home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



АЛГЕБРА И ДРУГИЕ НАУКИ

— Вот что, голубушки, я вам скажу: всякие там фуэте — это одно дело, а десятичные дроби — совсем другое.

Так обыкновенно говаривал, рассердившись на своих учениц, преподаватель алгебры и геометрии, которого все очень боялись и который носил прозвище «Дергач».

И он был, конечно, прав. Успехи в искусстве не всегда шли в ногу с науками, особенно с алгеброй и геометрией. И, если в трудной каждодневной работе над движением которая-нибудь из его учениц делала быстрые шаги вперёд, это совсем не значило, что она так же преуспевала в алгебраических вычислениях. Именно это произошло и с Галей.

Дергач усматривал тому разные причины и главным образом весьма плохое обыкновение Театрального училища — постоянно вызывать с уроков на репетицию нужных для спектакля учениц. Но была ещё одна причина, о которой не догадывался Дергач: этой причиной был он сам, ибо он излагал свой предмет с такой стремительной быстротой речи, с подёргиванием лица и рук, что его не понимали и боялись. И Туся Мюллер объявила решительную войну алгебре как науке, никому не нужной и совершенно непонятной. В ненужности алгебры Галя не была твёрдо уверена, но считала, как и многие другие, что понять её невозможно. И, как многим другим, весной ей грозила переэкзаменовка. Полугодового зимнего зачёта она не сдала, и мама сказала, что Василий Васильевич (как звали в учительской страшного учителя скучной науки) даст ей несколько уроков у себя на дому.

— Это ужасно! Идти к Дергачу на дом! Ты подумай только! — Туся Мюллер с сожалением смотрела на Галю.

Галя ничего не могла ей возразить: конечно, это было страшновато и совсем неинтересно.

С тяжёлым вздохом и со страхом в сердце отправилась она на первый урок.

В полутёмном подъезде за дверью, обитой плохой клеёнкой, слышалась скрипка. Кто-то играл вальс из «Щелкунчика» Чайковского. Теперь Галя была уже не новенькая в театре и легко узнавала музыку знакомых балетов.

Когда ей открыли дверь, Галя увидела очень худенькую и бледную девочку, черноволосую и черноглазую; она чем-то напоминала Дергача, только в ней всё было покойно и даже красиво.

— Вы к папе? Я сейчас ему скажу. Вы Галя? — Девочка улыбнулась, и всё лицо её осветилось добротой.

Гале сразу стало просто и легко.

Но тут дверь отворилась, и перед Галей предстал сам Дергач. В руках он держал… смычок! Галя смотрела на него, раскрыв от изумления и глаза и рот. Так это он играл на скрипке! Вот уж этого никто из девочек не угадал бы!

— Ну, здравствуйте, Галя, — сказал Дергач. — Вы познакомились с моей дочкой?… Наташа, — обернулся он к девочке, — ты опять сама дверь отпирала? Надо было мне сказать… Она у меня болела недавно, — пояснил он Гале и, сняв с вешалки платок, заботливо укрыл им Наташины плечи.

Удивление Гали всё росло. Но оно приняло великие размеры, когда страшный преподаватель пригласил её в свой кабинет и там, усадив на диван, сначала протянул ей плед, чтобы укутать ноги, а потом раскрыл перед ней большую папку.

— Вот, посмотрите, Галюша, для начала, до алгебры: тут моей Наташи рисунки.

Гале показались великолепными эти картинки. На них были нарисованы так любимые ею цветы, и полевые и садовые, и, когда она высказала свой искренний восторг, строгий учитель улыбнулся (чего никогда не бывало с ним на уроках алгебры), и его суровое лицо стало похожим на лицо его дочери.

После урока Наташа принесла поднос с тремя чашками желудёвого кофе и с горкой лепёшек из кофейной гущи.

— Вы уж нас простите, — сказал Дергач, кладя руку на Наташино плечо: — угостить-то вас сегодня нечем — чем богаты, тем и рады. Такие времена!

Потом он показал Гале свою скрипку; и, пока они с Наташей грызли лепёшки, он играл какие-то простые мелодии, от которых делалось и грустно и очень хорошо.

История одной девочки

— Я, Галюша, только классическую музыку признаю. Вот после следующего урока я вам Моцарта сыграю, — сказал он ей прощаясь.

К удивлению Гали, алгебра не показалась ей сегодня скучной: в её непроходимых дебрях забрезжил слабый свет.

Когда Галя вернулась в школу и поднималась по широкой лестнице, Туся и Таня, увидевшие её из окна, уже бежали ей навстречу, прыгая через две ступеньки.

— Ну, видела тётку Дергача? — весело кричала Туся.

Галя молча покачала головой.

— Но ведь ты была у Дергача, у «замечательного учителя»?

— Да, — очень серьёзно ответила ей Галя, — я была у Василия Васильевича, и он действительно замечательный.

Переэкзаменовка по алгебре уже не угрожала Гале. Через несколько уроков она стала лучшей ученицей Дергача, а алгебра — её любимой наукой.

То, что Василий Васильевич, обожавший свою скрипку и свою Наташу, занимался и математикой и музыкой, уже не удивляло Галю. Гораздо больше удивлял её теперь педагог Гремогласов, который преподавал литературу, а в молодости был кавалеристом. Какой прыжок в каком галопе бросил его в русскую поэзию, было тайной для всех. Был он сам маленький, и носик у него был маленький и красненький, вздёрнутый над маленькими усиками. Но голос у него был сильный и фамилию своего хозяина оправдывал. Приезжая из Детского Села, где он жил круглый год, на уроки в школу, он молодцевато влетал в класс и, пристукивая каблуками, возглашал:

— Ну-с, дети мои, новый стишок! Начинаем!

Громогласов никогда не смеялся и никому не ставил высшей отметки, почему, вероятно, и внушал тоже некоторый страх, чего уж никак нельзя было сказать про Павла Петровича.

Павел Петрович Яковлев преподавал историю театра и историю балета и был известен тем, что служил в классе печатью. Собственно, не сам Павел Петрович, а лицо Павла Петровича, бывшее довольно полным, с ямочками и совершенно круглое. В силу этих свойств лицо Павла Петровича очень легко изображалось на бумаге в виде простого кружка, с добавлением глаз, ямочек и рта, каковой рисунок носил название классной печати и ставился на всех важных бумагах и во всех тех случаях, когда полагалось употреблять печать.

Но после того как Павел Петрович увидел однажды такую печать на своей собственной тетради, а найдя её, узнал своё изображение и, узнав себя, не только не рассердился, но очень весело смеялся, — весь класс почувствовал к нему полнейшее доверие и заключил с ним союз дружбы навеки.

Уроки Павла Петровича делились на «развлекательные» и «назидательные». Первые были полны интересных рассказов из жизни театральных деятелей и актёров; вторые он посвящал какому-нибудь театральному направлению. Темы его уроков были разнообразны и ни когда не надоедали.

Зато как надоел всем знаменитый «титовский барельеф»! Так назывался акантовый лист из гипса, который в течение целого года заставлял всех срисовывать учитель рисования Титов. Во время урока он бродил по классу, о чём-то размышляя и не обращая ни малейшего внимания на шум, царивший вокруг.

Время от времени он подходил к какой-нибудь ученице и, взяв у неё резинку (руки и лицо у него были всегда красные, точно отмороженные), стирал всё, что было нарисовано, и сопровождал свои действия всего двумя словами:

— Начни сызнова.

Наконец в середине зимы Туся Мюллер смело заявила Титову, что барельефы — самая скучная вещь в целом свете и что она скорее умрёт, чем нарисует ещё хоть один лист аканта. После чего учитель Титов принёс в класс гипсовое ухо и велел всем немедленно его рисовать.

— Удивляюсь, — говорила Таня, с видом мрачного отчаяния оттачивая свой карандаш, — зачем это люди придумали рисование! И неужели кто-нибудь на свете может им заниматься по собственной воле? — И, вздыхая, принималась за ухо.

Но с какой радостью она помогала чудесному педагогу Шумову в его рисовальных работах!

Этот удивительный старичок не входил, а вбегал в класс, лихорадочно возбуждённый какой-нибудь новой работой. А работы его были разнообразны до крайности и всегда захватывающе интересны, потому что старичок Шумов сам сочинял одноактные ученические балеты, сам писал к ним декорации и сам делал всю бутафорию, увлекая этим даже самых равнодушных и радуя тех, кто умел радоваться, а больше всех Галю.


ШКОЛЬНЫЕ ДНИ И ШКОЛЬНЫЕ ДЕЛА | История одной девочки | ПЕРВЫЕ УКОЛЫ И ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ