home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 7

Струге и Пащенко подъехали к ресторану «Садко», что находился в Кольцове, поселке-спутнике Тернова, к шести часам вечера. Заметив около входа несколько дорогих иномарок, Вадим кивнул в их сторону.

– Какая-то из них, наверное, Хорошева.

– Почему ты так думаешь? – удивился Антон.

– Я ориентируюсь на счастливый голос Вальки в телефонной трубке. Таким тоном может говорить лишь тот, кто победил жизнь. Голос преуспевающего человека, у которого всегда хорошее настроение и все зубы на месте.

Последнее, что упомянул прокурор, резануло совесть Антона. Он вот уже полгода собирается зайти к стоматологу, чтобы залатать изъяны в своем рту. Саша, жена судьи, постоянно напоминала ему о катастрофе, которая может произойти лет через пять, если тот будет продолжать наплевательски относиться к своим зубам.

– Вставят тебе под старость две розовых оладьи, и будешь потом меня раздражать своим ночным стаканом, заполненным челюстями!

Саше хорошо так говорить. Ее зубы безукоризненны, и она может смело идти к дантисту, зная, что ее не будут сверлить, буравить, травить мышьяком и ковыряться в недрах ее челюстей омерзительными иголками...

– А вот и сам Валентин Хорошев! – объявил Пащенко голосом конферансье и выбрался из машины.

Навстречу двум старинным друзьям торопился действительно счастливый и преуспевающий Валька Хорошев. Их школьный друг и бывший офицер.

– Привет честной компании! – бросил он на ходу старинный дворовый клич и врезался в объятия повзрослевших уличных друзей.

– Осунулся ты, гвардии подполковник, – заметил Вадим, влекомый Хорошевым к входу в ресторан. – Посеребрился чуток, погрузнел. Но вид, конечно, респектабельный. Что и говорить... Ты у Буша пару вышек под Киркуком не выпросил, часом?

Валентин рассмеялся и обратился к Струге:

– Антон, скажи как судья, может прокурор честным людям такие вопросы задавать?

– А у нас все честные, Валя. Мы всех садим ошибочно. В какую зону ни плюнь, обязательно в несправедливо осужденного попадешь. А все воры на свободе, потому прокурор и беснуется.

Говоря Струге о том, что Хорошев просил не беспокоиться относительно роскоши, Пащенко не думал, как далек он от представления о роскоши. Два огромных стола, сдвинутые, стояли в центре ресторанного зала. Белоснежные скатерти, бахрома которых свисала до самого паркета, словно подчеркивали роскошь того, что располагалось на столе. Глядя на живность, находящуюся на нем в вареном, копченом и жареном виде, Струге подумал о том, что, в горячке радости встречи со школьными друзьями, Хорошев совершил настоящее святотатство. В отличие от Ноя, который на своем ковчеге приютил каждой твари по паре, он всю эту дичь у праведника реквизировал и умертвил. И сейчас она, застыв на столе в серебряных блюдах, дожидалась того часа, когда судья и прокурор вонзят в нее свои давно не ремонтированные зубы.

– И в какой области ты сейчас трудишься? – спросил Вадим, когда миновали первые три тоста и чувство чрезмерного насыщения вытеснило из сознания все другие чувства, кроме любопытства.

– Чтобы вам понять, мне нужно начать рассказ с самого начала, – усмехнулся Валентин. – Приехал из Югославии в полном отчаянии. Жена бросила еще за два года до приезда, денег – ноль...

– Как это – ноль? – изумился Антон. – Вам же там, миротворцам, платили дай бог!..

– Нас уже на самом аэродроме албанцы обстреляли. Сумки с вещами находились в «КамАЗе», на бровке взлетной полосы. А там – деньги, снаряжение, одним словом, все, что может быть у офицеров, убывающих с войны домой. «КамАЗ» солдат охранял, парнишка молодой совсем... И неподалеку боец с огнеметом стоял, зенки на самолеты пялил. Очередь прошила и бойца, и огнемет. Взрыв такой шибанул, что я думал, до самолета достанет. Вот так я и приехал. В карманах было что-то около пятисот долларов, все остальное в Приштине пеплом по ветру рассеялось. В Орле, по новому месту жительства матери, на учет стал, паспорт получил. Пожил два месяца, думаю – а что я тут делаю?! Плюнул на все да приехал со ста долларами в кармане в Тернов. Было это, ребята, два года назад. Хорошо, помог один делавар. Деньгами ссудил, возможность стать на ноги дал. Вот и расцвел немного...

– Да, – мотнул головой Пащенко. – Струге, давай подумаем, чего бы нам из нашего барахла спалить, чтобы так слегка расцвести?

За разговором пролетело еще два часа. Кто на ком женат, сколько лет осталось до пенсии и планы на будущее... Вспомнились и старые дворовые клички. Бизнесмен Хорошев трансформировался в Сойку, Пащенко в Бисквит (так его звали за удивительную способность нравиться всем одноклассникам одновременно), а Струге – в Трамвай (за умение продираться сквозь защиту противной футбольной команды). Память возвращала в начало восьмидесятых без особого труда, и отдельные яркие эпизоды превращались в целые темы. Темы для разговора людей, не видевшихся много лет. Выслушав истории жизни бывших друзей, Сойка-Хорошев открыл секрет своей вечной молодости и благополучия. Именно работа директором одного из филиалов столичной фирмы по продаже компьютерных технологий дает возможность Валентину Матвеевичу ездить на «Порше» девяносто девятого года выпуска, жить в свободном от городского смога Кольцове, в двухэтажной вилле с охраной, и одеваться по каталогам «Отто».

– Собственно, можно было ездить в саму Германию, но не позволяет время, – объяснил он. – Ребятам указываю на модели, через неделю они в Тернове. Выгодно, хоть и дороговато.

– Да... – протянул Пащенко. – С такими проблемами, как у тебя, Валя, постареть придется не скоро. Это тот делавар тебя так раскрутил?

– Не совсем. Он дал денег, не понимая, на что дает. А я уехал в Москву, вышел на нужных людей, вошел в доверие, и вот – я здесь. Полтора года проработал в столице, стажировки всякие, обучение... Месяц в Германии за казенный счет, месяц во Франции. Голова на месте, потому и поверили. Должна же быть на свете справедливость?! Двадцать лет в сапогах...

Не желая привлекать к своей персоне большего внимания, чем это требовалось, Хорошев переключился на будни Пащенко и Струге.

– Работаем, как все, – ответил за обоих Вадим. – Если о всех делах, что через руки проходят, рассказывать, водки не хватит. Антошка одним занимается, я другим... А что в городе происходит... Что, Валя, может происходить в городе, который давно забыт богом, правительством и бюджетной политикой? Криминал. Изнасилования, убийства, грабежи и мошенничества. Основа жизнеобеспечения основной части терновцев.

– Отстал, – сознался Хорошев. – Потому что далек я от всего этого. Последнее, с чем столкнуться пришлось лично, так это в восемьдесят пятом, кажется, поляка какого-то обобрали и по голове стукнули. Это помню. И то только потому, что этого пана курсант из алма-атинского погранучилища приголубил. Потом всех курсантов, что были в Тернове в отпуске, таскали в комендатуру и отрабатывали на причастность. Девку они, что ли, не поделили...

– Эка ты хватил! Восемьдесят пятый... Два дня назад немца в «Альбатросе» пристрелили. Ищи, Пащенко... Напрягай своих следователей.

– Немца? – нахмурился Хорошев. – В «Альбатросе»? Зачем?

– Сожалею, что положительно ответить могу лишь на первые два вопроса. То есть на самые бестолковые. Да, убили немца. И – да, в «Альбатросе». Если бы я знал ответ на твой последний вопрос, иначе говоря – «Кому это нужно?», я бы не страдал так, как страдаю сейчас. Струге, подтверди, что я страдаю.

– Истина, – качнул головой Антон. – С ума сходит. Знать бы, Валя, зачем ему пулю в лоб пустили, через недельку можно было бы и с убийцей потолковать. А так, где его, убивца, искать? В Тернове? Иди, поищи...

– Как я понял, это тупиковое дело? – Хорошев вздохнул. – Жаль, что ничем не могу помочь. Однако, ребята, если что-то будет нужно, я полностью к вашим услугам. Это не пьяная бравада. То, что есть у меня, наверняка может понадобиться и вам. Вы только обо мне не забывайте опять на двадцать лет...

Антон положил ладонь на плечо старого знакомого.

– Обязательно обратимся, Валя, если ты остался таким, каким мы тебя помним. Со здоровьем-то как? В футбол в состоянии играть?

– Запросто! – рассмеялся отставной офицер. – Спину, правда, лиходеи-албанцы прострелили, я в госпитале из-за этого почти месяц провалялся. Слава богу, ранение сквозное, ни кости, ни органы не задеты. Пуля прошла, как раскаленная спица сквозь масло. Сейчас на спине две дырки, как от очереди.

– Ну, тогда вопросов нет, – согласился судья. – А как с братвой отношения складываются? Не прогибаешься?

– Я свои проблемы решаю сам. – Хорошев немного набычился, и Струге догадался, что подполковник в отставке сам не прочь пощипать за мошну местных тугодумов. – По десантно-штурмовому.

Настроение Антона слегка подсело. Кем бы ни был его старый приятель, неизвестно, какие формы обрело его сознание за двадцать лет взрослой жизни. Эта встреча никого ни к чему не обязывает. Встретились, немного выпили, разошлись, и каждый занялся своим делом. После этого остается надеяться лишь на то, чтобы в следующий раз их жизненные пути не пересеклись в рабочем режиме, когда кому-то придется забыть о прошлой дружбе и безукоризненно выполнять служебные обязанности.

– Как думаешь, чем он занимается на самом деле? – спросил Антон, когда они выехали из дворика ресторана.

– Бандитствует, – был ответ. – Два часа стороннего разговора – и любому, кто когда-либо занимался оперативной или следственной работой, суть собеседника становится ясной до самого костного мозга. Надеюсь, никто нас здесь не видел, потому что второй раз встречаться с Валей за рюмкой чая у меня желания нет.

Не было его и у Струге.

В половине двенадцатого, когда Антон уже собирался ложиться спать, в его квартире раздался телефонный звонок. Это был, конечно, Пащенко.

– Слышал новость?

– «Спартак» – «Рубин»: три – один.

– Это уже полчаса как не новость. Есть свежая. В десять часов ребятишки проникли на территорию завода металлических конструкций, чтобы поиграть в войнушку да поразбивать стекла, которые остались неразворованными. В одном из цехов они обнаружили парня, привязанного проволокой к токарному станку. Парня пытали и просверлили насквозь в трех местах. Этот парень – старший опер из Центрального РОВД, некто Маркин. Не знаешь такого?

– Нет. – Антон дрогнул голосом и переложил трубку из одной руки в другую. – Первый раз слышу. Он, наверное, недавно устроился.

– Надо было Вальке об этом рассказать, а то мы его какими-то пошлыми байками об убийстве немца в гостинице накормили. Ладно, спокойной ночи.

Спокойной ночи... Умеет Пащенко на сон грядущий сказочкой порадовать.

Утром, когда солнце уже давно выползло из-за горизонта и проникло своими лучами в спальню, Антон понял, что он в отпуске. Это первый день в наступившем году, когда можно проснуться в будний день и не торопиться в душ, на ходу поглядывая на часы. День, обещающий покой и негу. Осторожно, чтобы не сбить подушку, Антон повернул голову и посмотрел на жену. В своем безмятежном забытье Саша была прекрасна. Жаль только, что для любования спящей женой Антону выделено так мало времени. Завтрак готовит всегда она, но заставлять ее заниматься этим сейчас, когда он абсолютно свободен, было бы пижонством. Поэтому сейчас нужно будет вставать и направляться на кухню. Но еще секунду он все-таки на нее посмотрит, время есть, и Саша на работу не опаздывает...

Через секунду прозвенел звонок. Антон уже протянул было к телефону руку, как Саша, не открывая глаз, сняла с аппарата трубку.

– Да... – Едва слышно прокашлявшись, она положила трубку на лицо. – Слушаю...

Через мгновение она опустила трубку на грудь Антону.

– На. Это твой Пащенко.

Откинув одеяло, Саша встала и направилась в ванную, а Антон, досадливо поморщившись, посмотрел на трубку. А как вдохновенно начиналось это утро! Он почти почувствовал себя поэтом, которому при виде отдыхающей подле женщины хотелось говорить высоким штилем...

– Ну? – осведомился он. – Хочешь рассказать вторую серию триллера?

– Антон, – не поддержав игривого тона друга, ровно проговорил прокурор. – Будь добр, оденься, пожалуйста, и подъезжай ко мне в прокуратуру.

– Слушай!.. Пошел ты к черту, Пащенко! Когда я был не в отпуске, я уходил из дома после жены! Сейчас, когда я вне служебных дел, ты вынуждаешь меня покидать квартиру вперед нее! Это дело не подождет часов до одиннадцати?

– Нет, – словно механический автоответчик, продолжил разговор Вадим. – Через полчаса я жду тебя в своем кабинете, Антон. Я прошу тебя. Нас ждут люди...

– Нас?!

В трубке раздались короткие гудки, и Саша, вошедшая в спальню, застала своего мужа в странной позе. Он был похож на неандертальца, впервые в жизни увидевшего в своих руках телефонную трубку. Он смотрел на нее, словно не мог понять, что за предмет находится в его руках.

– Что, мир рушится, летит в тартарары, и голос свыше опять приказал тебе спасать землю от Армагеддона? Струге, это происходит раз в полгода, я привыкла, так что можешь ничего не объяснять. Я поняла – отпуск начался...

– Слушай, я сам ничего не понимаю...

– Ай, я тебя умоляю, Абрам, не унижай мой разум! Кто на Дерибасовской не знает, что Пащенко опять поймал Джека Потрошителя? Теперь мир в опасности, и спасти его может лишь один человек на свете. Мой муж, Антон Струге. Лети, беги...

Завтракать Струге не стал. От его солнечного июньского настроения не осталось и следа. Никогда до сегодняшнего дня Вадим не вешал трубку в середине разговора, и, если таковое случилось, значит, у него на то есть веские основания. В его кабинете находится некто, кто способен испортить ему настроение. Не нужно быть провидцем, чтобы понять – если при этом ждут его, значит, кому-то нужно и его настроение.

Через двадцать минут, доехав на частнике до транспортной прокуратуры, Антон расплатился и быстро обежал взглядом стоянку автомашин перед входом. Он искал машину с номером, который мог бы дать ответ на его многочисленные вопросы. Прокурор – слишком высокая фигура, чтобы к нему в кабинет могли прибывать простые смертные и заставлять его звонить еще более недоступной фигуре – судье. Люди, имеющие возможность подлить в бочку меда прокурора ложку дегтя, не разъезжают по городу на трамваях и такси. Они прибывают на солидных авто, чаще – с синими проблесковыми маячками на крыше.

Ни одной из таких машин цепкому взгляду судьи не попалось. Зацепиться было не за что – «Волга» Пащенко, пара «Жигулей» его сотрудников и «бобик» Центрального РОВД, привезший, по всей видимости, клиента для прокурорских следственных мероприятий.

Удостоверение можно было не предъявлять, Антон Павлович был в транспортной прокуратуре частым гостем, и не было случая, чтобы с ним не поздоровались первыми. Не потому что он судья, а потому что все знали о дружбе Струге и Пащенко.

– Здравствуй, Мила. – Антон кивнул на закрытую дверь. – Кто у него?

Девушка, продолжая готовить четыре чашки кофе, пожала плечами:

– Понятия не имею.

– Эти трое приехали без предварительного телефонного звонка в твою приемную? – справился Струге.

– Их двое, – поправила Мила. Поймав взгляд Антона, направленный на кофейный прибор, она улыбнулась и уважительно помотала головой: – Там Вадим Андреевич и каких-то двое мужчин. А четвертая чашка для вас, Антон Павлович...

«Оперативно работают», – пронеслось в голове у судьи, и он, толкнув дверь, вошел в кабинет прокурора.

Пащенко встал из-за стола, поздоровался с Антоном и выдвинул ему стул. Зная, что в кабинете делать можно, а что нельзя, Струге вынул «Кэмел» и щелкнул зажигалкой. Ему хватило секунды, чтобы оценить внешний вид гостей, и теперь можно было не напрягаться для того, чтобы делать выводы в ходе разговора. Один из неизвестных был одет в серый костюм, с повязанным под белым воротником рубашки шелковым галстуком. Второй, которому было около сорока лет и он выглядел на три-четыре года старше своего напарника, предпочитал темные цвета. Синий пиджак, синяя же рубашка и невзрачный галстук, который этот джентльмен не повязывает, а надевает на шею, как хомут. Лицо старшего мужчины было покрыто оспинами. Это был единственный особый признак, который был у них один на двоих. А так – невзрачные на первый взгляд лица, спокойные, но слегка напряженные. Именно – слегка. Все указывало на то, что ребята прибыли по серьезному делу и каждодневно носят костюмы. Даже летом. Это униформа, такая же, как для военного фуражка, а для повара – белый колпак. Если бы Антон мог видеть их обувь, он мог бы сказать об этих двоих гораздо больше. Как бы то ни было, но что открылось профессиональному взгляду Струге сразу – это усталость. Лица обоих выбриты не час назад, что было бы естественно для этого времени суток, а не раньше чем вчера вечером. Люди, носящие строгие костюмы и имеющие на лице печать озабоченности, никогда не позволят себе прибыть в кабинет серьезного человека, не выбрившись до синевы. Лосьоном после бритья в кабинете Пащенко и не пахло. Пахло напряжением. Люди приехали издалека и по очень серьезному делу – вот тот вывод, которым Струге, усаживаясь на стул, закончил свои наблюдения.

– Сегодня было очень хорошее утро, Вадим Андреевич, – заметил он, не обращая внимания на тех двоих, что сидели напротив и не сводили с него глаз. – Я проснулся с диким желанием встать, приготовить кофе, раздеться, лечь снова, подать его себе в постель. Потом хотел появиться в городе и полюбопытствовать, что я упустил за те полгода, пока не выходил из своего кабинета. – Приняв протянутую ему пепельницу, Струге понизил голос. – Но вместо этого мой кофе готовит твой секретарь, чтобы подать его мне в прокурорский кабинет. Что происходит?

– Вы знакомы с человеком по фамилии Хорошев? – не дожидаясь ответа Пащенко, спросил один из прибывших.

– Кто это? – не отрывая взгляда от окна, поинтересовался Антон у Пащенко.

– Эти люди приехали из Москвы, Антон Павлович, – пояснил тот.

– Нам нужно кое-что выяснить, – снова подал голос тот, пораженный оспинами.

– Что им нужно выяснить?

– Антон, эти люди из ФСБ, – устало, словно сглаживая перед гостями откровенную развязность своего знакомого, произнес Вадим. – Они приехали по очень важному делу.

– Вы опять изменили Родине, Вадим Андреевич?

– Может быть, вы поговорите с нами, или мы так и будем общаться через посредника? – справился второй, помоложе.

– Почему вы решили, что я буду с вами говорить? – удивился Антон. – Вам известно, кто я?

– Да, нам известно. Вадим Андреевич пояснил. Именно потому, что у нас нет желания портить ваше реноме и вызывать всплеск ненужных эмоций у различного рода ответственных лиц, мы пришли приватно. Антон Павлович, есть тема, не обсудить которую мы просто не имеем права. Чтобы не произносить больше пустых формальных фраз, я расскажу вам одну увлекательную историю. Можно?

Струге сбросил обороты. Очевидно, Вадиму было уже известно нечто, что заставляло его вести спокойный разговор и смиряться с положением. Это давало основание для Антона, который верил другу безоговорочно, ввязать себя в разговор. Разговор с «федералами» в первое утро начавшегося отпуска. Это даже забавно...

Придвинув к себе папку умеренной полноты, мужчина с оспинами положил на нее руки и взглянул на судью. Струге не заметил в его взгляде ни фальши, ни затаившейся злобы.

– Полгода назад нами была получена информация о находке специалистами Эрмитажа коллекции картин, стоимость которых оценивается специалистами Сотби в несколько сот миллионов долларов. Это полотна и зарисовки Дега, Гойи, Рембрандта, Ван Гога и многих других, чьи имена являются достаточным основанием для того, чтобы мы обратили внимание на эту коллекцию. Сама коллекция ранее находилась на территории фашистской Германии и принадлежала одному из высокопоставленных лиц рейха. После разгрома нацистов, в Потсдаме, в руки одного из офицеров Советской армии по фамилии Медведцев попали двадцать две картины, о которых я только что упоминал. Он вывез их в СССР, и никто об этом не знал до тех пор, пока он, уже в конце девяностых, не передал их в Эрмитаж. Сотрудники музея, не имеющие на руках документов, разрешающих выставлять картины на всеобщее обозрение, держали их существование в тайне до той поры, пока их, в запасниках, не нашел один из тех, кто имеет с нами связь. Знаете, такое случается... Человек с высоким чувством ответственности, патриот...

– Мне знакомо это чувство, – качнув головой, подтвердил Струге. – Однако я пока не вижу взаимосвязи между собой и тем, о чем вы рассказываете.

– Не торопитесь, – терпеливо проговорил рябой. – Так вот... Когда нами была получена такая информация, мы стали ее проверять. Понимаете, у произведений такой значимости, как и у каждого человека, должен быть паспорт. В данном случае эти полотна должны были быть обременены либо документами, указывающими на то, что они вывезены из Германии в качестве военных трофеев, либо... Либо они украдены, что, как правило, сопрягается с совершением преступлений на территории побежденного государства. Тогда никаких документов нет. Мы имеем дело со вторым случаем, однако никаких доказательств, указывающих на то, что Медведцев, вывозя картины, совершил военные или иные преступления, тоже нет. Этот пожилой человек охотно пошел с нами на контакт и рассказал всю историю этих полотен от начала до конца. Точнее сказать, их историю с сорок пятого года по сегодняшний день. Теперь судьбой произведений искусства занимается государство. Однако был в рассказе ветерана один нюанс, который не мог нас не заинтересовать. Одна из картин, а именно – «Маленький ныряльщик» Гойи, который оценивается по минимальным меркам в три с половиной миллиона долларов, исчез по пути в СССР. Некто Волокитин, один из подчиненных Медведцева, выкрал у него картину как предмет, на котором можно написать письмо, написал его на нем и отправил своей возлюбленной в освобожденную Югославию, будучи уже на границе с Румынией. Нам известен адрес деревушки, куда был послан конверт, и известно имя девушки, которой он предназначался. Наша миротворческая миссия до сих пор стоит в бывшей Югославии, поэтому проверить судьбу «Ныряльщика» нам не составило особого труда.

Струге закурил вторую сигарету и тяжело вздохнул. Менее всего он думал о том, что в это чудесное утро ему предстоит выслушивать этот полудетективный бред, не имеющий к нему никакого отношения, из уст сотрудников ФСБ...

– ...И мы проверили. Вы не поверите, но эта картина пережила десятилетия и до девяносто девятого года висела на стене того дома, в который отправил письмо рядовой Волокитин.

– Не может быть, – как можно равнодушнее произнес Антон.

– Это так. Я вас только прошу, не ерничайте, ради бога. Когда я закончу этот рассказ, вам будет не до смеха, поверьте.

Струге посмотрел на Вадима. Тот едва заметно поднял брови, и это можно было расценивать как угодно...

– В девяносто девятом году, после известных событий в Косово, во время плановой «зачистки» нашими подразделениями миротворческой миссии один из российских офицеров снял со стены картину и положил в свой десантный ранец. Вскоре после увольнения на пенсию он перевез ее в Россию, не представляя, произведение какой ценности он везет среди своих вещей. Картина была в дешевой деревянной рамке, и он вынул ее из сумки, чтобы подарить на память пилотам «Ила», отправляющегося в Москву. Однако произошло непредвиденное. Один из диверсионной группы албанцев сумел открыть по десантникам огонь и почти в упор расстрелял солдата с огнеметом...

Струге почувствовал, что у него заныло под ложечкой.

– ...Поэтому все, что офицер, желавший подарить картину пилотам, смог привезти в Россию, это саму картину. И теперь начинается то, что впоследствии явилось причиной нашего появления в Тернове. Этот офицер возвращается на родину, в этот город, и привозит с собой бесценное произведение. И в этот момент происходит то, что на языке не только оперативных работников, но и на языке всех, кто становится не у дел, называется «тупиком». След утерян, дальнейшее местонахождение полотна Гойи нам неизвестно.

Антон продолжал слушать, вырисовывая в пепельнице окурком сигареты кельтские узоры.

– В январе две тысячи третьего года наш сотрудник под видом оперуполномоченного уголовного розыска переводится в Центральный РОВД города Тернова для дальнейших поисков. Его фамилия в документах милицейского учета значится как Маркин. Отныне так и будем называть его. Павел Маркин. О том, что он действующий сотрудник ФСБ России, ни один из милицейских чинов не знает до сих пор. Раскрывая между делом преступления, которыми он обязан заниматься по своей должности, Маркин приступает к активным поискам картины, след которой был утерян именно на территории Центрального района города Тернова. С этой целью он ведет вербовку лиц, являющихся активными членами организованных преступных группировок города. Собственно, его интересовали не все банды, а лишь одна. Группировка преступного лидера по кличке Седой. Почему именно его, вы поймете чуть позже. В течение полугода Маркин создает условия, при которых приближенные Седого один за другим попадают в руки правоохранительных органов. После того как они отрабатываются всеми милицейскими бригадами из УБОП, ОРБ и так далее и из них высосано все, что имеет отношение к их преступной деятельности и их подельников, ребята оказываются под обработкой наших людей. Но об этом опять не знает ни милицейское руководство, ни даже их сокамерники. Трое, отправленных Маркиным за решетку, не знали о картине ничего. Следующим должен был оказаться сам Седой, так как, по нашему глубокому убеждению, именно ему известно местонахождение «Маленького ныряльщика». Пикантность ситуации заключалась в том, что работу по выяснению этих подробностей нужно было вести с ювелирной точностью. Малейший прокол в работе Маркина мог привести к тому, что Седой и его люди, поняв, какую стоимость представляет невзрачный набросок, вывезенный русским офицером из Югославии, могли перехватить инициативу, и, по всей видимости, найти Гойю им удалось бы быстрее, нежели нам.

Вчера вечером, около пяти часов по московскому времени, мне в кабинет поступил звонок от Бузы, подчиненного Седого. Этот человек был завербован Маркиным приблизительно четыре месяца назад и состоял на оперативной связи. Он сообщил нам, что Маркин погиб и незадолго до своей гибели велел Бузе довести до нас информацию о том, что картины Гойи у Седого нет и, самое главное, Седой уже знает о стоимости полотна. Буза назвал фамилию человека, у которого, по всей видимости, это полотно находится. И теперь выходит, что розыском нового владельца картины занимаемся не только мы, но и сам Седой. Бузе, который находится на откровенном крючке, связанном с выбором между свободой и судимостью, нами было дано задание фиксировать каждый шаг Седого. Вот такая первая часть этой истории, Антон Павлович. А теперь начинается вторая...

Дотянувшись до пульта, он нажал на кнопку воспроизведения записи и сложил руки по-школьному.

– Наша встреча с Бузой произошла через полчаса после того, как мы прибыли в Тернов. Малый, стараясь во что бы то ни стало спасти свою шкуру, попросил какого-то умельца сделать домашнюю съемку событий, которые, по его мнению, были наиболее значимыми в период между смертью Маркина и нашим приездом. Эта запись была сделана через шесть часов после того, как умер Маркин.

По тому, что кассета находилась в приемнике видеодвойки, Антон догадался, что Пащенко запись уже видел. Он повернул к прокурору голову, однако тот, пряча взгляд, полез за сигаретами. На Струге навалилось странное чувство омерзительной неприятности. Это тот момент, когда ты знаешь, что не виновен, а тебе готовятся продемонстрировать доказательства неверности такого убеждения. Мгновение, когда проворачиваешь в голове события последних дней, недель и даже месяцев, пытаясь понять, в какой из них ты поступил неправильно. Неправильно настолько, что тобой заинтересовались люди из федеральной службы...

Звук появился быстрее изображения. Прокурорский кабинет наполнился звуками музыки, какая обычно звучит в ресторанах. Тот же, годами не сменяемый репертуар, салат из Шуфутинского, «Синей птицы», Маккартни и Асмолова. Сейчас под звук некачественного синтезатора кто-то старательно пародировал Звездинского...

Появилось и изображение.

Не желая утомлять зрителей, рябой выждал минуту-другую и остановил запись. Телевизор засиял цветной фотографией остановившейся съемки.

– Что вы видите на экране, Антон Павлович? – спросил тот, что был помоложе.

– Я вижу себя, прокурора Пащенко и подполковника Российской армии в отставке Валентина Хорошева, о котором вы, по всей видимости, и вели речь в самом начале своего повествования.

Рябой на секунду задумался, потом качнул головой и сказал:

– Верно. Но ответ можно построить и иначе. Вы видите на экране себя, Вадима Андреевича и Седого.


Глава 6 | Три доллара и шесть нулей | Глава 8