home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 17

Джорджтаун

Черный «сабербан» спустя пятнадцать минут остановился у большого городского дома федерального стиля на Эн-стрит. Сара поднялась по закругленным ступеням из красного кирпича, дверь перед ней неожиданно открылась, и в затененном проходе появилась фигура. На человеке были негнущиеся брюки хаки и вельветовый блейзер с кожаными заплатами на локтях. Взгляд был странным, клинически отсутствующим, напомнив Саре консультанта, утешавшего ее после смерти Бена.

– Я Картер, – произнес он так, словно эта мысль неожиданно пришла ему в голову. Он не сказал, это его имя или фамилия, лишь то, что оно настоящее. – Я больше не изобретаю чудных имен. Я теперь работаю в штаб-квартире.

Он улыбнулся. Это была эрзац-улыбка, как и его эрзац-рукопожатие. Он пригласил ее войти, и снова возникло впечатление, что это пришло ему в голову вдруг.

– А вы Сара, – сообщил он, сопровождая ее по широкому центральному коридору. – Сара Бэнкрофт, куратор хорошо известной Коллекции Филлипса. Сара Бэнкрофт, которая мужественно предложила нам свои услуги после одиннадцатого сентября, но от них отказались. Как поживает ваш отец?

Этот неожиданный поворот разговора застал ее врасплох.

– Вы знаете моего отца?

– Собственно, никогда с ним не встречался. Он работает в «Сити-банке», да?

– Вы прекрасно знаете, на кого он работает. Почему вы спрашиваете про моего отца?

– Где он сейчас? В Лондоне? Брюсселе? Гонконге?

– В Париже, – сказала она. – Это его последний пост. В будущем году он выходит в отставку.

– И вернется домой?

Она отрицательно покачала головой:

– Он останется в Париже. Со своей новой женой. Мои родители развелись два года назад. Мой отец сразу снова женился. Он человек, живущий по принципу «время – деньги».

– А ваша мать? Где она?

– На Манхэттене.

– Часто видится с вашим отцом?

– По праздникам. На свадьбах. На каком-нибудь случайном ленче, когда он в городе. Мои родители плохо расстались. Каждый держал свою сторону, включая детей. Почему вы задаете мне все эти вопросы? Чего вы хотите от…

– Вы в это верите? – спросил он, прервав ее.

– Верю во что?

– В то, чтобы стоять на определенной стороне.

– Я полагаю, это зависит от обстоятельств. Эти расспросы что, входят в тест? Я считала, что провалилась на ваших тестах.

– Провалились, – сказал Картер. – С развевающимися знаменами.

Они вошли в гостиную. Она была обставлена с казенной элегантностью, характерной для гостиничных номеров-люкс.

Картер помог ей с верхней одеждой и предложил сесть.

– Так почему я снова здесь?

– Мир переменчив, Сара. Все меняется. А теперь скажите мне вот что. При каких обстоятельствах вы считаете правильным принять ту или иную сторону?

– Я много об этом думала.

– Наверняка, – сказал Картер, и Сара вторично увидела своего консультанта-утешителя, сидевшего на крытом цветастой материей кресле, балансируя керамической кружкой на колене и уныло убеждая ее поехать в такие места, куда ей вовсе не хотелось ехать. – Да ну же, Сара, – говорил тем временем Картер. – Дайте мне всего один пример, когда, вы считаете, надо сделать выбор.

– Я верю, что существует правое дело и неправое, – сказала она, слегка приподняв подбородок. – Наверное, поэтому я и провалилась на ваших тестах. Ваш мир затянут серыми тенями. А я склонна к тому, чтоб было чуть больше черного и белого.

– Вам это говорил отец?

Нет, подумала она, это Бен винил ее.

– К чему все это? – спросила она. – И почему я здесь?

Но Картер все еще мысленно прокручивал скрытый смысл ее последнего ответа.

– А как насчет террористов? – спросил он, и Саре снова показалось, что эта мысль только что возникла в его голове. – Вот что меня интересует. Какое место они занимают в мире Сары Бэнкрофт, где есть правое дело и неправое? Являются ли они злом или действуют законно? Являемся ли мы их невинными жертвами или сами навлекли на себя эту беду? Должны ли мы сидеть спокойно и принимать удары или же имеем право противостоять им со всей силой и гневом, какие способны мобилизовать?

– Я помощник куратора Коллекции Филлипса, – сказала она. – Вы действительно хотите, чтобы я записала на диск свое выступление о нравственности контртерроризма?

– В таком случае давайте сузим нацеленность нашего вопроса. Я всегда нахожу это полезным. Возьмем, например, того человека, который вел самолет Бена и направил его во Всемирный торговый центр. – Картер сделал паузу. – Напомните мне, Сара, в каком самолете был Бен?

– Вы знаете, в каком он летел самолете, – сказала она. – Он был в самолете «Юнайтед», рейс номер сто семьдесят пять.

– Который пилотировал…

– Марван аль-Шеххи.

– Предположим на минуту, что Марван аль-Шеххи каким-то образом сумел выжить. Я знаю, Сара, это глупо, но подыграй мне дискуссии ради. Предположим, он сумел добраться до Афганистана, или Пакистана, или какого-либо другого прибежища террористов. Предположим, мы бы знали, где он находится. Отправили бы мы ФБР с ордером на его арест или нам следовало бы расправиться с ним более эффективными мерами? С помощью мужчин в черном? Спецподразделения? Ракеты «Хеллфайр», выпущенной с беспилотного самолета?

– Мне кажется, вы знаете, как я поступила бы с ним.

– А что, если я хотел бы услышать это из ваших уст, прежде чем мы пойдем дальше?

– Террористы объявили нам войну, – сказала она. – Они нападали на наши города, убивали наших граждан и пытались уничтожить само существование нашего правительства.

– Так как следовало с ними поступить?

– Расправиться с ними наотмашь.

– Каким образом?

– Мужчины в черном. Спецподразделения. Ракета «Хеллфайр», выпущенная с беспилотного самолета.

– А как быть с человеком, который дает им деньги? Он тоже виновен? И если да, то в какой мере?

– Я полагаю, это зависит от того, знает ли он, как будут использованы его деньги.

– А если он чертовски хорошо это знал?

– В таком случае он виноват не меньше того, кто всадил самолет в здание.

– Вы бы смогли – считали бы это оправданным – участвовать в операции против такого человека?

– Я предлагала вам помощь пять лет назад, – сварливо произнесла она. – Вы сказали мне, что я недостаточно подготовлена. Вы сказали, что я не гожусь для такого рода работы. А теперь вы хотите, чтобы я вам помогла?

Картера, казалось, ничуть не сдвинули с его позиции возражения Сары. А она вдруг стала сочувствовать его жене.

– Вы предложили нам помощь, а мы несправедливо отнеслись к вам. Боюсь, в этом мы особые мастаки. Полагаю, я мог бы и дальше перечислять, в чем мы были не правы. Пожалуй, я мог бы попытаться смягчить ваши чувства неискренними извинениями, но честно говоря, мисс Бэнкрофт, на это нет времени. – В голосе его появилось нетерпение, чего раньше не было. – Итак, я полагаю, что мне сейчас нужен прямой ответ. Вы все еще считаете, что готовы помочь нам? Хотите ли вы сражаться с террористами или предпочтете продолжать свою прежнюю жизнь и надеяться, что ничего подобного больше не случится?

– Сражаться? – переспросила она. – Уверена, что вы можете найти для этого более подходящих людей, чем я.

– Есть разные способы сражаться с ними, Сара.

Она медлила с ответом. Во внезапно наступившей тишине Картер принялся рассматривать свои руки. Он не был из тех, кто дважды задает вопрос. В этом отношении он был очень похож на ее отца.

– Да, – сказала она наконец. – Я хотела бы.

– А что, если придется работать с другой разведкой, не с ЦРУ? – спросил он так, словно обсуждал абстрактную теорию. – С разведкой, которая тесно сотрудничает с нами в борьбе против исламских террористов?

– И кто же это может быть?

Картер отлично умел уходить от вопросов. И сейчас он снова это доказал.

– Есть человек, с которым я хотел бы вас познакомить. Это серьезный человек. Пожалуй, не слишком обходительный. Он задаст вам несколько вопросов. Собственно, он посадит вас на просвет часа на два-три. Вопросы будут порой довольно личного характера. Если ему понравится то, что он увидит, он попросит вас помочь нам в очень важном начинании. Начинание это не без риска, но имеет решающее значение для безопасности Соединенных Штатов и управление полностью его поддерживает. Если вас это интересует, оставайтесь. Если нет, выходите за дверь, а мы сделаем вид, что вы зашли сюда по ошибке.

Сара так и не поняла, как Картер вызвал его или откуда он появился. Он был невысокий, стройный, с коротко остриженными волосами и седыми висками. Таких зеленых глаз Сара никогда не видела. Его рукопожатие, как и у Картера, было мимолетным, но чутким, как у врача. Он свободно говорил по-английски, но с сильным акцентом. Если у него и было имя, то пока что оно не обнаружилось.

Они сели за длинный стол в столовой – Картер и его безымянный коллега по одну сторону, а Сара, подобно подозреваемой на допросе, по другую. У коллеги было теперь ее дело из ЦРУ. Он стал медленно переворачивать страницы, словно видел все впервые, в чем она сомневалась. Его первый вопрос прозвучал как мягкое порицание.

– Вы писали докторскую диссертацию в Гарварде по немецким импрессионистам.

Странное начало. Сару так и подмывало спросить, почему его заинтересовала тема ее диссертации, но вместо этого она лишь кивнула и сказала:

– Да, правильно.

– В ваших исследованиях когда-либо встречался человек по имени Виктор Франкель?

– Он был учеником Макса Бекманна, – сказала она. – Франкель сейчас мало известен, но в свое время считался чрезвычайно влиятельным и высоко оценивался современниками. В тысяча девятьсот тридцать шестом году нацисты объявили его работу дегенеративной, и ему запретили писать. К несчастью, он надумал остаться в Германии. А когда решил уехать, было уже слишком поздно. В сорок втором году он был депортирован в Аушвиц вместе с женой и дочерью Иреной. Выжила только Ирена. После войны она уехала в Израиль и в пятидесятые – шестидесятые годы стала одной из самых влиятельных художниц. По-моему, она умерла несколько лет назад.

– Правильно, – сказал коллега Картера, продолжая смотреть в дело Сары.

– Почему вас заинтересовало, знала ли я о Викторе Франкеле?

– Потому что это был мой дед.

– Вы сын Ирены?

– Да. Ирена – моя мать.

Она бросила взгляд на Картера – тот смотрел на свои руки.

– По-моему, я знаю, кто затевает это ваше начинание. – И она посмотрела на человека с седыми висками и зелеными глазами. – Вы израильтянин.

– Виновен согласно обвинению. Продолжим, Сара, или вы теперь хотите, чтобы я ушел?

Она помедлила, потом кивнула.

– Вы скажете мне свое имя или имена запрещены?

Он назвался одним из своих имен. Оно показалось ей смутно знакомым. И тут она вспомнила, где видела прежде это имя. Израильский агент, который был причастен к взрыву бомбы на Лионском вокзале в Париже.

– Вы тот, кто…

– Да. Я тот.

Он снова опустил глаза на раскрытое дело и перевернул страницу.

– Но вернемся к вам, хорошо? Нам надо пройти большой путь, а времени мало.


Он начал медленно – так альпинист неторопливо преодолевает предгорье, сохраняя силы для непредвиденных трудностей впереди. Вопросы его были кратки, эффективны и методично заданы, словно он читал их по заранее подготовленному списку. Первый час он посвятил ее семье. Ее отец – честолюбивый ответственный сотрудник «Сити-банка», не имевший времени для детей и располагавший временем для других женщин. Ее мать, чья жизнь рассыпалась после развода, жила теперь затворницей в своей классической восьмикомнатной квартире на Манхэттене, на Пятой авеню. Ее старшая сестра, про которую Сара сказала, что «ей достался весь ум и вся красота». Ее младший брат, который рано выключился из жизни и, к великому разочарованию отца, работает теперь за гроши где-то в Колорадо, сдавая в аренду лыжи.

Второй час был целиком посвящен ее дорогостоящему обучению в Европе. Американская начальная школа в Сент-Джонс-Вуде. Международная средняя школа в Париже, где она научилась говорить по-французски и попала в беду. Школа-интернат для девушек под Женевой, куда ее запер отец, чтобы она «разобралась в себе». Именно в Швейцарии, добровольно поведала Сара, она почувствовала страстное увлечение искусством. Каждый из ее ответов сопровождался скрипом его пера. Сначала она решила, что он стенографирует ее ответы или записывает их своего рода иероглифами. Потом она поняла, что он просто пишет на иврите. То, что писал он справа налево – и равно быстро обеими руками, – укрепило в ней убеждение, что она прошла в Зазеркалье.

Порой казалось, что у него сколько угодно времени, а потом он вдруг смотрел на свои часы и хмурился, словно прикидывая, сколько они еще могут пройти, прежде чем устроятся на ночь. Время от времени он переходил на другие языки. По-французски он говорил вполне прилично. По-итальянски – без ошибок, но с легким акцентом, выдававшим то, что это не его родной язык. Обратившись к ней по-немецки, он изменился. Спина выпрямилась. Суровое лицо стало жестче. Она отвечала ему на том языке, на каком был задан вопрос, однако ее слова неизменно записывались в желтом казенном блокноте на иврите. По большей части он не оспаривал того, что она говорила, хотя любые противоречия – реальные или воображаемые – выяснялись с прокурорским рвением.

– Это страстное увлечение живописью, – сказал он. – С чего, по-вашему, оно появилось? Почему именно им? Почему не литературой или музыкой? Почему не фильмами или театром?

– Живопись стала для меня спасением. Прибежищем.

– От чего?

– От реальной жизни.

– Вы были богатой девушкой, учились в лучших школах Европы. Что же вас не устраивало в жизни? – В середине обвинительной фразы он перешел с английского на немецкий. – От чего вы бежали?

– Вот вы и рассудите, – ответила она на том же языке.

– Конечно.

– Можем мы говорить на английском?

– Если вам так удобно.

– Картины… перемещают вас. Это другие места, другая жизнь. Мгновение, запечатленное и существующее на полотне и нигде больше.

– И вам нравится жить в этих местах.

Это было замечание, а не вопрос. Но она в ответ кивнула.

– Вам нравится вести другую жизнь? Становиться другим человеком? Нравится гулять по пшеничным полям Винсента и садам в цветах Монэ?

– И даже по ночным кошмарам Франкеля.

Он впервые положил ручку.

– Поэтому вы подали заявление о приеме на работу в управление? Потому что хотели вести другую жизнь? Хотели стать другим человеком?

– Нет, я это сделала потому, что хотела служить моей стране.

Он неодобрительно насупился, словно ее ответ показался ему наивным, а потом бросил взгляд на свои часы. Время было его противником.

– Вы встречались с арабами, когда жили в Европе?

– Конечно.

– С парнями? С девушками?

– Со всеми.

– С арабами какого рода?

– С арабами о двух ногах. С арабами из арабских стран.

– Не валяйте дурака, Сара.

– С ливанцами. Палестинцами. Иорданцами. Египтянами.

– А как насчет саудовцев? Вы никогда не учились вместе с саудовцами?

– В Швейцарии в моей школе была пара саудовских девушек.

– Они были богатые, эти саудовские девушки?

– Они все были богатые.

– Вы дружили с ними?

– С ними трудно было познакомиться. Они держались на расстоянии. Общались только между собой.

– А как насчет арабских парней?

– Что насчет арабских парней?

– С кем-нибудь из них вы когда-либо дружили?

– Полагаю, что да.

– Встречались ли с кем-либо из них? Спали ли с кем-либо?

– Нет.

– Почему нет?

– Наверное, потому, что арабские мужчины мне не по вкусу.

– А были у вас приятели французы?

– Пара французов была.

– А англичане?

– Безусловно.

– Но ни одного араба?

– Ни одного араба.

– Вы что, предубеждены против арабов?

– Не смешите меня.

– Значит, вы могли бы встречаться с арабом. Просто этого не было.

– Я надеюсь, вы не намерены просить меня служить приманкой в некоем медовом капкане, потому что…

– Не говорите глупостей.

– В таком случае почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому что я хочу знать, будете ли вы чувствовать себя уютно в светских и профессиональных встречах с арабами.

– Ответ – да.

– При виде араба вы автоматически не видите в нем террориста?

– Нет.

– Вы в этом уверены, Сара?

– Я полагаю, это зависит от того, какого рода араба вы имеете в виду.

Он снова взглянул на часы.

– Уже поздно, – сказал он задумчиво. – Я уверен, бедная Сара проголодалась. – Он провел толстую красную линию по своей странице, испещренной иероглифами. – Давайте закажем чего-нибудь поесть, а? Сара лучше будет себя чувствовать, когда поест.


Они заказали кебабы из «Обедов на дом» в центре Джорджтауна. Пища поступила через двадцать минут – ее привез все тот же «сабербан». Габриэль воспринял ее появление как сигнал к началу ночной сессии. Следующие девяносто минут он посвятил ее образованию и знанию истории искусства. Его вопросы сыпались с такой быстротой, что она едва успевала есть. А его еда стояла нетронутой рядом с желтым блокнотом. «Он аскет, – подумала она. – Его не волнует еда. Он живет в голой комнате и существует на черством хлебе и нескольких каплях воды в день». Вскоре после полуночи он отнес свою тарелку на кухню и поставил на стол. Вернувшись в столовую, он постоял за своим стулом, зажав рукой подбородок и слегка наклонив вбок голову. В свете люстры глаза его стали изумрудными, и они безостановочно, словно прожектора, впивались в нее. «Он уже видит кульминацию, – подумала она. – Готовится к последнему броску».

– Из вашего дела я вижу, что вы не замужем.

– Верно.

– В данный момент у вас кто-то есть?

– Нет.

– Вы с кем-нибудь спите?

Она взглянула на Картера, который печально посмотрел на нее, как бы говоря: «Я же говорил вам, что вопросы могут носить личный характер».

– Нет, я ни с кем не сплю.

– Почему?

– Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

То, как вдруг помрачнело его лицо, и то, как заерзал на стуле Картер, дало ей понять, что она вступила в запретную зону.

– Извините, – сказала она. – Я не знала…

– Это из-за Бена, как я понимаю? В Бене причина того, что вы ни с кем не связаны?

– Да, это из-за Бена. Конечно, из-за Бена.

– Расскажите мне о нем.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – тихо сказала она. – Вам не надо знать о Бене. Бен – он мой. Бен не входит в наш уговор.

– Как долго вы с ним встречались?

– Я же сказала вам…

– Как долго вы общались с ним, Сара? Это важно, иначе я не стал бы спрашивать.

– Около девяти месяцев.

– А потом все кончилось?

– Да, кончилось.

– Вы положили этому конец, ведь так?

– Да.

– Бен был влюблен в вас. Бен хотел на вас жениться.

– Да.

– Но вы таких чувств не испытывали. Вы не были заинтересованы в браке. Может быть, вы не были заинтересованы в Бене?

– Он был мне очень дорог…

– Но?..

– Но я не была в него влюблена.

– Расскажите мне о его смерти.

– Вы это несерьезно.

– Вполне серьезно.

– Я не говорю о его смерти. Я никогда не говорю о смерти Бена. К тому же вам известно, как Бен умер. Он умер в девять ноль три утра по восточному времени на экране телевизора. Все в мире смотрели, как умирал Бен. А вы смотрели?

– Некоторые пассажиры рейса сто семьдесят пять сумели позвонить по телефону.

– Верно.

– Бен был в их числе?

– Да.

– Он позвонил отцу?

– Нет.

– Он позвонил матери?

– Нет.

– Своему брату? Сестре?

– Нет.

– Кому же он позвонил, Сара?

Глаза ее наполнились слезами.

– Он позвонил мне, сукин вы сын.

– И что он вам сказал?

– Он сказал, что самолет был захвачен. Он сказал, что они убили обслуживающий персонал. Он сказал, что самолет отчаянно мотает. Он сказал, что любит меня и что извиняется за случившееся. Он был на пороге смерти и извинялся. А потом связь пропала.

– Как вы повели себя?

– Я включила телевизор и увидела дым, валивший из Северной башни Всемирного торгового центра. Это было через несколько минут после того, как в нее врезался рейс одиннадцать. Никто тогда еще по-настоящему не понимал, что произошло. Я позвонила в Федеральное управление авиации и сообщила им о звонке Бена. Я позвонила в ФБР. Я позвонила в бостонскую полицию. Я чувствовала себя такой чертовски беспомощной.

– А потом?

– Я смотрела телевизор. Ждала, что снова зазвонит телефон. Но он так и не позвонил. В девять часов три минуты утра восточного времени второй самолет врезался во Всемирный торговый центр. Южная башня горела. Горел Бен.

Одна-единственная слезинка покатилась по ее щеке. Она смахнула ее и гневно посмотрела на него:

– Вы удовлетворены?

Он молчал.

– Теперь мой черед задать вам вопрос, и отвечайте на него правдиво, иначе я ухожу.

– Можете спрашивать меня о чем угодно, Сара.

– Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим, чтобы вы оставили свою работу в Коллекции Филлипса и стали работать на «Джихад инкорпорейтед». Вас это все еще интересует?


Картеру оставалось лишь положить перед ней договор. Картеру с его пуританской праведностью и вельветовым блейзером. Картеру с его манерами лечащего врача и американским акцентом. Габриэль выскользнул из дома словно ночной вор и перешел через улицу к побитому «вольво» Картера. Он знал, каким будет ответ Сары. Она уже дала ему этот ответ. «Южная башня горела, – сказала она. – Бен горел». Поэтому Габриэля не обеспокоило пугающее выражение ее лица, когда она двадцать минут спустя твердым шагом вышла из дома и спустилась по ступеням к ожидавшему ее «сабербану». Не встревожил его и вид Картера, когда тот пять минут спустя неторопливо пересек улицу с таким мрачным видом, словно шел к гробу, который собирался нести. Он сел за руль и включил мотор.

– На базе «Эндрюс» у нас стоит самолет, чтобы отправить вас в Израиль, – сказал он. – По дороге нам надо будет сделать остановку. Один человек хочет поговорить, прежде чем вы улетите.


Глава 16 Маклин, Виргиния | Посланник | * * *