом направлении в принципе не могли изменить ситуацию. Более того, ЦК КПСС постоянно требовал улучшения руководства судом, прокуратурой, милицией, что на деле приводило к еще большему диктату и мелочной опеке всей системы.

Это обуславливалось, прежде всего, самим пониманием принципов партийного руководства со стороны руководящих работников. Их суть они трактовали не иначе как раздачу указаний и установок, осуществляемую на заседаниях пленумов, бюро, активах.[696] Показателен в этом плане пример Ростовского обкома КПСС, рассматривавшего вопрос «О ходе выполнения постановления Секретариата ЦК КПСС от 16.08.1961 г. «О мерах по усилению борьбы с проявлениями преступности в отдельных районах и городах»». В решении бюро отмечалось, что многие горкомы и райкомы партии еще не сделали должных выводов из постановления Секретариата ЦК по организации борьбы с преступностью. Бюро обкома обязало органы милиции, суда и прокуратуры принять решительные меры по искоренению причин, порождающих преступность. На совещании в обкоме был заслушан доклад прокурора г. Таганрога о работе судов и милиции. Кроме этого, по материалам заседания и проверок, организованных обкомом, в 27 районных центрах вопросы борьбы с преступностью стали предметом рассмотрения на бюро ГК и РК КПСС.[697]

Данный пример раскрывает всю вертикаль партийного руководства правоохранительной сферой. Она представляется вполне логичной, так как подавляющее количество судей, прокуроров являлись членами КПСС, и, следовательно, на них объективно можно было воздействовать по партийной линии. Так, 12 декабря 1954 года, в РСФСР избрано 4622 народных судьи, из которых 4181 (91,1 %) член или кандидат в члены КПСС, 305 (6,6 %) судей — члены ВЛКСМ, и только 101 (2,3 %) являлись беспартийными. На последующих выборах народных судей, состоявшихся в 1957 и 1960 годах, численность коммунистов не оказывалась ниже 90 % от избранного количества.[698] То же самое в полной мере можно отнести и к работникам прокуратуры, где партийная прослойка была значительной: на 1 января 1955 года коммунистами являлись около 77 % сотрудников, а на 1 января 1959 — около 83 %.[699]

За этими цифрами стояла огромная работа КПСС по подбору и расстановке кадров на важнейших участках правоохранительной системы. Идейно-политические качества здесь оказывались более весомым фактором в назначении на руководящие должности, чем высокий профессионализм и желание неукоснительно соблюдать «дух и букву» закона. Это хорошо видно из письма министра юстиции РСФСР Болдырева от 2 марта 1960 года, адресованного региональным работникам суда и юстиции, посвященного предстоящим выборам народных судей. В письме подчеркивалось: «Главная задача верховных судов АССР, краевых, областных и городских судов состоит в том, чтобы тщательно, безошибочно подобрать и рекомендовать местным руководящим органам в качестве кандидатов в народные судьи работников, способных успешно обеспечить порученное дело».[700] Получалось, что главный смысл выборов не в избрании народных судей населением, а в решении партийных органов по тем или иным кандидатам, перед которыми они и несли реальную ответственность. Поэтому закономерно, что заведующий отделом административных органов ЦК КПСС по РСФСР Тищенко, выступая перед руководящим составом работников суда и юстиции России, настойчиво напоминал: «И еще раз хотел бы попросить вас… больше вносить партийности в нашу работу».[701]

Многие партийные органы не ограничивались использованием влияния на деятельность руководителей правоохранительной системы как членов партии. Происходило активное «идеологическое» вмешательство в практику работы судов, прокуратуры, милиции, приведение ее в соответствие со своими представлениями. Характерен пример Кировского обкома КПСС, секретарь которого Пчеляков прямо высказывал негативное отношение к действиям Верховного Суда России по поводу вынесения им приговоров за умышленные убийства. В своем письме в отдел административных органов ЦК КПСС по РСФСР он писал: «По нашему мнению изменение Верховным Судом РСФСР приговоров по некоторым делам является неоправданным. Подобная практика Верховного Суда РСФСР не обеспечивает борьбы со столь опасным для общества злом. В связи с этим считали бы целесообразным обратить внимание Верховного Суда РСФСР на необходимость более строгого рассмотрения дел об умышленных убийствах и усилению по ним карательной практики».[702] Как можно заметить, партийный работник местного областного комитета чувствовал свою полную причастность к выработке судебной политики Верховного Суда республики, оставляя за отделом административных органов ЦК окончательную трактовку применения законодательства в конкретной сфере уголовного права. Все это происходило на фоне многочисленных заверений руководства страны о независимости и самостоятельности суда, недопустимости вмешательства в его работу.

Вмешательство партийных органов в деятельность правоохранительной системы происходило, как правило, по конкретным делам. Это было наиболее массовое нарушение законности, встречавшееся повсеместно. Сигналы и жалобы об этом поступали (опять-таки в ЦК КПСС) постоянно. Так, заместитель министра юстиции РСФСР Анашкин 3 апреля 1956 года сообщал в бюро ЦК по РСФСР о грубом вмешательстве в действия судей ответственных работников Каменского обкома партии, которые «подменяли» судей, давали незаконные указания по конкретным делам. Данные действия были квалифицированы как неправильные, противоречащие неоднократным постановлениям ЦК КПСС. Поводом для сообщения послужил инцидент, происшедший в г. Миллерово Ростовской области, где за совершение циничного хулиганства были задержаны военнослужащие авиаотряда. Однако их руководство вместо осуждения проступка своих сотрудников во время служебной командировки сумело договориться сначала в Миллеровском РК, а затем и в обкоме КПСС о срыве дела, которое было истребовано из народного суда.[703] Все вопросы, связанные с конкретными судебными делами, решались в партийных органах — такой вывод следует из приведенного материала. Необходимо заметить, что именно такое понимание положения вещей присутствовало в обществе. Это подтверждается примерами судебной практики не только по обычным уголовным преступлениям, но и по «контрреволюционным делам». Так, осужденный на 4 года лишения свободы за антисоветскую пропаганду и агитацию гражданин Васильев написал письмо секретарю Белгородского обкома КПСС, где заявил о недовольстве народа политикой партии, а отсутствие открытых форм протеста объяснил применением террора. Примечательно здесь то, что организатором этого террора он видел не суд или прокуратуру, а партию, к одному из руководителей которой в своей области он и обращался.[704]

Важнейшим компонентом, характеризующим уровень развития всей правоохранительной системы, является состояние ее кадрового корпуса. Очевидно, что от этого фактора напрямую зависит качество работы судов, прокуратуры, милиции, адвокатуры. Необходимо подчеркнуть, что в этом плане сталинское наследие оставляло самое тяжелое впечатление. В 1953 году в стране работало только 18,6 % народных судей с высшим, 63,4 % со средним юридическим образованием, лишь половина членов областных и краевых судов закончили высшие учебные заведения.[705] Даже в состав Верховного Суда СССР в 1956 году входили судьи без диплома о высшем юридическом образовании.[706] Немного лучше складывалась ситуация в органах прокуратуры, где в 1954 году 45,2 % работников были с высшим и 42,5 % со средним юридическим образованием (в конце 40-х годов в прокуратуре около 70 % вообще не имели никакой юридической подготовки).[707] Эти цифры наглядно убеждают, что сталинский режим и квалифицированные юридические кадры — понятия несовместимые. Совершение вопиющих преступлений и беззаконий в сталинском духе не требовало высокой квалификации правоохранительного аппарата. В условиях же демонтажа сталинской правоохранительной системы такое положение не могло сохраняться сколько-нибудь продолжительное время. Более того, само разрушение этой системы предполагало появление все большего числа подготовленных, квалифицированных кадров, способных осуществлять юридические действия в рамках строгого соблюдения закона.

Именно эту цель преследовала политика нового руководства КПСС. Были приняты меры по улучшению кадрового состава и подготовки специалистов в юридической сфере. Они связаны с расширением высшего юридического образования в стране. Признавалось ненормальным, когда ежегодно только 18–20 % выпускников высших юридических учебных заведений направлялись в систему юстиции, а остальные аттестовывались адвокатами, нотариусами, судебными исполнителями. Данная ситуация складывалась потому, что много специалистов, окончивших юридические вузы, не подходили для работы в правоохранительных органах, и прежде всего в судах, прокуратуре, так как не являлись членами КПСС или не имели достаточной судебной подготовки.[708] В этой связи в 1955 году Министерство юстиции предупреждало: сохранение такого положения могло привести к тому, что необходимые кадры народных судей были бы подготовлены минимум через 5–6 лет. Поэтому помимо расширения приема предлагалось изменить учебные планы Всесоюзного юридического заочного института (ВЮЗИ) с таким расчетом, чтобы окончившие юридические школы поступали сразу на II или III курс, либо им засчитывали некоторые дисциплины, сданные в юридических школах. В итоге из каждой сотни работников МВД училось 28 человек, из сотни работников юстиции — 13, прокурорских работников — 9. Им создавались благоприятные условия для приема в высшие юридические учебные заведения.[709] Расширение и ускорение подготовки юридических кадров с высшим образованием, в конечном счете, имело свои результаты: в 1962 году среди народных судей насчитывалось 72 % с высшим образованием и 24,6 % со средним юридическим образованием, среди работников органов прокуратуры доля сотрудников, окончивших юридические вузы, составила 82,3 %.[710]

Несмотря на приведенные убедительные цифры, следует заметить, что качество подготовки юридических работников было не всегда на высоте. К примеру, многие народные судьи, заканчивавшие соответствующие вузы, действовали неквалифицированно, допуская в ходе работы значительные нарушения процессуально-правовых норм. О буднях народных судов дает представление справка о проверке Министерством юстиции РСФСР работы нарсуда 4-го участка Кировского района г. Уфы от 12 июля 1957 года. В ней говорилось, что в данный нарсуд ежемесячно поступает 24 уголовных и 60 гражданских дел. Сроки их рассмотрения грубо нарушались практически по всем категориям преступлений. Это приводило к постоянному накапливанию остатков дел. На 12 июля 1957 года в остатке находилось 105 гражданских и 55 уголовных дел, что составляло их двухмесячную норму поступления в суд. Рассмотрение многих дел откладывалось по несколько раз из-за неявки сторон, но каких-либо мер к неявившимся не предпринималось. Протоколы судебных заседаний о переносе зачастую фальсифицировались. К ведению дел нарсудья Кондратьев относился безответственно, появлялся в зале суда в нетрезвом виде и в таком состоянии приступал к работе, написание приговоров и определений поручал народным заседателям или секретарю судебного заседания, что являлось грубейшим нарушением процессуальных норм.[711] Проверки работы нарсудов постоянно выявляли картины подобного рода. На коллегиях Министерства юстиции РСФСР отмечали плохую подготовку судьями дел к слушанию, частое рассмотрение дел в незаконном составе, небрежное оформление судебных документов, приговоров, протоколов заседаний, исправления в них, иногда даже допускалась невыдача подсудимым обвинительного заключения. Неслучайно, что 74,4 % всех жалоб и заявлений, поступающих в Министерство юстиции РСФСР, относилось к работе судов различных инстанций.[712]

Но самым слабым звеном правоохранительной системы СССР в период 1953–1964 годов являлись органы Министерства внутренних дел. Уровень образовательной подготовленности работников МВД оставался самым низким по сравнению с другими службами. По состоянию на начало 1960 года в уголовном розыске число сотрудников со средним и высшим образованием составляло 54,5 %, среди начальников городских и районных органов милиции около трети не имело среднего образования, среди начальников колоний и лагерных подразделений около половины. Низок был и уровень участковых уполномоченных, где 30 % составляли лица с незаконченным средним и низшим образованием.[713] Осознание сложности ситуации усиливает тот факт, что именно на органы внутренних дел приходилась основная нагрузка от общего количества уголовных преступлений в стране. Так, в 1954 году в РСФСР из 179 329 человек, арестованных за совершение преступлений, 143 861 были арестованы милицией, в 1964 году на долю органов внутренних дел приходилось около 66 % от общего количества дел.[714] Эти данные показывают — именно милиция имела наиболее тесное соприкосновение с населением, и зачастую по ее работе люди судили о деятельности правоохранительной системы в целом.

Функционирование органов МВД вызывало постоянные нарекания. Из года в год Прокуратуры СССР и РСФСР информировали ЦК КПСС о нарушениях социалистической законности в милиции.[715] Например, прокурор РСФСР Круглов писал: «Считаю необходимым доложить, что при расследовании ряда уголовных дел установлены случаи грубейшего нарушения некоторыми работниками милиции социалистической законности — избиение подследственных и вынуждение на дачу вымышленных показаний об участии в преступлении, к которому они не причастны, фальсификация доказательств по уголовным делам и провокация преступлений. Прокуратура РСФСР неоднократно ставила перед МВД вопросы об искоренении фактов нарушений закона… Однако достаточных мер к созданию обстановки нетерпимости ко всякого рода нарушениям закона и воспитанию подчиненных работников не принято… По поводу указанных грубейших нарушений закона Прокуратурой РСФСР были внесены в МВД представления о невозможности дальнейшего использования виновных лиц на работе в милиции, однако министр внутренних дел РСФСР Стаханов Н. П. ограничился наложением на них дисциплинарных взысканий».[716]

Обеспокоенность существовавшей ситуацией выражали и сами работники милиции. Вот что писал Хрущеву начальник отделения МВД г. Сталинграда майор Латкин (21 декабря 1956 г.): «Среди лиц, назначенных на руководящую работу в районные отделения милиции, просачиваются морально неустойчивые люди и лица, не имеющие необходимой оперативно-служебной и общеобразовательной подготовки, а также практического опыта… Такая практика вызывает справедливые нарекания, недовольство и даже нездоровые разговоры. Среди некоторой части вновь назначаемых на руководящую работу в райотделы милиции имеются скомпрометировавшие себя и просто не способные для этой работы люди, но их выдвигают и пишут на них положительные характеристики только потому, что они подхалимы и угодники».[717]

В ЦК КПСС реакция на такие письма сводилась, как правило, к призывам о необходимости увеличивать партийно-комсомольскую прослойку в органах милиции. Отмечался ее очень низкий уровень — 50,7 % (на 1 января 1960 г.) от числа работающих.[718] В этом виделись причины многих недостатков в деятельности МВД. Подобная реакция преобладала даже в оценке чрезвычайных ситуаций, происходивших по вине работников милиции. Такую оценку, например, получили события 16–17 июля 1963 года в г. Кривой Рог. Здесь милиция своими незаконными действиями по задержанию и избиению гражданина фактически спровоцировала в городе массовые беспорядки с применением огнестрельного оружия, разгромом отделения милиции толпой, требовавшей освобождения задержанного. Четыре человека, в том числе женщина, были ранены и госпитализированы. На пленуме ЦК КП Украины, комментируя это чрезвычайное событие, Подгорный говорил, что его причины — в отсутствии опоры на партийные организации, актив, коммунистов и комсомольцев. Если бы такая опора имелась, то все было бы нормально.[719]

Характеризуя кадровое состояние правоохранительной системы в 1953–1964 годы, следует особо отметить возрастание роли и значения в этот период такого важного юридического института, как адвокатура. Охрана прав граждан, соблюдение законности, становившиеся приоритетами административной политики государства, объективно делали фигуру адвоката полноправным участником следственного процесса, судебного заседания. Как показало изучение материалов, работники адвокатуры являлись самым образованным и подготовленным звеном юридической сферы. В 1953 году из общего количества действовавших адвокатов 71 % имели высшее юридическое образование. Уровень подготовленности оставался стабильно высоким и в последующие годы: в 1962 году из 6938 адвокатов РСФСР 5403 (около 80 %) окончили юридические вузы. Некоторые даже имели ученые степени кандидатов юридических наук, в столичной коллегии адвокатов таких насчитывалось 25 человек.[720] В сфере адвокатуры трудилось много специалистов, юристов-профессионалов высочайшего класса. На их счету немало блестяще проведенных дел, восстановивших много честных имен, не давших сломать человеческие судьбы. Таких, как, например, адвокат Ленинградской городской коллегии Экменги, который провел большую работу по делу о защите врача Андреева. Адвокат смело и настойчиво взялся отстаивать невиновность врача, обвинявшегося в халатном отношении к своим обязанностям, повлекшим за собой смерть ребенка. Несмотря на отрицательное общественное мнение, сложившееся вокруг этого дела, адвокат использовал все имеющиеся возможности для сохранения хорошей профессиональной репутации врача. С этой целью, изучив обширную специальную литературу и проконсультировавшись со специалистами-медиками, Экменги потребовал назначения компетентной медицинской экспертизы. Благодаря его настойчивости суд пригласил экспертную комиссию в составе члена-корреспондента АМН, ряда профессоров, которые пришли к выводу о невиновности врача в смерти ребенка.[721]

Однако, несмотря на всю важность и полезность труда адвокатов, отношение к ним было неоднозначное. Особенно это проявлялось со стороны судебных и прокурорских работников. Повсеместно допускалось грубое администрирование по отношению к адвокатам, которых в правоохранительных органах зачастую считали не сотрудниками системы юстиции, а членами второстепенной общественной организации. Адвокатам препятствовали в выдаче дел в судах, отстраняли от работы, самовольно выселяли юридические консультации, расположенные в зданиях судов. На совещаниях руководящих судебных работников бывший министр юстиции РСФСР Беляев прямо с трибуны призывал «адвокатов гнать в шею».[722] Примечательно, что серьезные претензии к адвокатам в основном предъявлялись не с профессиональной точки зрения, а с позиций идейной неустойчивости. На одном из совещаний начальник отдела Минюста Мухин с ужасом рассказывал, что в процессе ревизионной работы столкнулся с фактами использования советскими адвокатами в выступлениях выдержек из речей своих дореволюционных коллег. Это признавалось недопустимым и крайне вредным.[723] Лишь после ХХ съезда КПСС были опубликованы речи русских юристов конца XIX — начала ХХ веков. Сборник включал 35 речей известных адвокатов — П. Александрова, С. Андреевского, Ф. Плевако, В. Спасовича, А. Урусова, В. Жуковского и др..[724]

Большое недовольство вызывали предложения некоторых коллегий адвокатов изменить систему оплаты их труда, уменьшить круг вопросов, по которым в обязательном порядке оказывались бесплатные юридические консультации. По мнению адвокатов, осуществление таких мер способствовало бы удешевлению юридической помощи населению по ведению уголовных и гражданских дел, повышению интереса к ним самих адвокатов, так как бесплатная работа велась, как правило, поверхностно и безынициативно.[725] Постановка таких вопросов встречала резко негативную оценку со стороны государственных органов. Как подчеркивало Министерство юстиции РСФСР, «в отдельных коллегиях продолжают иметь место факты вымогательства адвокатами денег у клиентов, рвачества, вербовки клиентуры и т. п. позорные явления, которые могут возникать лишь на почве безыдейности и обывательского перерождения. Президиум коллегии адвокатов не всегда проявляет необходимую твердость в борьбе с этими нетерпимыми явлениями и… иной раз либерально относится к рвачам и халтурщикам».[726] К этому остается только добавить и стандартное объяснение причин существования подобных фактов, связанное с низкой партийно-комсомольской прослойкой в системе адвокатуры, которая составляла всего 47 % от общего числа действовавших адвокатов.[727]

Анализ административно-правоохранительной политики 1953–1964 годов позволяет определить и выделить наиболее ключевые ее вопросы, вокруг которых происходила борьба различных общественных сил. В период 1953–1959 годов одним из таких актуальных вопросов, ставших ареной споров и столкновений, была тема снижения непосильного уголовного пресса, уменьшения сроков наказания за совершение незначительных мелких преступлений. Данный вопрос имел огромную общественную значимость, так как в отличие от политических и контрреволюционных дел касался несравненно большего количества советских граждан. Впервые эта тема поднималась Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии» (17 марта 1953 г.), где работники правоохранительной системы были ориентированы на необходимость перестройки всей судебной практики на основе непривлечения граждан к уголовной ответственности за мелкие преступления и правонарушения. Уже через полгода после вступления в силу указа коллегия Министерства юстиции РСФСР (18 октября 1953 г.) на своем заседании рассмотрела «Итоги изучения уголовных дел, по которым допущено необоснованное осуждение граждан». Обсуждение этой темы проходило в непростой обстановке. Как отмечалось, многие областные суды не внесли каких-либо изменений в свою деятельность в соответствии с идеями указа, продолжая прежнюю практику, существовавшую при Сталине. В своем выступлении министр юстиции Рубичев говорил: «Присутствуя на Президиуме Верховного Совета при рассмотрении ходатайств о помиловании, приходится сталкиваться с такими фактами, когда человек украл пару ботинок и ему дают за это 17–18 лет лишения свободы и поражение в правах. Это совершенно неправильно. Но до сих пор многие суды еще работают по старинке… очень часто оставляют в силе такие приговоры, которые подлежат отмене».[728]

Работа «по старинке» на деле означала продолжение репрессивной практики в духе Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об усилении уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества и за кражу личной собственности граждан». В соответствии с этим документом минимальные санкции наказания за хищение госимущества составляли 7 лет, общественного — 5, причем независимо от стоимости похищенного.[729] У этой политики находилось немало сторонников среди руководящих работников правоохранительной системы. Несогласие с позицией министра юстиции Рубичева по рассматриваемому вопросу проявилось в ходе заседания коллегии. Так, председатель Московского областного суда Крюков призывал не смягчать наказание за незначительные преступления. Свое мнение он аргументировал следующим образом: «Поймали человека, который украл из кармана пять рублей, говорят, что нельзя судить — незначительная сумма, но разве можно так подходить, — он ведь лез не за пятью рублями». Такую же позицию поддержал и ответственный сотрудник Прокуратуры РСФСР Егоров, заявивший, что пока в уголовном законодательстве действует указ от 4 июня 1947 года, нужно его применять повсеместно и не давать никакой ориентации на какие-либо смягчения.[730] В итоге их оппонент Рубичев отмечал, что «такие настроения еще глубоко укоренились в сознании наших судебных и следственных работников… Это очень опасные настроения».[731]

Это было совершенно справедливое замечание. Сопротивление курсу на смягчение уголовного наказания возрастало по мере его проведения в жизнь. Продолжалось осуждение на длительные сроки заключения за незначительные преступления. Так, в г. Котлас Архангельской области нарсуд приговорил к пяти годам лишения свободы гражданина Сиделкина, похитившего старый жестяной умывальник, нарсуд Лисичанского района Ворошиловградской области осудил к заключению в ИТЛ на 20 лет гражданина Тура и к 10 годам гражданина Федорченко за хищение толя на сумму 47 рублей.[732] Вынесение же оправдательных приговоров или решений о смягчении наказаний было крайне усложнено: требовалось письменное объяснение по каждому отдельному случаю на имя председателя областного или краевого суда. В результате народные судьи стремились не применять соответствующие статьи, чем идти с докладом и объяснениями к руководству вышестоящей инстанции.[733] Очевидно, что все это противоречило новым веяниям в юридической сфере. Оппозицией здесь выступали руководящие работники правоохранительной системы. Наиболее ярко неприятие нового курса обозначилось на межобластных совещаниях председателей краевых и областных судов, начальников региональных управлений Министерства юстиции РСФСР в 1954–1955 годах. К примеру, на одном из совещаний в г. Челябинске (27–28 июня 1955 г.) многие выступавшие буквально обрушились с критикой на Верховный Суд РСФСР за его позицию относительно недопустимости наказания за совершение мелких преступлений. Говорилось, что из-за этого уходят от ответственности многие настоящие преступники, раздавались требования серьезно поправить Верховный Суд. Сильное возмущение вызвал следующий факт: за кражу мешка пшеницы Верховный Суд снизил срок лишения свободы с восьми до двух лет, что признавалось недопустимым и крайне вредным.[734] Обращают на себя внимание попытки некоторых судебных чиновников, критиковавших практику смягчения наказания, придать своей позиции политическую окраску. Это хорошо прослеживается в выступлении народного судьи г. Челябинска Радаева: «Советский судья является политическим деятелем. Единственно правильной линией деятельности судьи является линия, которую указывает Коммунистическая партия и совершенно неправильно говорила заместитель председателя Верховного Суда о «золотой середине», так как с такой «золотой серединой» ни к чему иному не приедешь, как к оппортунистическому болоту. Действительно, можно с такой линией зайти в это болото. Если Верховный Суд такой линией пользуется, то естественно он заведет нас в тупик».[735]

Под «золотой серединой» здесь подразумевались политические установки по разумному сочетанию карательного и либерального отношения к наказанию. В законодательном плане это соотношение оформилось Указами Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1954 года «О применении смертной казни в отношении лиц, совершивших убийство при отягощающих обстоятельствах», где устанавливалась ответственность, и от 10 января 1955 года «Об ответственности за мелкие хищения», в котором было проведено изъятие норм указа от 4 июня 1947 года и серьезно понижена мера наказания за правонарушения подобного рода. Такой подход давал сочетание беспощадности к злостным преступникам и чуткости к тем людям, кого необязательно приговаривать к длительным срокам заключения. Этот принцип признавался основополагающим в административно-правоохранительной политике нового руководства КПСС. Закрепляя его, «Правда» в своей редакционной статье «За дальнейшее укрепление социалистической законности» подчеркивала, что «органы суда, следствия и прокурорского надзора должны строить свою работу так, чтобы ни один из действительных преступников не мог уйти от заслуженного наказания и чтобы в то же время полностью искоренить случаи необоснованного привлечения к уголовной ответственности и необоснованного ареста граждан».[736]

Однако утверждение этого принципа в жизнь наталкивалось не только на сопротивление аппарата правоохранительных органов, но и на неприятие новых веяний частью общества. Об этом убедительно свидетельствуют письма рядовых граждан по этим вопросам, поступившие в Верховный Совет СССР, Верховный Суд СССР. Эти материалы представляют большой интерес для понимания общественной ситуации тех лет, ее особенностей и своеобразия. Знакомство с ними показывает, что политический курс, направленный на смягчение уголовного наказания, приветствовался и поддерживался далеко не всеми. Так, гражданин Проскурин в своем письме (17 декабря 1958 г.) на имя Ворошилова поделился своими размышлениями по этому поводу: «На сегодняшний день в нашем обществе имеется, хотя маленькая, частица людей — воры, взяточники, убийцы, хулиганы, спекулянты и разного рода мошенники и проходимцы, короче говоря, паразиты, мразь не желающая работать, а жить за счет других. Такого рода люди являются врагами нашего социалистического общества… С таким грузом в коммунистическое общество идти нельзя. Мне хочется просить Вас, Климент Ефремович, внести предложение — всех злостных преступников судить значительно строже, чаще судить показательным процессом на фабриках, заводах, учреждениях, совхозах и т. д. А также за совершенное злодеяние привлекать к ответственности родителей и родственников. Это мероприятие следует установить законодательно… Вот тогда паразиты — враги внутренние — должны знать, что за их злодеяния будут нести ответственность их родители и родственники».[737] Сразу обращает на себя внимание не само предложение по усилению карательной практики, а тональность изложения проблемы — здесь фактически в полном объеме воспроизводится небезызвестный стиль 30—40-х годов со всей сопутствующей атрибутикой: «враги», «мразь», «паразиты». Не забыта и сталинская идея привлечения к уголовной ответственности членов семей «врагов народа». Она нашла здесь свое место в новом контексте — в предлагаемых мерах по борьбе с уголовной преступностью. Примечательно и другое: в одном ряду рассматриваются убийцы и спекулянты, хулиганы и взяточники. На наш взгляд, это прямое следствие не юридически-правового подхода к оценке различных категорий преступлений, а сугубо политического, основанного на известных классовых принципах.

Указанные моменты присутствуют во многих подобных письмах, причем в еще более резкой форме. Как, например, в письме рабочего Петрова, где по этим вопросам он выражался еще категоричнее: «Хулиганы и убийцы — враги народа. Это благородный девиз, здоровый лозунг, отражающий нашу эпоху. Вырезать «раковую опухоль» следует немедленно».[738] В ряде писем излагались разнообразные конкретные меры по усилению карательной практики, что возвращало бы ее практически на уровень сталинских времен. В частности, предлагалось самый маленький срок по отдельным видам уголовных преступлений (хулиганство, кража) установить не менее 10 лет, за убийство при любых обстоятельствах — расстрел, за неэтичное поведение в нетрезвом виде — 3 года каторжных работ.[739] Но дальше всего в этом плане пошли трудящиеся Егорьевского станкостроительного завода «Комсомолец» (Московская область). В своем письме (72 подписи) в Верховный Совет СССР они писали: «Мы считаем, что убийство советского человека следует рассматривать как измену нашей Родине, так как убийца поднимает руку на человека, участвующего своим трудом в построении коммунизма», после чего требовали ввести публичный расстрел лиц, совершивших любое убийство, мотивируя эту меру тем, что «введение публичного расстрела… резко сократит число убийств, заставит уйти с пути преступности тех преступников, которые еще имеют полную возможность стать на путь исправления».[740] Трудно реально представить подобное во второй половине ХХ столетия в обществе, считающим себя цивилизованным. В качестве контраргумента всем этим мыслям и предложениям хотелось бы привести слова министра юстиции СССР Горшенина: «…судебная репрессия — это очень острое оружие в руках советского государства, которое вручено судебным работникам и работникам юстиции, но для того, чтобы они разумно размахивали этим оружием, поражая действительных преступников, а не людей случайно попавших под удар. Последнего мы допустить не можем и не должны».[741]

Размышляя над приведенными материалами, хотелось бы высказать одно соображение. Вне всякого сомнения, сталинский режим, осуществляя беззаконие и массовые репрессии, имел опору в советском обществе, и опору, прежде всего, идеологическую. Люди верили в существование «врагов», верили «вождю всех времен и народов». За этим стояла сформированная система общественного восприятия предлагаемых и навязываемых политических установок. Она не могла разрушиться в одночасье, поэтому и после смерти Сталина эта система продолжала свое уже самостоятельное существование в умах и сердцах многих людей. Избавление от нее — дело долгого времени и не менее долгого прозрения. Путь к нему был только начат в годы «хрущевского десятилетия». Теми же причинами объясняется и сопротивление либерализации уголовной политики со стороны аппарата правоохранительных органов. Ведь на 1 января 1956 года три четверти председателей областных и краевых судов, начальников региональных управлений Министерства юстиции, проработало в системе свыше 10 лет,[742] а следовательно их формирование как юристов проходило в период осуществления массовых репрессий и беззакония, что говорит о многом.

Флагманом этих сил в борьбе против либерализации административно-правоохранительной политики, естественно, являлись партийные органы. Ими ставился под сомнение весь курс в целом, а также подвергался критике ряд руководителей суда, прокуратуры, активно проводивших его в повседневной практике. Дело доходило до серьезных конфликтов. К примеру, секретарь Новосибирского обкома партии Кобелев направил в отдел административных органов ЦК КПСС по РСФСР специальное послание (16 апреля 1958 г.). В нем он сообщал, как бюро Новосибирского обкома, обсудив вопрос «О работе судебных органов области», установило, что некоторые судьи допускали либеральное отношение к преступникам, все большее число которых благодаря мягким приговорам оставалось на свободе или получали незначительные меры наказания. Такая практика признавалась вредной, не способствующей укреплению социалистической законности. Бюро обкома партии вскрыло, что причиной этого стало неправильное отношение к рассмотрению этих дел в Верховном Суде РСФСР, который систематически снижал меры наказания, вносил в областной суд протесты, в которых совершенно необоснованно требовал смягчения приговоров. Как выяснилось, во всех этих действиях был виноват заместитель председателя Верховного Суда Токарев, поэтому секретарь обкома просил ЦК КПСС обратить внимание руководства Верховного Суда на недопустимость ориентировать нижестоящие суды на снижение карательной практики и необоснованный либерализм.[743] В ответ на эти выпады Верховный Суд РСФСР направил в отдел административных органов ЦК справку за подписью Токарева, где говорилось, что «утверждение в письме секретаря Новосибирского обкома КПСС Кобелева… является необоснованным, что Верховный Суд правильно ориентировал Новосибирский областной суд в отношении применения наказаний за те или иные преступления, что расхождение мнений по отдельным конкретным делам возможно. Однако его надлежит разрешать в порядке деловых обсуждений, а не в форме общих отвлеченных утверждений, явно несостоятельных, не подтвержденных конкретным анализом материалов того или иного дела».[744]

Различные подходы в реализации административно-правоохранительной политики отражали не только различные позиции политических сил, но и во многом были обусловлены неоднозначностью существовавшей до конца 50-х годов законодательной базы. Данное обстоятельство позволяло по разному трактовать те или иные уголовные преступления, оценивая их на основе действующих законов. Такая ситуация не могла продолжаться долгое время. Жизнь требовала приведения законодательства, используемого в работе правоохранительной системы, в соответствие с новыми изменившимися реалиями. Руководство страны осознавало потребность в решении этой серьезной проблемы. Уже в Указе Верховного Совета СССР (27 марта 1953 г.) «Об амнистии» (ст. 8) предусматривалась необходимость пересмотра уголовного законодательства СССР и союзных республик. В конце 1953 года была начата разработка уголовного и уголовно-процессуального кодексов.[745] Однако на быстрое решение этих вопросов рассчитывать не приходилось. Вплоть до ХХ съезда КПСС работники правоохранительной системы постоянно жаловались на трудности в работе, связанные с отсутствием необходимой законодательной базы. Проблемы усугублялись и из-за ее постоянного изменения и дополнения, что приводило к разбросанности законодательного материала и сложности его использования. На одном из совещаний под эгидой Министерства юстиции РСФСР председатель Рязанского областного суда Жеренов прямо говорил: «…не пора ли прекратить разговоры и писанину о том, что такое кодекс и какую пользу он принесет и не пора ли этот кодекс дать нам в руки. Должен сказать, что судебные работники больше всего нуждаются в этом кодексе… так как за последние годы столько накопилось различного рода постановлений пленума Верховного Суда СССР, что самый квалифицированный юрист запутается в этих постановлениях».[746] Приведенную мысль уточняли и другие высказывания судебных работников. Так, член Мосгорсуда Андрюшкин подчеркивал: «Законодательство слишком отстало от жизни. Приходится работать по кодексам, которые были изданы в 1922–1923 годах, в разработке которых принимал участие еще Ленин, наше законодательство не отвечает требованиям жизни. Оно очень разобщено. Его нужно кодифицировать, систематизировать, им трудно пользоваться».[747] Все это было созвучно настроениям, преобладающим в обществе. Люди писали в ЦК КПСС, в газету «Правда»: «Страна живет по кодексам 1920–1926 годов. Сколько это будет продолжаться? Что делают наши юристы?»[748]

Острота и серьезность проблемы становятся еще более понятными, если вспомнить, какие конкретные законодательные акты существовали в стране в середине 50-х годов. Среди них — Закон от 7 августа 1932 года, по которому в качестве основного наказания за хищение социалистической собственности устанавливался расстрел и лишь при смягчающих обстоятельствах допускалось применение лишения свободы на срок до 10 лет; действовала установленная в 1940 году групповая ответственность директоров, главных инженеров, начальников отделов технического контроля за выпуск недоброкачественной и некомплектной продукции с наказанием от 5 до 8 лет; существовал изданный в 1934 году закон, предусматривающий ссылку для членов семей изменников родины, даже в том случае, если они ни в какой мере не причастны к преступлению изменника; с 1935 года действовала ответственность за некоторые уголовные преступления, начиная с 12-летнего возраста; не пересмотрен был закон от 9 июня 1947 года, устанавливавший наказание до 20 лет за разглашение государственной тайны; с 1948 года практиковались сроки в 20 лет каторжных работ за побег из спецпоселений.[749] Очевидно, насколько все это не увязывалось с новой общественно-политической ситуацией середины 50-х годов.

Однако только ХХ съезд КПСС придал конкретный импульс разработке нового законодательства. На высшем партийном форуме прозвучала резкая критика юридической науки за неповоротливость и медлительность в систематизировании законодательных и процессуальных норм.[750] По итогам съездовских решений ЦК КПСС и Совет Министров СССР 30 мая 1956 года приняли постановление об образовании юридической комиссии при правительстве. Основной функцией ее работы явилась кодификация законодательства страны, а также анализ вопросов нормативного характера. После принятия этих решений работа в данном направлении стала активней. В конце 1956 года председатель Верховного Суда СССР Волин подготовил письмо в ЦК КПСС. В нем давалась характеристика законодательства 1930–1952 годов, которое «развивалось однобоко и носило по преимуществу устрашающий характер, исходя из неправильной предпосылки, что по мере построения социализма и перехода к коммунизму необходимо усиление мер судебной репрессии».[751] Письмо содержало ряд конкретных идей по разработке нового законодательства. Автору представлялось нецелесообразным издание общесоюзных кодексов. Высказывалась идея о допуске защиты (адвоката) со стадии предварительного следствия, так как это способствовало бы более полному обеспечению законности, указывалось на ликвидацию закрытых форм процесса, кроме особых случаев, связанных с государственной тайной. Необходимость пересмотра «Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик» и «Основ уголовного судопроизводства СССР и союзных республик» объявлялась безотлагательной задачей.[752]

Президиум ЦК КПСС своим решением от 15 марта 1957 года обязал юридическую комиссию завершить научные изыскания и представить новые законопроекты. 15 апреля 1957 года такие проекты были переданы в Центральный Комитет.[753] В сопроводительном письме юридическая комиссия при СМ СССР изложила их основные принципы: «Представляемый проект «Основ» исходит из необходимости дальнейшего укрепления социалистической законности, усиления охраны личности и прав граждан, снижения чрезмерно суровых мер наказания и в то же время обеспечения решительной борьбы с наиболее опасными преступлениями, усиления воспитательной роли наказания и создание возможности для лиц, отбывших наказание, вернуться в нормальную колею трудовой и общественно-политической жизни».[754] Проект преследовал цель обеспечить единство советского уголовного законодательства по основным вопросам и в то же время предоставить союзным республикам возможность широкого осуществления своих суверенных прав. Речь шла об ограничении компетенции СССР в области установления ответственности за отдельные виды преступлений, отнесение к ведению союзных республик порядка применения уголовного осуждения, конфискации имущества, исправительных работ, принудительных мер к несовершеннолетним и душевнобольным. Проект вводил понятие вины и недопустимости привлечения к ответственности по аналогии за деяние, прямо не предусмотренное законом, ликвидировался институт так называемых мер социальной защиты, использовавших понятие «враг трудящихся».[755] Все эти положения имели важное значение и были огромным шагом вперед по сравнению с «Основными началами уголовного законодательства СССР», действовали с 31 октября 1924 года.

Новый законопроект форсированно обсуждался в республиках в 1957 году: 10 октября — в Грузии, 15 октября — в Белоруссии, 18 октября — на Украине, 19 октября — в Латвии и т. д. Ход обсуждения выявил немало новых и неожиданных моментов. Так, была сформулирована идея отмены смертной казни. Еще в 1956 году в Брюсселе на VI конгрессе Международной ассоциации юристов-демократов предлагалось ввести неприменение смертной казни в мирное время, что нашло поддержку делегации советских юристов.[756] В преддверии принятия проекта «Основ» вокруг этого вопроса развернулась дискуссия. Например, в Верховном Суде Латвии на заседании по обсуждению проекта один из высокопоставленных сотрудников МВД Бурбо заявил: «В настоящее время, когда обострилась борьба лагеря капитализма против социализма, когда капиталистические страны засылают к нам шпионов и диверсантов, когда обострилась международная обстановка и капиталистический лагерь готовит войну, на мой взгляд, отмена смертной казни будет не гуманностью, а преступлением перед гуманностью, преступлением перед нашим советским народом». Ему оппонировала адвокат Андгиакс: «Говорят, что смертную казнь нужно оставить, что к этому обязывает обострившееся международное положение. Я с этим не согласна. Мы обсуждаем «Основы уголовного законодательства», которые издаются на продолжительное время 20–30 лет, и поэтому сюда не надо включать требования отдельных моментов, но только те достижения, которые человечеству дало развитие юридической мысли».[757] Споры возникали и по поводу отдельных процессуальных норм. Силовые министры Серов, Дудоров, Руденко считали возможным не ограничивать Генерального прокурора СССР никакими сроками содержания под стражей при производстве расследования, что не было принято. Они активно возражали и против участия защиты в процессе с момента предъявления обвинения, мотивируя это ухудшением качества следствия, осложнением производства.[758]

В декабре 1958 года Верховным Советом СССР принимаются новые «Основы уголовного законодательства Союза ССР». Наказание теперь могло применяться только по приговору суда, учитывающего все обстоятельства дела. Был повышен возрастной предел для наступления уголовной ответственности (с 14 до 16 лет), прежний продолжал действовать в случаях наиболее тяжких преступлений. Исключались некоторые виды наказаний: объявление «врагом народа», поражение политических прав по суду, удаление из СССР. Сокращен максимальный срок лишения свободы (с 25 до 15 лет). Закон допускал полное освобождение лица от уголовной ответственности в случаях, когда совершенное им деяние или само данное лицо потеряло «общественно опасный характер». Устанавливался порядок условно-досрочного освобождения осужденных (после отбытия ими половины или двух третей срока в зависимости от тяжести преступления), проявивших хорошее поведение. Закреплялись принципы осуществления правосудия только судом на началах равенства граждан перед законом, коллегиальность рассмотрения дел в суде, независимость судей и их подчинение только закону, гласность судебного разбирательства, обеспечение обвиняемому права на защиту[759] и др.

Таким образом, к концу 50-х годов был завершен важнейший этап административной реформы, связанный с переходом правоохранительной системы от эпохи сталинского «средневековья» к относительно цивилизованному состоянию. Принятие нового законодательства явилось той юридическо-правовой базой, которая в основном просуществовала вплоть до конца 80-х годов, долгие годы определяя лицо советского общества. Этот этап общественно-политического развития страны можно квалифицировать как неоспоримую заслугу нового руководства КПСС и Советского государства.

Новое законодательство вступило в силу, когда общая политическая обстановка в стране начала приобретать новые векторы своего развития. Как известно, с конца 50-х годов на первый план в общественной жизни выдвигается задача построения коммунистического общества. Достижение этой цели активизировало разработку и пропаганду целого ряда новых теоретических идей и положений. Их суть сводилась к как можно более широкому участию народных масс в управлении государством. В этом виделось возвращение к ленинскому пониманию сущности народного государства, а также освобождение от сталинского наследия в этой области, извратившего теорию марксизма-ленинизма. С конца 50-х годов руководство КПСС стало широко оперировать идеей о постепенной передаче функций государственных органов общественным организациям, общественности по мере приближения к коммунизму. На это стал делаться акцент повседневной практики во всех сферах общественной жизни. Утверждение данного положения самым существенным образом затронуло и правоохранительную систему. Стержнем политики в этой области стало привлечение широких слоев общественности для борьбы с преступностью. Такой подход, по мнению лидеров партии, имел огромный потенциал. С трибуны XXI съезда партии Хрущев заявлял: «Разве советская общественность не может справиться с нарушителями социалистического правопорядка? Конечно, может. Наши общественные организации имеют не меньше возможностей, средств и сил для этого, нежели органы милиции, суда и прокуратуры».[760] Первый секретарь ЦК КПСС связывал большие надежды с привлечением общественности к охране правопорядка. Интересен такой факт. На ХIII съезде комсомола в апреле 1958 года Хрущев возмущался тем, что организацию вечеров молодежи начинали с приглашения милиции для поддержания порядка. Он удивлялся: «На что же мы рассчитываем? Неужели в коммунизм возьмем и хулигана, и милиционера, чтобы его унимал?».[761]

С конца 50-х годов одним из главных направлений партийной работы объявлялась поддержка всевозможных форм привлечения трудящихся к борьбе с преступностью. Большие надежды в этом возлагались на товарищеские суды, народные дружины и т. п., развитие которых становилось приоритетной задачей КПСС в области административно-правоохранительной политики. Создание народных дружин повсеместно проходило под самой тесной партийной опекой и имело ярко выраженный принципиальный характер. Так, большое недовольство заведующего отделом административных органов ЦК КПСС по РСФСР вызвало принятие Президиумом Верховного Совета РСФСР (28 декабря 1960 г.) постановления «О состоянии работы по привлечению общественности к охране общественного порядка и мерах усиления борьбы с преступностью в Воронежской, Калужской и Орловской областях». В письме в Президиум ЦК КПСС Тищенко подчеркивал, что руководство народными дружинами поручено партийным органам и выражал недоумение по поводу указаний Президиума Верховного Совета РСФСР усилить контроль за их деятельностью облисполкомам. Данное обстоятельство расценивалось как выход за пределы компетенции, признавалось необходимым исправить эту недопустимую ситуацию.[762]

Наряду с развитием народных дружин разрабатывались законодательные предложения по укреплению товарищеских судов, где заметно расширилась их компетенция. Об этом, например, дает представление знакомство с положением «О сельских общественных и товарищеских жилищно-бытовых судах». Основная его цель провозглашалась как привлечение общественности к воспитанию граждан в духе коммунистического отношения к труду, сознательному соблюдению трудовой дисциплины, бережному отношению к социалистической собственности, соблюдению правил социалистического общежития, развитию у советских людей чувства коллективизма. Сельские товарищеские суды организовывались при сельских Советах депутатов в составе 9—25 человек, избираемых открытым голосованием на общих собраниях граждан (сельских сходах), проживающих на его территории не менее двух лет. На рассмотрение судов передавались дела о мелких кражах (до 100 руб.), причинении легких телесных повреждений, клевете и оскорблении, мелкой спекуляции, самогоноварении, пьянстве, о невыполнении обязанностей по воспитанию и обучению детей, об имущественных спорах между гражданами на сумму не более 300 руб. Разбирательство дел происходило не в рабочее время. В случае необходимости председатель суда или его заместитель проводили предварительную проверку фактов. Определялись меры воздействия, применяемые товарищеским судом: предупреждение, общественное порицание, общественный выговор, денежный штраф до 100 руб., возмещение ущерба, если его размер не превышал 300 руб..[763]

Однако многим трудящимся, привлекаемым к борьбе с преступностью, гораздо шире виделись полномочия товарищеских судов. Общественностью высказывались предложения рассматривать в товарищеских судах дела обмена жилья для тех, кто располагал излишками жилищной площади и не желал отдавать ее остро нуждающимся или переезжать в меньшую квартиру. Еще более показательно намерение наделить товарищеские суды правом заниматься лицами, живущими явно не по средствам. Предлагалось при установлении факта, что человек тратит несравненно больше, чем получает, по представлению товарищеского суда конфисковывать имущество такого гражданина без наличия юридических доказательств хищения. Причем все эти процедуры предлагалось совершать по заявлению трудящихся в товарищеский суд. Считалось также целесообразным введение ответственности для лиц, не помогающих органам власти разоблачать воров, хулиганов, пьяниц и других лиц, совершивших антиобщественные поступки.[764] Интересно, что все это происходило на фоне громогласных утверждений о высокой моральности советской юридической системы по отношению к буржуазному праву, «за ширмой которого скрывается гнусная осведомительско-провокаторская сущность».[765]

В кампании по привлечению широких слоев общественности к борьбе с преступностью использовались самые различные формы. Широко практиковались выездные судебные заседания; считалось, что они имеют огромное воспитательное значение. Судами РСФСР в 1961 году на таких заседаниях было рассмотрено каждое пятое уголовное дело, в 1963 году — уже каждое четвертое. Получило развитие привлечение к расследованию дел общественных помощников следователя. Они выделялись по согласованию с партийными, профсоюзными, комсомольскими организациями из числа активистов и передовиков производства и участвовали в проведении определенных следственных действий. Количество расследованных дел с участием общественных помощников постоянно увеличивалось: в 1962 году таких дел насчитывалось 8,1 % от общего числа, в 1963 г. — 8,6 %, в 1964 г. — 10,3 %.[766] Большое значение придавалось предупреждению преступлений, профилактике правонарушений. На это ориентировалась вся правоохранительная система. Выступая на XXII съезде КПСС, председатель КГБ СССР Шелепин говорил: «Принципиально новым в работе органов государственной безопасности является то, что наряду с усилением борьбы с агентурой вражеских разведок они стали широко применять предупредительные и воспитательные меры в отношении тех советских граждан, которые совершают политически неправильные поступки, порой граничащие с преступлением, но без всякого враждебного умысла, а в силу своей политической незрелости или легкомыслия».[767] Новые приоритеты в деятельности КГБ были сформулированы на состоявшейся в мае 1959 года конференции. Она явилась крупнейшим мероприятием со времени создания органов госбезопасности, в котором приняли участие две тысячи руководящих сотрудников КГБ, представители ЦК КПСС, МВД, Министерства обороны.[768] В эти годы с большой активностью стал пропагандироваться новый, «цивилизованный», образ Комитета государственной безопасности.

Характерной чертой привлечения общественности к решению задач по перевоспитанию лиц, совершивших преступления, стала практика их передачи на поруки трудовым коллективам. Председатель Верховного Суда РСФСР Рубичев подчеркивал, что на 1959 год ожидалось увеличение числа заключенных на 160 тыс. человек, но «мы должны так организовать дело, чтобы, опираясь на общественность, не дать возможности выполнить этот план».[769] Передача на поруки трудовым коллективам вместо наказания, связанного с лишением свободы, приобрела масштабный характер. Общее число дел, по которым правонарушители были переданы на поруки или материалы о них препровождены в товарищеские суды, составило в 1959 году 15,6 % к числу всех судебных дел. Если принять во внимание, что в основном передача на поруки и рассмотрение общественности производилось в течение второго полугодия 1959 года (после выхода постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 2 марта 1959 г. «Об участии трудящихся в охране общественного порядка»), то этот процент достигал 33,7 %.[770] Такой масштаб передач правонарушителей на перевоспитание трудовым коллективам имел свои негативные последствия. Очевидно, что огромный количественный вал наносил серьезный ущерб качественной стороне дела. От ответственности уходили многие лица, совершившие тяжкие преступления. Так, во второй половине 1959 года были переданы на поруки трудящимся 577 человек, совершивших разбойные нападения, 116 — умышленные убийства, 222 — изнасилования. В погоне за показателями работы с общественностью некоторые судьи просто навязывали коллективам на перевоспитание лиц, которых там не только не желали видеть, а напротив требовали осуждения.[771]

В результате ЦК КПСС был вынужден скорректировать ситуацию. В его закрытом письме партийным организациям страны (5 ноября 1959 г.) «О повышении роли общественности в борьбе с преступностью и нарушениями общественного порядка» говорилось, что «при рассмотрении дел некоторыми судебными работниками имеют место многочисленные факты недопустимого, а порой просто непонятного либерализма, снисходительного отношения к опасным преступлениям».[772] Предостережение ЦК КПСС сыграло свою роль. Безудержный рост показателей привлечения общественности к борьбе с преступностью был приостановлен, несколько усилилась и репрессивная практика. Если в 1960 году за умышленные убийства при отягчающих обстоятельствах к смертной казни приговорено 12,3 % всех осужденных, то в 1961 году эта мера наказания применена к 34,3 %, если за хищения социалистической собственности в 1960 году к лишению свободы приговорено 61,8 %, то в 1961 году — 71,2 %, за злостное хулиганство соответственно 64,2 % и 83,4 %.[773]

Тем не менее политика привлечения трудящихся к борьбе с преступностью в начале 60-х годов находила свое дальнейшее развитие и углубление.[774] Ее практика характеризовалась появлением новых существенных моментов. Так, явно прослеживалось стремление придать более высокий статус народным дружинам, разветвленная сеть которых имелась повсеместно: в СССР уже в 1960 году действовало более 80 тыс. народных дружин, объединяющих 2,5 млн. человек.[775] Их функции по охране общественного порядка постоянно расширялись, причем за счет сокращения сферы действия органов внутренних дел. Например, в Новосибирске после создания народных дружин большинство постов милиции было ликвидировано, а постовые милиционеры переведены на патрульную службу, причем патрулирование перенесено на более позднее время суток. Охрану порядка в остальное время осуществляли дружинники. В городском парке культуры и отдыха наряд МВД сокращен в четыре раза, обязанности перешли к народным дружинам. В Москве дружинники не только занимались охраной общественного порядка, но и вели борьбу со спекуляцией, участвовали в патрулировании улиц, следили за соблюдением паспортного режима.[776] А вот сообщение из Мичуринска: «Еще не так давно жители Мичуринска справедливо жаловались по адресу работников милиции о слабой борьбе с нарушителями общественного порядка. Не так обстоит дело теперь. Люди с красными повязками стали зоркими стражами спокойствия. Главное их преимущество в том, что они не только своевременно умеют призвать к порядку любого нарушителя, но, не останавливаясь на этом, успешно работают над его перевоспитанием и исправлением.[777] Данный подход отражал принципиальную позицию повышения роли народных дружин в охране порядка по отношению к милиции, не пользующейся большим авторитетом в обществе. Об этом прямо писалось на страницах юридических изданий: «Сейчас речь идет не об оказании содействия милиции в ее работе, а о самостоятельном выполнении трудящимися, и в частности добровольными народными дружинами, функций охраны социалистического правопорядка параллельно с милицией». Органам МВД предлагалось не нарушать самостоятельность народных дружин, а взаимодействовать с ними на равноправных условиях.[778] Данную мысль подтверждает и Указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 года «Об усилении ответственности за посягательство на жизнь и достоинство работников милиции и народных дружинников», где они были фактически уравнены в правах по охране общественного порядка.[779] Примечательно, что после ХХII съезда КПСС совещания руководящих работников милиции, суда, прокуратуры стали проходить с обязательным участием председателей товарищеских судов, начальников районных и городских штабов народных дружин.[780]

Другим важным моментом стала дискуссия, развернувшаяся в эти годы, относительно признания статуса общественного защитника полноправной стороной судебного процесса. Некоторые судебные органы начали практиковать прием кассационных жалоб от общественных защитников. Это ставилось под сомнение, потому как защитник обязан оказывать обвиняемому необходимую юридическую помощь. В связи с чем обоснованно ставился вопрос: способен ли ее оказать представитель общественности, передовик какого-либо производства? Однако преобладал другой подход: «Следует признать за благо, что общественный защитник действует параллельно с адвокатом, а общественный обвинитель — параллельно с прокурором и ни один из участников процесса не подчиняется другому, не подгоняет свое мнение под чужое. В этом-то заключается суть идеи привлечения представителей общественности в уголовное судопроизводство».[781] Были и еще «неординарные» идеи. Так, член КПСС Новиков в своем письме (27 июля 1963 г.) Генеральному прокурору Руденко и заведующему отделом административных органов ЦК КПСС Миронову признавал целесообразным наделить общественные комиссии при предприятиях и учреждениях правом проведения полноценных следственных действий, предлагая им названия «общие органы дознания» в отличие от специальных органов дознания милиции. Предложение мотивировалось тем, что ни один следователь не в состоянии вскрыть и установить с большой глубиной и полнотой обстоятельства преступления, как это мог бы сделать представитель коллектива предприятия, членом которого совершено преступление. Юридическая экспертиза, проведенная ВЮИИ криминалистики, отвергла эту идею. В его заключении отмечалось: «Предложение Новикова об организации «общественных» органов расследования не учитывает того, что расследование преступлений требует серьезных специальных и правовых знаний и не соответствует, как представляется, требованиям момента. Необходимо развивать различные формы участия общественности в борьбе с преступностью… укреплять связи с общественностью органов дознания, следствия, суда, а не создавать какие-то параллельные органы».[782]

Приведенные материалы показывают, что привлечению трудящихся к борьбе с преступностью придавалось самое серьезное значение. Решение этих вопросов рассматривалось как способ влияния на общий уровень преступности с целью его существенного снижения и локализации. Это наиболее полно отвечало той атмосфере, которая господствовала в те годы и культивировалась руководством КПСС, провозгласившим идею построения общенародного государства. Активное участие трудящихся в борьбе с преступностью расценивалось как некая панацея против ее роста. В этом проявилась широко распространенная тогда идеализация вовлечения народных масс в управление государственными делами, переоценка эффективности практических механизмов такого участия. Построение коммунистического общества не оставляло места проявлениям различного рода правонарушений. Поэтому 60-е годы характеризуются активным поиском путей искоренения преступности, причин ее существования. Именно в этот период организуются широкомасштабные кампании против хищений социалистической и общественной собственности, алкоголизма и самогоноварения, тунеядства и паразитического образа жизни.

Особая актуальность придавалась борьбе с хищениями и присвоением социалистической собственности, т. е. экономическим преступлениям. Необходимо заметить, что в 60-е годы постепенно увеличивалась эта категория правонарушений. В 1960 году доля хищений и краж имущества от всего количества преступлений составила соответственно 26,3 % и 18,2 %.[783] Внутренняя структура хищений имела следующее распределение по секторам народного хозяйства: в 1964 году из общей суммы материального ущерба, причиненного хищениями, в 42,2 млн. руб. на долю государственных промышленных предприятий приходилось 8,9 млн. руб., системы госторговли — 10,6 млн. руб., учреждений потребительской кооперации — 9,9 млн. руб., колхозов — 2,4 млн. руб., совхозов — 2,0 млн. руб., строительных организаций — 1,5 млн. руб..[784] Обычным делом стали громкие процессы по крупному расхищению социалистической и общественной собственности, где были замешаны руководящие работники самого различного уровня.

Все эти факты свидетельствовали о серьезных процессах, происходящих в советском обществе, своими корнями уходящими в основу существовавшего экономического фундамента, систему производственных взаимоотношений. Однако анализа, идущего в этом русле, не делалось, такая задача не ставилась руководством страны, объявившего базисными причинами роста экономических преступлений пережитки прошлого в общественном сознании в целом и в индивидуальном сознании отдельных граждан в частности, а также влиянием иностранной буржуазной идеологии. Как подчеркивалось на ХХII съезде КПСС, пережитки прошлого — «страшная сила, которая, как кошмар, довлеет над умами живущих… Они коренятся в быту и сознании миллионов людей еще долго после того, как исчезают породившие их экономические условия».[785]

Попытки противостоять шквалу массовых экономических преступлений сводились к чисто организационным мерам, как правило, запретительного характера. Именно так видел выход из ситуации сам Хрущев. Об этом наглядно свидетельствуют его мысли о наведении порядка в организациях заготовительной кооперации. Призывая усилить борьбу с хищениями и спекуляцией в этой системе, он требовал создания специального органа сбытовой кооперации по скупке излишков сельскохозяйственной продукции у колхозников, с целью не дать возможности реализовывать ее самостоятельно, так как это может привести к спекуляции, когда «один продает свое, а другой скупает и везет продавать. Это спекуляция, с которой мы боремся, которую мы осуждаем. Это явление порождается, в частности, и тем, что вопрос организации закупок у колхозников не продуман». Совершенствование ее организации Хрущев предлагал осмыслить с помощью таких мер: «Надо выбросить из заготовительного аппарата тех, которые примазываются, жуликов, а жулики у нас есть. Надо создать контроль, чтобы была отчетность, чтобы не было соблазна для людей малоустойчивых в моральном отношении».[786]

На подобной основе формулировались конкретные меры по борьбе с хищениями социалистической и общественной собственности, спекуляцией. Например, признавалось эффективным ликвидировать все индивидуально-частные ремонтные мастерские, организовать государственную скупку всех вещей с постепенным закрытием рынков в крупных городах, промышленных центрах в течение 1961–1963 годов, запретить выдачу патентов на кустарное производство, установить единые цены на продовольственные и промышленные товары и т. д..[787] Все эти идеи получили конкретное законодательно-правовое оформление. Был подготовлен перечень указов Верховного Совета СССР и постановлений Совета Министров СССР, предусматривающих меры по устранению причин преступлений в экономической сфере. Речь шла: 1) «Об организации продажи леса из колхозных лесов»; 2) «О нормах содержания скота рабочими государственных сельскохозяйственных предприятий, а также гражданами, проживающими на территории этих предприятий»; 3) «О нормах приусадебных и огородных земельных участков работников государственных сельскохозяйственных предприятий и других граждан, проживающих на территории этих предприятий»; 4) «О запрещении содержания личного скота (лошадей, волов) в личной собственности граждан»; 5) «О мерах улучшения комиссионно-скупочной торговли в РСФСР»; 6) «О мерах улучшения комиссионной и колхозной торговли сельскохозяйственными продуктами»; 7) «Об упорядочивании перевозок продуктов сельского хозяйства, строительных и кровельных материалов частными лицами»; 8) «О мерах усиления борьбы с хищениями социалистической собственности и злоупотреблениях в торговле»; 9) «О единовременном учете трудоспособного населения, уклоняющегося от общественно-полезного труда и живущего за счет нетрудовых доходов».[788] Нетрудно заметить, что перед нами целостная программа по жесточайшей регламентации проявления любой негосударственной активности в экономической области. Ни одна из этих мер не затрагивала по существу истинных причин хищений социалистической собственности, так как для этого было необходимо произвести изменения прежде всего в самой природе этой собственности, что тогда ни теоретически, ни практически не представлялось возможным.

В 60-е годы в системе мер по устранению причин существования преступности важное место отводилось кампании по борьбе с тунеядством и ведением паразитического образа жизни. 4 мая 1961 года Президиумом Верховного Совета РСФСР был принят Указ «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». В нем отмечалось, что, сосредоточив главное внимание на борьбе с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда, органы прокуратуры и милиции не местах плохо выявляют людей, работающих для видимости, а фактически живущих на нетрудовые доходы и обогащающихся за счет государства и трудящихся, то есть наиболее злостных и закоренелых тунеядцев. Советские трудоспособные граждане, уклоняющиеся от общественно-полезного труда и ведущие паразитический образ жизни, должны подвергаться по месту их жительства мерам общественного воздействия через народные дружины, товарищеские суды, собрания граждан, административные комиссии при исполкомах Советов депутатов трудящихся. Товарищеский суд или собрание граждан в отношении таких лиц могли ограничиваться предупреждением с установлением срока, в течение которого они должны заняться общественно-полезным трудом. Если такие лица продолжали вести паразитический образ жизни, общее собрание граждан могло вынести общественный приговор о высылке их на срок от двух до пяти лет с обязательным привлечением к трудовой деятельности по месту ссылки. Общественный приговор о высылке подлежал утверждению в исполкомах районного или городского Совета депутатов трудящихся.[789] Указ начал повсеместно претворяться в жизнь: только за 1961 год по стране было выселено около 200 тыс. человек.[790]

Практику применения данного указа рассматривал пленум Верховного Суда СССР 12 сентября 1961 года. Им было изучено более 800 материалов дел на лиц, привлеченных по указу. Среди них назывались житель Перми гражданин Печерский, который, не работая в течение 10 месяцев, жил за счет сдачи в аренду двух комнат в своем доме и, кроме того, частным путем занимавшийся ремонтом мебели; житель Ростова гражданин Бедрасов, не работавший четыре месяца и занимавшийся извлечением доходов от эксплуатации своей личной автомашины. Замечания Верховного Суда вызвало то, что народные суды, рассматривая имущественные дела о разделе земельных участков, домов, квартир и сталкиваясь с фактами получения нетрудовых доходов, не реагировали на них, не проявляли должной инициативы в вопросах привлечения таких лиц по указу от 4 мая 1961 года. По изученным 800 делам оказались выселенными 738 человек, на срок два года — 196 (26,6 %), три года — 262 (35,5 %), четыре года — 77 (10,4 %), пять лет — 203 (27,5 %). Верховным судом были установлены и серьезные нарушения в практике применения указа: в ряде судов привлеченных называли подсудимыми, обвиняемыми, предоставляли им последнее слово, несмотря на четко обозначенную в указе исключительно административную ответственность. Некоторых граждан привлекали по указу совершенно необоснованно.[791] К примеру, в Ленинграде было оформлено дело на выселение сроком два года 60-летнего инвалида второй группы с 34 годами трудового стажа.[792] В разряд «тунеядцев» зачисляли людей свободных профессий — художников, артистов, поэтов, не являвшихся членами творческих союзов. Эти люди становились жертвами морального террора, травли со стороны не только органов порядка, но и соседей по дому. К ним часто применялась высылка на жительство в отдаленные районы. Такого рода судебная расправа в 1964 году были учинена над поэтом И. Бродским.[793]

Другой кампанией, широко развернутой в 60-е годы, стала борьба с алкоголизмом и пьянством, которые являлись реальной причиной совершения большого числа правонарушений. Как свидетельствовала судебная практика, до 90 % проявлений хулиганства и 70 % умышленных убийств, изнасилований совершались в нетрезвом состоянии. Пьянство прочно вошло в повседневную бытовую жизнь многих советских граждан. К примеру, в Москве постоянно росло количество попавших в медицинские вытрезвители: в 1958 году туда было доставлено 139 843 человека, в 1959 — 171 389, в 1960 — 224 674 человека.[794] Борьбе с этим антиобщественным явлением были посвящены Указы Президиума Верховного Совета СССР от 29 января 1960 года «О мерах борьбы с самогоноварением и изготовлением других спиртных напитков домашней выработки» и от 8 мая 1961 года «Об усилении ответственности за самогоноварение и изготовление других спиртных напитков домашней выработки».[795] Велась разработка системы мер по борьбе с алкоголизмом. Предлагалось упорядочить торговлю спиртными напитками, запретить продажу водки в буфетах, столовых, в общественных местах в выходные и праздничные дни, в дни выдачи зарплаты, установить нормы продажи в одни руки и до определенного часа, повысить цены на алкогольную продукцию. Утвердить порядок, когда всех, злоупотреблявших алкогольными напитками, не взирая на занимаемую должность, увольнять с работы и направлять для исправления в отдаленные места сроком от одного до трех лет, а при повторении — пожизненно.[796] Жесткие меры по борьбе с алкоголизмом и самогоноварением пропагандировались, в первую очередь, самим Хрущевым: «Надо наказывать не только тех, кто гонит самогон, а и потребителей, которые покупают самогон, потому что, если бы не покупали самогон, его не гнали бы, их тоже как соучастников нужно судить».[797]

Однако потребление алкоголя не уменьшалось. Так, в Уфе после принятия мер по ограничению торговли водкой количество продаваемой алкогольной продукции не снизилось: если за весь 1960 год было продано 4 376 670 литров водки и ликеро-водочных изделий и 1 506 000 литров виноградных и плодово-ягодных вин, то за 9 месяцев 1961 года реализовано соответственно 3 782 200 и 1 680 000 литров.[798] По большому счету, в таком положении были заинтересованы местные власти, так как это решало многие вопросы наполнения бюджета. Продажу алкогольной продукции использовали также и для проведения конкретных общественных мероприятий. Как, например, в Тувинской АССР, где решили провести воскресник по благоустройству и озеленению города. Не надеясь на добровольный приход трудящихся, власти договорились с торгующими организациями о доставке к месту воскресника грузовика с водкой. В результате мероприятие превратилось в коллективную пьянку и драку, в которой были вырваны ранее посаженные деревья. Все закончилось прибытием усиленного наряда милиции.[799]

Реформа правоохранительной системы имела определяющее значение для формирования нового лица послесталинского общества. Прекращение массовых репрессий, уменьшение уголовного пресса, восстановление элементарных норм законности — все это было необходимо для преодоления мрачного наследия 30 — 40-х годов, замешанного на духе средневековья и инквизиторства. Поэтому не случайно, что изменения в административно-правоохранительной политике стали самыми первыми шагами нового руководства КПСС и Советского государства, предпринятыми буквально сразу же после смерти Сталина. Перенапряжение общественного организма от бесконечных и беспрецедентных беззаконий хорошо понимали новые политические лидеры страны. Их незамедлительное и бесповоротное прекращение они попытались использовать в своем внутреннем соперничестве за власть, так как имидж избавителя от репрессивного гнета виделся очень выгодным и перспективным. Первые шаги в этом направлении предпринял Берия. Осуществляя непосредственное руководство силовыми структурами, ему было удобнее всего разыграть эту политическую карту, тем самым заблокировав возможность собственного разоблачения после «многолетних трудов» на высших постах репрессивных ведомств. Указ «Об амнистии», первые реабилитационные дела явились как раз следствием его устремлений и практических шагов.

Арест Берии не мог остановить начавшихся изменений в правоохранительной системе. Их вдохновителями стали другие лидеры партии и, прежде всего, Хрущев. Его опора на партийный аппарат, эксплуатация связанных с этим номенклатурно-аппаратных возможностей, наложили отпечаток на подходы в осуществлении административной реформы. Уже до ХХ съезда КПСС органы госбезопасности, прокуратура, суды, МВД были поставлены под контроль партийных комитетов как в центре, так и в республиках, краях, областях. Решение всех вопросов правоохранительной сферы стало исключительно прерогативой партии, ее отделов административных органов. Важнейшее значение имело и восстановление прокурорского надзора за всеми составляющими правоохранительной системы, что было закреплено в «Положении о прокурорском надзоре в СССР», принятом в 1955 году.

В период 1953–1964 годов серьезно изменился кадровый состав органов суда, прокуратуры, милиции. Он стал более качественным по сравнению со сталинской эпохой. К середине 60-х годов в судах и прокуратуре преобладающее число работников имели высшую юридическую подготовку, закончив соответствующие вузы. Исключение составляли органы внутренних дел, положение которых в плане образования и квалификации оставалось недостаточно высоким, что заметно отражалось на уровне их профессиональной деятельности. На данное обстоятельство постоянно обращалось внимание руководства страны. В рассматриваемые годы существенно повысилась роль адвокатуры в юридической жизни общества. Восстановление законности и правопорядка сделали адвоката одной из центральных фигур в судебном процессе, ходе ведения следственных дел. В сталинский период с его фактическим выведением правоохранительной системы за пределы юридическо-правового поля необходимость в адвокатуре отпадала самым естественным образом. Теперь же отношение к труду адвокатов изменилось, хотя предубеждения к ним сохранялись, особенно со стороны части судебных и прокурорских работников.

Изменения в административно-правоохранительной политике происходили на основе решения вопроса о снижении объемов и длительности сроков уголовного наказания, замене его в отдельных случаях на административные меры, не связанные с лишением свободы. Вокруг этого разворачивалась жесткая борьба, отражавшая политические взгляды различных общественных сил. В конечном счете, речь шла об устранении тотального пресса уголовного преследования вообще, что имело не меньшую значимость, чем реабилитационные процессы по политическим и контрреволюционным делам, так как затрагивало значительные слои населения. Сопротивление курсу либерализации уголовной политики было высоко и его утверждение происходило далеко не единодушно. Оппозицию составляли работники правоохранительных органов, не принимавшие новых веяний подобного рода, а также часть общества, требовавшая продолжения хорошо знакомой и привычной карательной практики, рассматривая ее как одно из высших проявлений социальной справедливости. Такое положение объяснялось функционированием сконструированной в сталинскую эпоху системы общественного восприятия предлагаемых и навязываемых установок. В ней генетически было заложено сталинское отношение к механизмам воздействия на все стороны общественной жизни, основанной на гипертрофированной вере в эффективность исключительно силовых методов. Такая же идеология преобладала, естественно, у руководящего звена правоохранительных органов, которые как юридические работники сформировались в эпоху господства сталинских воззрений, а потому несли на себе все ее «родимые пятна».

Победа курса на либерализацию административно-уголовной политики закреплялась в новом законодательстве, принятие которого затягивалось вплоть до конца 50-х годов. В декабре 1958 года утверждаются «Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик» и «Основы уголовного судопроизводства Союза ССР». На их основе была проведена кодификационная работа во всех союзных республиках. Это коренным образом изменило лицо советского общества, избавило его от наиболее мрачных тонов, придало ему относительно цивилизованный вид. Дальнейшее развитие административно-правоохранительной политики в первой половине 60-х годов происходило в рамках новых принципиальных идей, ориентированных на построение коммунизма, на формирование общенародного государства. Реализация этих высоких целей виделась в постепенной передаче функций государства общественным организациям, общественности, в широком привлечении народных масс к управлению государственными делами. Применительно к правоохранительной сфере это означало выдвижение курса на вовлечение трудящихся в борьбу с преступностью, к охране порядка. В обществе стали культивироваться различные формы такой работы — народные дружины, товарищеские суды, общественные защитники и помощники следователей. Им придавалось серьезное значение как органам, действовавшим параллельно с правоохранительными и принимавшими на себя часть их функций. В этом наглядно проявилась идеализация процессов широкого вовлечения трудящихся к управлению государством, что отражало отрыв господствовавших тогда представлений от существовавших реалий. Энтузиазм здесь во многом преобладал над трезвым расчетом и учетом целого ряда жизненных обстоятельств. Значительное расширение круга «борцов» с преступностью на деле не решило проблем ее роста. Преступность трансформировалась в сторону увеличения экономических преступлений: хищений социалистической и общественной собственности, спекуляции и т. п. Противостояние этому сводилось к развертыванию различных кампаний с акцентом на сугубо организационные меры. Такой подход отвечал пониманию самой сути советского общества, в котором, как считалось, отсутствовали базисные причины совершения преступлений, природа которых объяснялась пережитками прошлого и влиянием буржуазной идеологии.

Утверждение новых принципов в административно-правоохранительной политике, оформленных новым законодательством, определяло общественно-правовое развитие советского общества долгие годы, вплоть до конца 80-х годов. В этом переходе от сталинской эпохи видится одна из основных заслуг руководства КПСС и, прежде всего, Н. С. Хрущева.


Раздел 7 АДМИНИСТРАТИВНО-ПРАВООХРАНИТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА | Хрущевская «Оттепель» 1953-1964 гг | Раздел 8 СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ