home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



10

Песня кончилась. Огни лампы притушены. Чармиан в роли Оберона начинает свой последний монолог. С магнитофонной ленты звучит музыка Мендельсона — жалкие размеры Брукфордского театра не позволили поместить оркестр — музыка льется через затемненный зрительный зал, пробуждая в Эмме, которая сидит в суфлерской будке, воспоминания о волшебной летней ночи.

Каждый эльф и крошка-фея.

Легче птичек всюду рея… [12]

«Сон в летнюю ночь» шел уже целую неделю. «Маргаритки на лужайке» потерпели полный финансовый крах, пришлось срочно ставить Шекспира, что, хотя и ложилось на всех двойной нагрузкой, обеспечивало грант Совета по искусствам и полный зрительный зал, который в основном заполняли школьники и студенты.

Эмма больше не работала на помрежа Коллинза. У него появилась новая девица, только что окончившая драматическую школу, — влюбленная в театр, крепкая и, по-видимому, невосприимчивая к хамству Коллинза. Сейчас она была на сцене — эльф в серой бархатной тунике, с серебряными, словно тончайшая паутина, крылышками — грандиозная постановка «Сна» потребовала участия не только всех актеров труппы, но и всех служащих театра.

Оттого Томми Чилдерс и позвал Эмму вернуться в театр и помочь, в чем сможет. В последние две недели она чем только ни занималась: помогала подбирать костюмы, оформлять сцену, отпечатывала роли, то и дело бегала за сандвичами и сигаретами и все время готовила чай.

Сегодня ее посадили в суфлерскую будку, и весь вечер она провела в жутком напряжении. Глаза ее были прикованы к тексту, она боялась потерять нужное место, пропустить реплику, подвести кого-то. Но теперь, когда пьеса подошла к финалу — а Эмма знала его наизусть, — она позволила себе немного расслабиться и с удовольствием смотрела на сцену.

Чармиан в венке из изумрудно-зеленых листьев, в серебристом плаще и серебристом трико, плотно облегающем длинные, стройные ноги. Зрительный зал, затаив дыхание, словно зачарованный, внимает волшебной песне:

До зари по всем углам

Разлетитесь здесь и там.

В добавление к узким боковым проходам по обе стороны сцены Томми Чилдерс построил пандус, который вел со сцены и по центральному проходу между рядами партера. Сейчас, взявшись за руки, Оберон и Титания в сопровождении эльфов и фей в полной тишине сбегают по пандусу с освещенной сцены в темноту, и их легкие одеяния парят в воздухе точно крылья; они бегут до конца пандуса и исчезают в дверях, выходящих в фойе, с такой быстротой, что кажется — они бесшумно, без следа растворились в воздухе.

На сцене, в луче света, остается Сара Разерфорд — она играет лопоухого мальчишку Пака.

Коль я не смог вас позабавить,

Легко вам будет все исправить:

Представьте, будто вы заснули

И перед вами сны мелькнули…

В руках у нее свирель. Когда она доходит до слов: «Спокойной всем вам ночи», она начинает играть мелодию из Мендельсона. И затем, ликующе:

Давайте руку мне на том.

Коль мы расстанемся друзьями,

В долгу не буду перед вами.

Гаснет последний лучик, опускается занавес. Зрительный зал разразился аплодисментами.

Конец. Эмма с облегчением вздыхает: все прошло хорошо, никаких срывов, она закрывает текст и откидывается на спинку стула. Актеры выходят на сцену кланяться. Молодой актер, который играет ткача Основу, проходя мимо нее, наклоняется и шепчет:

— Томми просил передать — вас ждет какой-то мужчина. Он сначала сидел в Зеленой комнате, наверно, с полчаса, но Томми пригласил его в свой кабинет. Решил, что там вам будет удобнее. Вам надо пойти и посмотреть, в чем там дело.

— Ждет меня? Но кто же?

Но Основа уже вышел на сцену. Занавес поднялся. Новый взрыв аплодисментов, улыбки, поклоны, реверансы…

Первое, что пришло Эмме в голову, — это Кристо. Но если он, то почему не сказал? Эмма спустилась по ступеням, прошла по деревянному помосту, поднялась еще по одной лестнице и вышла на лестничную площадку. Первой по коридору стояла открытой настежь дверь в Зеленую комнату; внутри виднелся продавленный бархатный диван, на стенах старые театральные афиши. Дальше — кабинет Томми Чилдерса. Дверь в него была закрыта.

Позади нее стихли аплодисменты, но занавес снова пополз вверх и снова раздались аплодисменты.

Она открыла дверь. Кабинетик был маленький, чуть больше стенного шкафа, места хватало только для письменного стола, двух кресел и ящика с картотекой. Он сидел в кресле Томми, за столом, заваленным пьесами, письмами, программками, листками с какими-то заметками.

На стене за его спиной были приколоты кнопками сцены из спектаклей. Кто-то принес ему чашку чая, но он к нему не притронулся. Он был в жемчужно-серых брюках, вельветовом красновато-коричневом пиджаке, синей рубашке; желтый галстук он немного ослабил, так что видна была верхняя пуговка рубашки. Еще больше загоревший, чем обычно, он выглядел лет на десять моложе и невероятно привлекательно.

Груда окурков от длинных американских сигарет в пепельнице свидетельствовала о том, как долго он ждал Эмму. Он сидел, уперев локоть в стол, подбородок покоился на большом пальце. Когда Эмма вошла, он повернул к ней голову. Глаза его за сигаретным дымком были темными и непроницаемыми.

— Что ты там делала? — спросил он с легким раздражением.

И Эмма, которая была так потрясена его появлением, что чуть было дар речи не потеряла, машинально ответила:

— Подсказывала.

— Ну хорошо, входи же и закрой дверь.

Она вошла и закрыла дверь. Теперь аплодисментов не было слышно. Зато глухо стучало сердце — то ли от пережитого шока, то ли от радости, то ли еще от чего-то. Наконец она слабым голосом проговорила:

— Я думала, ты в Америке.

— Утром еще был и сегодня прилетел в Лондон. Вчера… полагаю, это было вчера, хотя все эти международные линии, числа и перевод часов чудовищно усложняют жизнь… я был в Мексике. Да, вчера. В Акапулько.

Эмма взялась за спинку стула и осторожно опустилась на него, покуда у нее не подкосились ноги.

— В Акапулько?

— А ты знаешь, аэропланы, которые летают в Акапулько, все окрашены в разные цвета. И когда летишь на юг, все стюардессы в такой мини-униформе, будто заодно дают сеанс стриптиза. Очаровательно! — Он внимательно смотрел на Эмму. — Что-то в тебе изменилось, Эмма. Ага! Ты подстригла волосы. Хорошая идея! Ну-ка повернись, покажи затылок. — Она осторожно повернула голову, косясь на него краем глаза. — Гораздо лучше. Я и не знал, что у тебя такая хорошая форма головы. Хочешь сигарету?

Он щелкнул по пачке, подвигая ее к Эмме. Она взяла сигарету, и он наклонился, чтобы дать ей прикурить, заслоняя пламя своими прекрасными, такими знакомыми руками. Задув спичку, как бы между прочим сказал:

— Столько писем перелетело через Атлантику. От тебя не было ни одного. — В его голосе звучал укор.

— Не было. Я знаю.

— Это трудно понять. Не то чтобы я возмущался — хотя, должен сказать, может быть, первый раз в жизни я написал тебе, сам написал, и мне было бы приятно получить ответ. С Мелиссой другое дело. Она хотела, чтобы ты приехала в Штаты и пожила с нами, хотя бы недолго. Раньше ты бы это приветствовала. Что случилось?

— Не знаю… Думаю, я… была очень разочарована… ты не вернулся домой. Ты женился, я долго не могла с этим смириться. А потом, когда смирилась… было уже поздно отвечать на твои письма. И с каждым днем это становилось все невозможнее. Я и не знала, что если ты сделал что-то не так, ты уже этого не переделаешь, и со временем изменить что-то становится все труднее и труднее, хотя ты уже вовсе этим не гордишься…

Бен ничего на это не ответил. Продолжал курить и смотреть на нее.

— Ты сказал, что получил много писем. От кого же?

— Ну, конечно, от Маркуса. Деловые. Затем от Роберта Морроу, я бы сказал, довольно сухое, сдержанное сообщение о том, что он ездил в Брукфорд посмотреть какой-то спектакль или что-то там и побывал у тебя и Кристофера. Я только не понял, то ли он поехал специально, чтобы посмотреть спектакль, то ли — чтобы увидеть тебя.

— Да. И…

— Ну и когда мы узнали, что ты жива и чем-то занята, и не имеешь ни малейшего намерения нас навестить, мы с Мелиссой сели в цветной самолет и улетели в Мексику. Мы там останавливались у совершенно сумасшедшей старухи, бывшей кинозвезды, у нее дом полон попугаев. Потом, вчера, прилетели обратно в Куинстаун, где меня, оказывается, ожидало еще одно письмо.

— От Роберта?

— Нет. От Кристофера.

Эмма ушам своим не поверила.

— От Кристофера?

— Как видно, он очень талантливый парень. Лондонская постановка, и так скоро, у него еще и опыта никакого нет. Впрочем, я всегда знал, что он что-нибудь эдакое совершит. Либо прославится, либо сядет в тюрьму…

Но Эмма никак не отреагировала на это провокационное высказывание. Она повторила:

— Ты имеешь в виду Кристофера? Он тебе написал?

— Тебе не кажется, что ты произнесла это несколько оскорбительным тоном?

— Почему же он написал?

— Быть может, потому, что почувствовал некоторую ответственность.

— Но… — в голове у нее мелькнула совершенно невероятная мысль — такая восхитительная, что с ней следовало покончить немедленно, если это ей просто почудилось. — Но ты же не из-за этого письма приехал? Ты приехал домой рисовать? Вернешься в Порткеррис и опять начнешь рисовать?

— Ну в общем-то, да, в ближайшем будущем. Мексика вдохновляет. У них там удивительный алый цвет — и на домах, и в их картинах, в их одежде.

— Может быть, тебе уже надоели Куинстаун и Америка? — настаивала Эмма. — Больше двух месяцев ты нигде не выдерживал. И конечно же, тебе надо увидеться с Маркусом. И пора начать думать о новой выставке.

Он непонимающе смотрел на нее.

— Зачем столько пояснений?

— Ну должна же быть какая-то причина твоего приезда.

— Я ведь тебе сказал — приехал повидать тебя.

Эмма наклонилась и загасила сигарету. Крепко сплетя пальцы, она зажала руки в коленях. У Бена был обиженный вид — он неправильно истолковал ее молчание.

— Мне кажется, Эмма, ты не вполне поняла ситуацию. Мы только что прилетели из Мексики, я прочитал письмо Кристофера, поцеловал Мелиссу и опять в самолет. У меня даже не было времени поменять рубашку. Потом двенадцать часов умирал от скуки в «боинге», с перерывами на совершенно несъедобные трапезы. Неужели ты думаешь, что я вынес такие муки только для того, чтобы поговорить с Маркусом Бернстайном об еще одной выставке?

— Но, Бен…

Однако он разошелся не на шутку и не хотел, чтобы его прерывали.

— И, прилетев в Лондон, я не поехал в «Кларидж», где Мелисса заботливо забронировала мне номер. Не погрузился в ванну, не выпил виски и не поел наконец по-человечески. Нет, я сел в самое медленное по эту сторону Атлантики такси и поехал в Брукфорд, под проливным дождем («Брукфорд» он произнес так, будто это было что-то тошнотворное), где, после бесконечных плутаний, наконец-то обнаружил этот театр. Такси в данный момент стоит у театра, и счетчик отстукивает невообразимую сумму. Если ты мне не веришь, выйди посмотри.

— Я верю тебе, — поспешно сказала Эмма.

— А ты, когда наконец соизволила явиться, только и говоришь что о Маркусе Бернстайне и о какой-то гипотетической выставке. Знаешь что? Ты неблагодарная девчонка. Типичный образчик современного поколения. Ты не заслуживаешь, чтобы у тебя был отец.

— Но я всегда была одна! Сколько лет я была одна! В Швейцарии, во Флоренции, в Париже. Ты ни разу не приехал ко мне.

— Тогда я и не был тебе нужен, — уверенно сказал Бен. — К тому же, я знал, чем ты занята и кто с тобой. Я впервые почувствовал беспокойство, какую-то тревогу за тебя, когда читал письмо Кристофера. Наверно, потому, что кто-кто, а Кристофер никогда не написал бы мне, если бы не тревожился сам. Почему ты не сказала мне, что встретилась с ним в Париже?

— Я думала, ты этому не очень-то обрадуешься.

— Это зависит от того, какой он теперь. Он изменился? Уже не похож на того мальчишку, который жил с нами в Порткеррисе?

— Внешне такой же… только стал высокий… он уже взрослый мужчина. Целеустремленный, амбициозный и, может быть, немного эгоистичный. И очень обаятельный. — У Эммы как гора с плеч свалилась: она говорит с Беном о Кристофере! Она улыбнулась и добавила: — И я его обожаю.

Бен спокойно все это выслушал и улыбнулся в ответ.

— А вы похожи — вот и Мелисса то же самое говорит о Бене Литтоне, слово в слово. Выходит, у нас с молодым Кристофером, в конечном счете, много общего. А мы столько лет потратили на ненависть друг к другу. Ирония судьбы! Придется нам снова познакомиться. На сей раз, может быть, поладим.

— Да, похоже, поладите.

— Мелисса через неделю-другую присоединится ко мне. Приедет в Порткеррис.

— И будет жить в коттедже? — недоверчиво спросила Эмма.

Бен заулыбался.

— Мелисса? В коттедж? Ты, наверно, шутишь. Уже зарезервирован номер люкс в «Замке». Я буду жить как золотая рыбка в аквариуме, но, может, оттого что старею, сибаритское существование начинает открывать передо мной свои прелести.

— А она не возражает? Она не против, что ты возвращаешься домой? Поцеловал и уехал, даже не переменив рубашку?

— Эмма, Мелисса — умная женщина. Она не накалывает мужчину на булавку и не забирает в свою собственность. Она знает, что лучший способ удержать того, кого любишь, это… очень ласково… отпустить его на свободу. Женщины не сразу это понимают. Эстер так и не поняла. А ты — понимаешь?

— Учусь понимать, — сказала Эмма.

— Как ни странно, мне кажется, что ты понимаешь.

Совсем стемнело. Темнота незаметно окутала лицо Бена, и теперь, напротив Эммы, оно стало просто темным пятном с белым крылом волос. На столе стояла лампа, но никто из них не удосужился ее зажечь. Закрытая дверь отделила их от внешнего мира. Они были Литтоны; семья; они были вместе.

Пока они разговаривали, за кулисами началась обычная суета. В последний раз опускался занавес. Слышались разные голоса. Коллинз разносил попавшегося ему под руку электрика. Топот ног, актеры спешили в свои каморки снять грим, переодеться и поскорее на автобус, домой, приготовить ужин, постирать то-се и, быть может, предаться любовным утехам. Шаги взад-вперед, в Зеленую комнату и обратно. «Дорогуша, угостишь сигареткой? Где Делия? Кто видел Делию? Не знаете, мне никто не звонил?..»

Звуки постепенно затихали, актеры по двое, по трое покидали театр. Шаги по каменным ступеням, хлопанье дверей. Затарахтел мотор в конце аллеи. Кто-то насвистывал песенку.

Дверь позади Эммы внезапно распахнулась, в мягкую темноту комнаты протянулась полоса желтого света.

— Извините за вторжение… — Это был Томми Чилдерс. — Зажечь свет? — Он щелкнул выключателем, и Бен с Эммой заморгали, как две потревоженные совы. — Я только хочу кое-что взять со стола.

Эмма поднялась, отодвинула стул.

— Томми, вы знали, что это мой отец?

— Я не был уверен, — Томми улыбнулся Бену. — Я думал, вы в Америке.

— Все так думали. Даже моя жена, пока я не сказал ей до свидания. Надеюсь, мы не причинили вам неудобства — мы так долго занимаем ваш кабинет?

— Нисколько. Вот только ночной сторож недоволен, спрашивает, как быть с дверью, которая ведет на сцену. Эмма, я скажу ему, что ты ее закроешь?

— Да, конечно.

— Тогда… До свидания, мистер Литтон.

Бен поднялся из-за стола.

— Я намереваюсь взять Эмму сегодня с собой в Лондон. Вы не возражаете?

— Не возражаю, — сказал Томми. — Последние две недели она работала как рабыня. Отдых пойдет ей на пользу.

Эмма сказала:

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь у Томми, еще не спросив у меня?

— У тебя я не спрашиваю, — сказал Бен. — Тебе я сообщаю.

Томми засмеялся.

— Значит, вы едете на премьеру, — сказал он.

Бен не понял.

— Премьеру?

Эмма сухо объяснила ему:

— Томми имеет в виду премьеру Кристофера. В среду.

— Так скоро? Но к среде я уже, вероятно, буду в Порткеррисе. Посмотрим…

— Мне кажется, стоит пойти, — сказал Томми. Они пожали друг другу руки. — Приятно было познакомиться с вами. Ну, а с тобой, Эмма, надеюсь, мы будем встречаться.

— Может, сходим на следующей неделе на «Стеклянную дверь», если она удержится в репертуаре…

— Удержится, — сказал Томми. — Уж коль наш Кристо сумел блеснуть даже в «Маргаритках», «Стеклянная дверь» будет идти так же долго, как шла «Мышеловка» Агаты Кристи. Так не забудьте закрыть дверь.

Томми ушел. Эмма вздохнула.

— Надо и нам идти. Сторож заболеет, если не будет уверен, что все заперто, как полагается. И твой таксист потеряет всякую надежду на то, что увидит тебя.

Но Бен снова уселся в кресло Томми.

— Еще минутку, — сказал он, выбивая свежую сигарету из пачки. — Я хотел спросить тебя о Роберте Морроу.

Он произнес это совершенно спокойным, ровным голосом, как будто они просто продолжали начатый разговор. Эмма насторожилась, но только как можно непринужденнее спросила:

— Что именно?

— Этот молодой человек… всегда меня чем-то привлекал.

— Ты имеешь в виду форму его головы или что-то еще? — все тем же непринужденным тоном продолжала она.

Бен проигнорировал ее тон.

— Как-то я спросил тебя, нравится ли он тебе, и ты сказала «Пожалуй, да. Но я его почти не знаю».

— Ну и что?

— Теперь ты узнала его лучше?

— Да, пожалуй, что так.

— Когда он приезжал в Брукфорд в тот раз, он не просто приехал посмотреть спектакль — он хотел повидать тебя?

— Он искал меня. Это не одно и то же.

— Но он беспокоился, он хотел тебя найти. Почему?

— Видимо, подпал под влияние любезнейшего Бернстайна — заразился его чувством ответственности.

— Перестань увиливать от ответа.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Хочу, чтобы ты сказала правду. И чтобы ты была честна перед самой собой.

— Почему ты думаешь, что я нечестна?

— Потому что свет ушел из твоих глаз. Потому что, когда я оставил тебя в Порткеррисе, ты была цветущей и загорелой, как цыганка. По тому, как ты сидишь, как говоришь, как выглядишь. — Он прикурил сигарету и тщательно загасил спичку в пепельнице. — Может быть, ты забыла — я наблюдаю за людьми, анализирую их характер, рисую их. Тебя еще не было на свете, а я уже этим занимался много лет. Ты мне сказала, что у тебя все хорошо, но это не так. И это не Кристофер заставляет тебя страдать.

— Может быть, ты тому виной.

— Что за чепуха! Отец? Может быть, я злой. Может быть, обижаю тебя. Но не разбиваю тебе сердце. Расскажи-ка мне о Роберте Морроу. Что случилось?

Комнатка вдруг стала невыносимо душной. Эмма встала, подошла к окну, широко распахнула его, облокотилась на подоконник и глубоко вдохнула прохладный, промытый дождем воздух.

— Я поначалу не очень-то думала о нем, не пыталась приглядеться, понять, что он за человек, — сказала она.

— Не понимаю…

— Ну… Когда мы познакомились, я вела себя довольно нелепо. Все началось не в том ключе. Я не воспринимала его как человека, у которого есть своя личная жизнь, что ему что-то нравится, а что-то не нравится… что у него есть любовницы. Для меня он был просто частью Бернстайновской галереи, как Маркус — часть галереи. Что они там, в Лондоне, чтобы заботиться о нас. Устраивать выставки, обналичивать чеки, заказывать номера в отеле. Что они должны только и думать о том, чтобы жизнь Литтонов катилась как по маслу. — Озадаченная собственными откровениями, Эмма хмуро повернулась к отцу. — Как я могла быть такой идиоткой?

— Наверно, пошла в своего папочку. И что положило конец этому счастливому заблуждению?

— Даже не знаю. Жизнь. Он приехал в Порткеррис посмотреть картины Пэта Фарнаби и попросил меня подвезти его в Голлан, потому что не знал дорогу. Погода была ужасная, дождь, ветер, он надел толстый свитер, и мы о чем-то разговаривали, смеялись. Не знаю почему, но было хорошо. И он пригласил меня поужинать с ним, но он… в общем, у меня заболела голова, и я не пошла с ним ужинать. Ну, а потом я уехала в Брукфорд к Кристо и не вспоминала о Роберте Морроу, пока он не приехал в тот вечер в театр. Я убирала сцену, и вдруг он заговорил, прямо у меня за спиной, я повернулась — он стоял передо мной. Он был с женщиной, ее зовут Джейн Маршалл, она декоратор по интерьерам или по чему-то там еще, очень талантливая. Хорошенькая, удачливая, и, похоже, они очень подходят друг другу. Сдержанные, уверенные и… они вместе. И я почувствовала себя так, будто кто-то захлопнул дверь у меня перед носом и оставил меня стоять на холоде.

Эмма отвернулась от окна, подошла к столу и снова села на него, спиной к отцу, взяла аптечную резинку и стала растягивать ее на пальцах.

— Мы пошли к нам на квартиру выпить пива, или кофе, или чего-то еще, и все было отвратительно. Мы с Робертом жутко поругались, он ушел, даже не сказав мне «до свидания». Забрал Джейн Маршалл и ушел. Они уехали в Лондон и, как я понимаю… — она прилагала отчаянные усилия, чтобы ее не подвел голос, — …живут себе спокойно и счастливо. Во всяком случае, я с тех пор его не видела.

— Поэтому ты и запретила Кристоферу сказать Роберту, что ты осталась здесь одна?

— Да.

— Роберт любит эту девушку?

— Кристо считает, что да. Кристо говорит: она великолепна. Он говорит: если Роберт еще не женился на ней, то у него не все в порядке с головой.

— А по поводу чего был скандал?

Эмма помнила очень смутно. Что-то резкое, неприятное. Все равно что запустить назад патефонную пластинку, на полную громкость. Громкие голоса, выкрикивающие какие-то бессмысленные, обидные слова, какие-то сожаления…

— О, по поводу всего. По поводу тебя. Что я не отвечаю на твои письма. По поводу Кристо. Я думаю, он решил, что мы с Кристо безумно влюблены друг в друга, но к тому моменту, как мы дошли до этой темы, я уже так разозлилась, что даже не стала его разочаровывать.

— Боюсь, ты совершила ошибку.

— Может быть.

— Ты хочешь остаться в Брукфорде?

— А куда мне еще ехать?

— Есть же Порткеррис.

Эмма с улыбкой посмотрела на отца.

— Поехать с тобой? В коттедж?

— Почему бы и нет?

— По тысяче причин. Бежать домой, к папочке под крылышко — это еще никогда ничего не разрешало. Да от себя и не убежишь.


Наконец-то он ехал. Последние полтора месяца он обманывал себя, отчего тайно страдал, хоть и не признавался себе в том. Они кончились, эти томительные шесть недель. «Альвис», точно истосковавшийся по дому охотничий пес, несся на запад, миновал Хаммерсмитскую эстакаду и выехал на автостраду, ведущую в Южный Уэльс. Роберт поехал в скоростном внешнем ряду, благоразумно установил спидометр на отметке семьдесят и во избежание неприятностей внимательно следил, чтобы стрелка не лезла вверх; он бы просто не выдержал, если бы его вдруг остановил полицейский патруль. На подъезде к аэропорту Хитроу тяжелый, недвижный воздух сотрясло первым раскатом грома, и он остановился на придорожной площадке и поднял верх. Как раз вовремя. Когда он снова выехал на шоссе, угрюмый вечер взорвался, словно вулкан. С запада задул бешеный ветер, гоня перед собой черную громаду грозовых туч, и когда пришел дождь, это был настоящий взрыв — небо обрушилось водяной лавиной. Дворники с трудом сдвигали потоки воды, в какие-то секунды шоссе вымыло дочиста, и в затопившей его пелене засверкали черно-синие отражения ветвистых молний, раскалывавших небо.

Ему пришло в голову, что, наверно, лучше было бы остановиться и переждать, пока эпицентр грозы переместится дальше, но чувство облегчения от того, что он наконец-то делает то, что в течение нескольких недель подсознательно хотел сделать, было сильнее всяких опасений. И он ехал дальше, шоссе ревело под колесами и волной улетало вспять; и все осталось позади, в прошлом, отвергнутое и забытое. Так же, как его собственная слабость и нерешительность.

Театр был закрыт. При свете фонаря Роберт прочел на афише: «СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ». Неосвещенное, покинутое людьми здание выглядело так же мрачно, как в ту пору, когда оно было домом религиозных собраний. Дверь была заперта на засов, все окна были темные.

Он вышел из машины. Стало прохладнее, он достал с заднего сиденья свитер, который лежал там с того уик-энда в Боземе, и натянул его поверх рубашки. Захлопнул дверцу машины и тогда заметил одинокое такси у обочины и водителя, уткнувшегося в руль. Может, он умер?

— Есть там кто-нибудь?

— Должны быть, шеф. Я жду, когда мне заплатят.

Роберт дошел по мостовой до узкой аллейки, по которой когда-то — так давно! — обнявшись словно любовники, шли Эмма и Кристофер. На первом этаже темного здания одно из окон было незанавешено и тускло светилось. Роберт прошел по темной аллейке, споткнулся о мусорный ящик, нашел незапертую дверь. Внутри узкий лестничный пролет вел наверх, свет с площадки первого этажа бледными отсветами ложился на каменные ступеньки. На него повеяло застоявшимися запахами театра: грима, масляной краски, пыльного бархата. Сверху доносились невнятные голоса, и он поднялся еще на один пролет, пошел по направлению к этим голосам, увидел короткий коридор и приоткрытую дверь с табличкой «РЕЖИССЕР».

Роберт раскрыл дверь, и голоса резко оборвались. Он стоял на пороге тесного кабинетика и смотрел на удивленные лица Бена и Эммы Литтон.

Эмма сидела на столе, спиной к отцу, и тоже смотрела на Роберта. На ней было что-то вроде короткого комбинезона, из-под штанин свисали длинные загорелые ноги. Кабинетик был такой маленький, что он мог протянуть руку и коснуться ее. И никогда еще она не казалась ему такой красивой.

Радость, что он видит Эмму, была так велика, что на неожиданное явление Бена Литтона он почти что не обратил внимания. Бен, казалось, тоже нисколько не удивился. Только вскинул свои темные брови и сказал:

— Подумать только, кто пришел!

— Я считал… — начал Роберт.

Бен поднял ладонь.

— Я знаю — вы считали, что я в Америке. Ну а я не в Америке — я в Брукфорде. И чем скорее выберусь из этого местечка и вернусь в Лондон, тем лучше.

— Когда же вы?..

Но Бен загасил сигарету, поднялся и решительно его прервал:

— Вы случайно не заметили такси перед театром? У обочины?

— Да, заметил. Водитель, похоже, окаменел, сидя за рулем.

— Бедняга! Пойду-ка я успокою его.

— Я на машине, — сказал Роберт. — Если хотите, я отвезу вас в Лондон.

— Отлично! Тогда пойду расплачусь с ним. — Эмма по-прежнему сидела на столе. Бен обогнул стол, и Роберт посторонился, пропуская его в дверь. — Между прочим, Роберт, Эмма тоже поедет в Лондон. Вы и ее заберете?

— Ну конечно же.

В дверях они посмотрели друг на друга, и Бен удовлетворенно кивнул.

— Замечательно! — сказал он. — Я подожду вас обоих на улице.


— Вы знали, что он вернулся?

Эмма покачала головой.

— Это имеет какое-то отношение к письму, которое послал ему Кристофер?

Эмма кивнула.

— Он прилетел из Штатов, чтобы удостовериться, что с вами все в порядке?

Эмма снова кивнула, глаза ее сияли.

— Они с Мелиссой были в Мексике. И он прилетел прямо сюда. Даже Маркус не знает, что он в Англии. Он даже не заехал в Лондон. Сел в аэропорту на такси — и в Брукфорд. На Кристофера он не сердится и говорит, если я хочу, то могу вернуться с ним в Порткеррис.

— И вы поедете?

— Ах, Роберт, не делать же мне всю жизнь одни и те же ошибки! И Эстер совершила такую же ошибку. Мы обе хотели, чтобы Бен соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть хороший муж и отец. Муж — милым и надежным, а отец — домашним. Это было не более разумно, чем стараться загнать в клетку леопарда. И если подумать — до чего же скучны леопарды в клетке! К тому же, Бен больше не моя проблема. Теперь о нем заботится Мелисса.

— Ну и как же теперь выстраивается список приоритетов?

Эмма пожала плечами.

— Знаете, Бен однажды сказал, что у вас благородная голова, что вы должны отрастить бороду, и тогда он напишет ваш портрет. Но если бы я стала рисовать вас, то во рту у вас был бы огромный воздушный шар, а на нем крупными буквами написано: «Я ЖЕ ТЕБЕ ГОВОРИЛ!»

— Ничего подобного никогда в жизни никому не говорил! И, уж конечно, не для того ехал сегодня сюда из Лондона, чтобы сказать такое вам.

— А что вы приехали сказать?

— Сказать: знай я, что вы остались здесь одна, я приехал бы давным-давно. И что если мне удастся добыть два билета на премьеру Кристо, я хочу, чтобы вы пошли вместе со мной. И что я приношу извинения за то, что кричал на вас, когда был здесь тогда.

— Ну, я тоже кричала.

— Это было ужасно — ссориться с вами, но еще ужаснее быть без вас. Я постоянно твердил себе, что просто что-то кончилось и надо обо всем забыть. И не мог забыть — вы все время таились где-то в глубине моего сознания. Джейн об этом знала. Сегодня она сказала мне, что она все понимала.

— Джейн?

— Мне стыдно признаться, что я обманывал Джейн, морочил ей голову и только старался скрыть от нее ужасную правду.

— Но ведь это из-за Джейн я взяла с Кристофера обещание, что он не позвонит вам. Я думала…

— И это из-за Кристофера я не вернулся в Брукфорд.

— Вы думали, у нас роман, ведь так?

— А как мне было этого не думать?

— Глупый вы человек. Кристофер мой брат.

Роберт взял ее голову в ладони и, подставив большие пальцы под подбородок, повернул к себе. Но перед тем как поцеловать ее, сказал:

— Откуда мне было это знать, черт побери!


Когда они подошли к машине, Бена и след простыл, но между дворником и щитком от ветра белело какое-то послание. «Как штрафная квитанция», — сказала Эмма.

Это был листок плотной бумаги, вырванный из блокнота для эскизов. В серединке наверху два профиля величиной с ноготь, повернутые один к другому. Ошибки быть не могло — волевой подбородок Эммы и внушительный нос Роберта.

— Это мы. Это для нас обоих. Прочтите вслух.

Роберт прочел:

— «Таксист ужасно расстроился, заподозрив, что ему придется возвращаться в Лондон одному, поэтому я все же решил составить ему компанию. Я буду в „Кларидже“, но предпочел бы, чтобы до полудня меня никто не беспокоил».

— Куда же мне деваться, если в «Кларидж» до полудня нельзя?

— Поехать со мной домой. В Милтон-Гарденс.

— Но у меня с собой ничего нет. Даже зубной щетки.

— Я куплю тебе зубную щетку, — сказал Роберт и поцеловал Эмму, потом продолжил чтение записки: — «В полдень я намереваюсь прервать свой сон, потратить еще какое-то время, чтобы охладить шампанское, и тогда буду готов отпраздновать новость, которую вы, быть может, захотите мне сообщить».

— Старый хитрец! Он знал все наперед!

— «С любовью, и да благословит вас обоих Господь! Бен».

Эмма помолчала, потом спросила:

— Это все?

— Не совсем. — Он протянул ей записку, и Эмма увидела под подписью Бена еще один рисуночек. Загорелое лицо, пара темных внимательных глаз, белый клок волос поперек лба.

— Автопортрет, — сказал Роберт. — Бен Литтон работы Бена Литтона. Уникальная картинка. Когда-нибудь ее можно будет продать за тысячу фунтов.

«С любовью, и да благословит вас обоих Господь!»

— Никогда в жизни я не захочу это продать! — сказала Эмма.

— Я тоже. Садись, моя дорогая, пора ехать домой.


предыдущая глава | Начать сначала | ОБ АВТОРЕ