home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



НОВЫЙ УЧИТЕЛЬ

Возвращение школы с Юсуповской дачи в город к началу занятий было ознаменовано великим событием: средние классы вышли из-под надзора Эммы Егоровны! Они были теперь свободны от её власти — отныне и навек!

Освобождение от тяжёлых цепей рабства под властью Эммы Егоровны было отпраздновано ночным пиром на кроватях песочным печением, которое запивали самым настоящим лимонадом, разлитым в жестяные кружки из-под зубных щёток. И теперь, после этого пира, встречаясь с Эммой Егоровной в коридоре, ученицы старших классов, поздоровавшись, проходили дальше с самым независимым видом: да здравствует свобода!


В эту осень ещё одно событие внесло много нового в жизнь школы: в ней появился новый учитель русской литературы.

Уже целых две недели вместо уроков литературы, намеченных по программе, были пустые часы — к удовольствию половины класса, занимавшейся в эти часы разговорами, не имевшими к литературе ни малейшего отношения.

День появления нового учителя был таким ненастным и туманным, что с двух часов дня во всех классах зажгли лампы и тем немного улучшили общее настроение.

— Директор идёт! — с криком влетела в класс Туся Мюллер и в ту же минуту закрыла свой собственный рот ладонью, потому что директор уже стоял в дверях, пропуская впереди себя незнакомого человека.

Глаза учениц загорелись любопытством — и в несколько мгновений осмотрели и заметили всё: и высокий рост, и пышные белокурые волосы, и глаза, из-под очков казавшиеся очень тёмными и большими, и хорошие манеры этого человека. Они разглядели его во всех подробностях, прежде чем директор представил его классу, сказав не без торжественности:

— Рекомендую вам вашего нового педагога! Сергей Михайлович будет заниматься с вами историей отечественной литературы и познакомит вас с её лучшими образцами. Старайтесь работать так, чтобы Сергей Михайлович был доволен вами.

Потом он пожал руку новому преподавателю и вышел.

— Ну, вот что, — обратился после его ухода к классу новый педагог: — я сначала хочу послушать вас для первого знакомства. — Он улыбнулся, и его простота и улыбка сразу положили конец обычной отчуждённости. — Я хочу знать, любите ли вы литературу нашу, — вы, которые готовитесь посвятить свою жизнь искусству балета. Конечно, на этот вопрос вы дадите мне только общий ответ и, конечно, все скажут одинаково: любим. Но этого мне мало. Вы мне скажите — каждая из вас, — какой писатель ваш любимый. Вот это будет уже не общий ответ: из такого ответа мне кое-что станет ясным.

Но тут вместо ответа поднялся такой оживлённый гвалт, что Эмма Егоровна, несомненно, приняла бы самые строгие меры к его прекращению. А нового педагога он не испугал. Наоборот, он поглядывал довольными и весёлыми глазами из-под очков на оживившиеся лица и прислушивался к отдельным голосам, кричавшим: «У меня Тургенев!.. Ну конечно, Пушкин!.. Лучше всех Гоголь!.. Лермонтов!.. Лермонтов!.. Толстой!.. Надсон!»

— Вот это другое дело! — громко сказал новый учитель, подождав, пока наступило сравнительное спокойствие. — Я вижу, что вы любите не только танцы, и это меня очень радует. Теперь давайте побеседуем поподробнее. Если не ошибаюсь, — обратился он к Тусе Мюллер, сидевшей впереди, — вы назвали Надсона, да?

— Да, — очень решительно ответила Туся.

— Фамилии вашей ещё не знаю…

— Фамилия Мюллер.

— А имя?

— Туся.

Учитель посмотрел на неё поверх очков.

— Ну хорошо, пусть так. Скажите мне, Туся Мюллер, за что же вы так любите Надсона.

Он стоял около Туси и беседовал с ней как старший товарищ. И с полнейшей непринуждённостью ответила ему Туся:

— За то, что я от него плачу.

Когда затих сдержанный смех, вызванный этим странным определением, Сергей Михайлович спросил:

— А вы считаете это самым большим достоинством поэта?

— Я думаю, что это большое достоинство, — продолжала Туся. — Потому что иначе поплакать мне никогда не удаётся!

Над этим признанием смеялся не только класс, но даже новый учитель.

За Тусей сидела Таня Вечеслова. Сергей Михайлович посмотрел на неё.

— Вы, по-моему, Толстого любите? — К удивлению всего класса, он запомнил и её.

— Я назвала его потому, что не могла назвать сразу всех самых любимых.

— Очень хорошо, что у вас так много самых любимых. Но всё-таки на первом месте Толстой?

— Есть и другие, которые тоже на первом, но всё-таки не на таком. На самом первом — Толстой. Сказать, почему?

— Прошу вас, — ответил Сергей Михайлович, всматриваясь в оживлённое лицо с блестящими глазами.

— Потому что, когда я кончила «Войну и мир», я так скучала без Наташи, без Сони и без князя Андрея, и Николеньки, как будто росла в их доме и меня от них увезли. Я просто не находила себе места! А как только начала перечитывать роман — точно домой вернулась.

Новый учитель, очевидно, был доволен ответом.

— Так, — сказал он, — так… Вы отметили одно из самых замечательных свойств больших писателей: их герои становятся нашими друзьями, мы любим их и, закрывая книгу, с сожалением с ними расстаёмся.

Он поговорил ещё с несколькими ученицами, и взгляд его оставался таким же весёлым.

— Простите, кого вы назвали? Я, вероятно, не расслышал.

Он остановился около очень тоненькой и бледной девушки с большими серовато-голубыми глазами.

— Я никого не назвала, — ответила она очень тихо.

— Никого? Почему же?

— Потому что я не могла решить, кого больше люблю: Пушкина или Достоевского.

Учитель был, видимо, удивлён.

— Достоевского? — переспросил он. — За что же вы его так любите, объясните, пожалуйста.

— Потому что… — медленно ответила светлоглазая девушка, — он очень знал и жалел людей… всяких… — закончила она, и бледное лицо её чуть-чуть порозовело.

— Это вы верно отметили! — Новый учитель посмотрел на неё очень добрым взглядом. — А Пушкина почему любите больше всех?

Девушка на минуту задумалась.

— Пушкина… Потому что в нём всё есть: как в природе.

Она ответила и села на своё место, очевидно не желая больше говорить.

Сергей Михайлович несколько раз молча прошёлся по классу.

— Я рад, — сказал он наконец, останавливаясь около кафедры и взяв со стола школьный журнал. — Очень рад, что среди вас есть… — он помолчал, подыскивая слово, — есть будущие танцовщицы с такими серьёзными запросами к литературе и с таким верным и, можно сказать, глубоким чувством. Я хочу, чтобы все вы поняли, что такое литература и её труженики, не с формальной стороны, а по самой сути этого творческого труда… Как ваша фамилия? — обратился он к худенькой девушке, любившей Достоевского.

— Уланова, — ответила тихо ученица.

— Неужели же вы Толстого не любите?

— Я его меньше читала. Не успела ещё, — смутилась она.

— А Достоевского что успели прочесть?

— «Униженные и оскорблённые», «Бедные люди» и «Неточку Незванову».

— Это очень хорошо, — сказал Сергей Михайлович. — Но я хочу, чтобы все вы и Толстого полюбили.

Он подошёл к рыженькой Эльзе, сидевшей в дальнем углу класса.

— Я вас запомнил, — обратился он к ней, снова вызвав общее удивление: как мог он всех заметить! — Вы Гоголя назвали, не так ли? Это ваш любимый писатель? Гоголя нельзя не любить…

— Да, — восторженно ответила Эльза, — потому что он такой смешной!

Сергей Михайлович сдержал улыбку:

— Да, юмор Гоголя неповторим, блеск его неподражаем. Но не забывайте его слов: «Горьким смехом моим посмеюся». Подумайте и об этих словах. Я уверен, что вы поймёте их с годами.

После этого он поднялся на кафедру и достал из портфеля томик Толстого:

— Следуя строго программе наших занятий, я должен начать с более раннего периода нашей литературы. Современную нам советскую литературу мы будем проходить в будущем году. Но я прочту вам сейчас только одну главу «Войны и мира». Не бойтесь, это не будет описанием военных действий, в которых вам трудно разбираться. В этой главе описано событие, вам близкое и понятное — и по роду ваших занятий и по возрасту, — закончил он, улыбаясь и раскрывая книгу: — Давайте прочтём с вами описание первого бала, на который привозят юную Наташу Ростову.

История одной девочки

Ученица Уланова не могла бы объяснить, почему вышло так, что она до сих пор ещё не успела прочитать целиком «Войну и мир». Эта глава — первый бал Наташи Ростовой — была ей неизвестна.

Она слушала и чувствовала, что, если бы сама была на месте Наташи Ростовой, то так же переживала бы свой первый бал. Потом ей стало казаться, что всё это написано вовсе не про Наташу, а про неё, Галю, и она с изумлением слушала, как рассказывал о её собственных мыслях и чувствах какой-то волшебник, угадавший их. Это вызывало в ней восторженное удивление, это угадывание каждой мелочи её собственных переживаний казалось каким-то чудом.

Когда чтение кончилось, раздалось несколько умоляющих голосов:

— Дальше!.. Сергей Михайлович, дальше!

Но Сергей Михайлович решительно спрятал томик Толстого в свой портфель.

— Нет, — твёрдо сказал он, — дальше вы можете читать дома. Я прочёл вам эту главу с особой целью. Вас ничего не удивило, когда вы её слушали?

— Меня удивило, — задумчиво сказала рассудительная Эльза, — откуда они все брали деньги на устройство таких балов?

— Ну, об этом мы когда-нибудь поговорим в свободный час, — ответил Сергей Михайлович. — А больше никого ничем эта глава не удивила?

— Меня удивило, — робко сказала ученица Уланова, — как мог Толстой узнать всё, что переживает девочка на своём первом балу? Ведь он был старик, и потом он — мужчина.

Сергей Михайлович засмеялся, но, по-видимому, был доволен таким вопросом.

— Вот в том-то и дело, — сказал он, окинув взглядом своих учениц, — вот в этом и сказывается тот дар, который присущ только настоящему, большому писателю. Этот дар — «в чужой восторг переселяться», как сказал один наш поэт. Всё волнение и радость юной девочки переданы Толстым так, как если бы он сам был Наташей Ростовой. Так передать чужую душу может только великий мастер. И без этого проникновения в человеческую душу нет истинного писателя, как без проникновения в природу нет художника. Может быть, вам непонятно то, что я говорю?

— Понятно, понятно!

Сергей Михайлович посмотрел на свой класс, кричавший дружным хором, и юные, оживлённые лица и блестящие глаза, сияющие сочувствием, убедили его в том, что это действительно так.

Урок прошёл, звонок давно возвестил окончание учебного дня, и туман за окнами окончательно закрыл всё тёмной пеленой. Но уходить никому не хотелось.

— Вот этой способностью, — ещё продолжал говорить с классом Сергей Михайлович, — «в чужой восторг переселяться» — и вам нужно обладать. — Вы это почувствуете, когда будете работать над какой-нибудь ролью, хотя я и не могу до сих пор понять, как вы это будете передавать при помощи ног! Я, прямо вам скажу, в балете невежда, ничего в нём не понимаю!

— А всё-таки какой балет ваш любимый? — с лукавой искоркой в весёлых глазах спросила Таня Вечеслова.

— А я, откровенно говоря, почти никакого и не видел! — громко рассмеялся новый учитель. — С семилетнего возраста в балете ни разу не был! Но теперь уж обязательно пойду!

Эмма Егоровна, открыв в эту минуту дверь, застала, к своему великому изумлению, весь класс весело смеющимся… вместе с новым учителем! Но, так как это уже были старшие, она не могла принять никаких строгих мер и должна была ограничиться только кратким сообщением, хотя сказанным железным голосом:

— Уже давно есть время идти в столовая. Вечером — одна общий репетиция!

И она открыла дверь, пропуская мимо себя взволнованных учениц.

— Ну как? — тихонько спросил новый учитель, посмеиваясь и застёгивая портфель. — Будете сегодня в чужой восторг переселяться?

— Нет, Сергей Михайлович, — печально ответила Таня Вечеслова, быстро оборачиваясь в дверях. — Просто повторять массовый танец!..


Уроки литературы стали с первого же дня любимыми уроками всего класса. К ним готовились даже самые ленивые.

Весь класс по воскресеньям покупал книжки. И в конце первого полугодия Таня Вечеслова громко сообщила в классе, что Галя Уланова «прочла все книги, и читать ей больше нечего», и этой новостью вызвала весёлый смех у Сергея Михайловича, который в этот день, по утверждению самых наблюдательных учениц, был чем-то расстроен.

К весне, ко времени экзаменов, весь класс уже считал Сергея Михайловича лучшим преподавателем в мире и своим другом, а историю русской литературы — самым интересным предметом на свете. Экзамены, даже у отстающих, прошли отлично, и директор в присутствии всей экзаменационной комиссии выразил Сергею Михайловичу свою благодарность.

И вот тут-то и открылась причина расстроенного вида, с каким в последнее время часто приходил в класс Сергей Михайлович. На вопрос директора, не возьмётся ли он на будущий год вести занятия в двух классах, Сергей Михайлович ответил, что на будущий год его в Ленинграде уже не будет.

— Как это — не будет? Вы шутите? — почти закричал директор.

— Нет, я серьёзно говорю. Меня пригласили в Киев, где я долго жил, на кафедру истории всеобщей литературы. А так как Киев — родной город моей жены, то я не могу причинить ей горе отказом. Я уезжаю через пять дней.

Но уже через пять минут это печальное известие облетело всю школу.

В старшем классе, несмотря на блестяще сданный экзамен, воцарилось уныние. И Таня Вечеслова сказала с непреклонной решимостью:

— После Сергея Михайловича ни с кем заниматься историей литературы не буду!


Через пять дней весь класс провожал Сергея Михайловича.

Войдя в вагон, заставленный цветами так, словно в нём ехала балерина, Сергей Михайлович высунулся из окна и посмотрел на стоявших рядом Таню Вечеслову и Галю Уланову.

— Хорошо, что вы так дружны, — сказал он, — вы как-то друг друга дополняете. Мне кажется, что и дальше в вашем творческом пути будете друг другу помогать… А я так и не успел пойти на балет! Но видел вас, Уланова, в вашем ученическом спектакле, и, хотя я очень мало в этом понимаю, уверен, что у вас есть серьёзные и хорошие данные. Берегите этот дар, работайте над ним… Ну, что же сказать вам всем на прощание? — Он ласковым взглядом обвёл всю группу своих учениц, столпившихся у вагона. — Спасибо вам всем за доброе отношение! Не забывайте, если можете, о нашей краткой, но крепкой дружбе, приезжайте все в Киев и любите родную литературу! Вы пишите мне о своих занятиях, я всем буду отвечать… Ну, поезд трогается… Будьте счастливы!

— И вы! И вы будьте счастливы! Спасибо! — неслись дружные голоса.

И, высунувшись из окна, Сергей Михайлович ещё долго видел огорчённые лица и поднятые в воздух руки, махавшие платками и даже шляпами.

За время своих недолгих занятий с ученицами Театральной школы этот преподаватель сумел привить им настоящую любовь к русской литературе — любовь, которую многие из них сохранили навсегда.


СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА | История одной девочки | ОПЯТЬ В ДЕТСКОМ СЕЛЕ