home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 6

Утром следующего дня Игорю Матвеевичу Лукину, председателю Терновского областного суда, позвонил председатель квалификационной коллегии судей и сообщил, что поступили документы из Центрального суда на представление судье Струге очередного, третьего классного чина.

– Что будем делать? – поинтересовался глава квалификационной коллегии.

Лукин ответил:

– Вы коллегия, вы и думайте.

Повесил трубку и задумался.

Противоборство между ним и Струге достигало своего апогея. Собственно, противоборством это можно было назвать с большой натяжкой. Лукин мог раздавить судью в один момент, проблема заключалась лишь в том, что он не знал, как правильно это сделать. На памяти Игоря Матвеевича это был первый случай, когда ему в течение столь длительного времени не удавалось взять верх. Все осложнялось тем, что эти невидимые простому глазу, но очевидные для судейского коллектива схватки до сих пор заканчивались в пользу Струге, причем за явным преимуществом. В данном случае неважно, какой ценой удалось Антону Павловичу сохранить свою судейскую шкуру, важно, что его не удалось свалить самому Лукину.

Вроде бы все складывалось в пользу Игоря Матвеевича: образ жизни Струге был таков, что разыскать в его действиях если не состав преступлений, то поступки, умаляющие судебную власть, при всем желании было можно. В Терновской области не было судьи, который с таким завидным упорством прямо или косвенно участвовал во всех значимых событиях города. При этом речь идет не только о симпозиумах ученых аналитиков или спортивных состязаниях, но и о самом настоящем, замшелом криминале. Казалось, что может быть для Лукина проще, чем рассмотреть в этой мешанине противоправные поступки того, кто не должен ввязываться в подобные события ни при каких обстоятельствах?

– Если бы... – пробормотал Лукин, разминая пальцами мочку уха.

Действительно, «если бы». В финале всех событий оказывалось, что судью Струге нужно не казнить, а воспевать. А уж премировать – точно. По всему выходило, что этот неугомонный тип по фамилии Струге во всех смычках криминала с законопослушным меньшинством города всегда выступает на стороне последних. Заступается, так сказать, за слабых и немощных.

Прокручивая в голове разговор с председателем квалификационной коллегии, Лукин размышлял о том, что классный чин Струге, по всей видимости, присвоить придется. Председатель квалификационной коллегии звонит председателю суда и сообщает, что Николаев выслал в адрес коллегии документы на присвоение классного чина своему судье! Нонсенс! Полный абсурд, начиная со второй части фразы! Когда предложение звучит как «председатель квалификационной коллегии звонит председателю суда и сообщает...», оно имеет право на законное существование. Едва председателю сообщается о том, что в коллегию пришли документы, и глава квалификационной коллегии спрашивает на сей счет мнение, оно обречено на провал в подземелье закона. Туда, где царит беззаконие. Лукин, как и всякий председатель областного суда, не имеет никакого отношения ни к организационно-штатной структуре ККС, ни к ее деятельности. Но только не в Терновском областном суде. Это, наверное, единственный суд в стране, где царит «кумовщина» и диктатура единовластного правителя. Всем было очень хорошо известно о том, что ни одно решение ККС, чего бы оно ни касалось – утверждения кандидатуры на должность судьи, заслушивания, присвоения классных чинов, – не проходит мимо внимания Игоря Матвеевича Лукина. Он делал купюры, давал советы, приравнивающиеся к указаниям, – словом, выполнял то, полномочиями на что наделяется руководитель структуры. Этой структурой была, есть и остается в Терновском судейском сообществе квалификационная коллегия судей. Независимый орган, созданный для наиболее справедливого вынесения решений в отношении судей. Независимый орган... Скорее – просто орган. Орган Игоря Матвеевича. Один из тех многих органов Игоря Матвеевича, которые по определению никак не могли ему подчиняться, как то – Совет судей, Судебный департамент. Судейское сообщество Терновской области представляло собой обезличенный организм безмозглого великана, в котором автономно существовал и управлял этим телом по своему усмотрению мозг маленького, тщедушного человека по фамилии Лукин. Невозможно утверждать, что таких, как Струге, среди судей было мало, их было достаточное количество, просто сложилось так, что именно Антон стал постоянным объектом внимания Лукина. Этому повышенному вниманию способствовало поведение Струге, его непримиренческий характер и откровенно вызывающие поступки в тот момент, когда нужно было, по всеобщему представлению, держать хвост под брюхом. Проблема же для Лукина при разборе таких поступков заключалась в том, что ни один из них не попадал под санкции Кодекса чести судьи в той части, где упоминается устойчивое, привычное для многих судей словосочетание «умаление судебной власти». Все, что делал Струге в зале судебных заседаний и вне его, если не восхищало, то вызывало уважение не только в коллективе, но и вне его.

Вот это и была та проблема, над которой размышлял, теребя мочку уха, Лукин. Классный чин можно задержать, но не присвоить невозможно. Для последнего нужны основания, которых у Игоря Матвеевича опять не было. Почувствовав, что ухо раскалилось, Лукин оставил его в покое и снял трубку.

Месяц назад в областном суде рассматривалось уголовное дело по факту причинения смерти случайному прохожему одним из сотрудников частного детективного предприятия Тернова. Агентство «Агата» приняло на работу сомнительное лицо, а отдел лицензионно-разрешительной работы ГУВД совершил непростительную ошибку, вручив ему удостоверение, лицензию и пистолет Макарова. Стрельба началась почти сразу, едва тайный агент вышел на тропу частного сыска. Бывший командир взвода в Чечне, уволенный за недисциплинированность, граничащую с неповиновением, устроился работать в милицию Тернова, однако, приняв более выгодное предложение, почти сразу ушел из органов. На вторую неделю работы в «Агате», выполняя заказ какого-то коммерсанта по установлению факта платежеспособности своего компаньона, бывший «чеченец» привязал объект своего наблюдения к батарее центрального отопления, в его же квартире, и бил его пистолетной рукояткой по голове с восьми утра до пяти вечера. «Объект тайного сыска» скончался, а на суде адвокат «сыщика» утверждал, что причиной смерти ни в чем не повинного гражданина явился факт того, что бывшему военному никто не объяснил, как именно должно проводиться наружное наблюдение и в чем заключается смысл приватного выяснения тонкостей финансовых счетов усопшего бизнесмена. К Лукину тогда приезжал человек из «Агаты», некто Валандин, и в ходе переговоров было достигнуто понимание, вылившееся в условный для подсудимого срок. Каким образом оно было достигнуто, история умалчивает, однако сейчас как нельзя кстати этот случай Игорю Матвеевичу вспомнился.

Уже через пять минут после звонка ему директор «Агаты» мчался на своей самшитовой «девятке» к областному суду. А через полчаса спускался вниз. Если нужно последить за судьей, находящимся в отпуске, и эта просьба исходит не от кого-то, а от самого председателя областного суда, уже продемонстрировавшего свои симпатии, то почему такую просьбу не исполнить? Понятно, что за подобные «оперативные мероприятия», прямо противоречащие закону, менты могут оторвать все, что выступает за очертания тела, однако станут ли они это делать, если инициатором этой работы является сам Лукин?

Итак, задача номер один – установить и зафиксировать документально все, что, по мнению директора детективного агентства, может являться в поступках судьи Струге незаконным, сомнительным и остальным, что впоследствии давало бы основания трактовать эти поступки двояко.

Задача номер два – осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

– У этого парня глаза не только на затылке, – внушал директору Лукин. – Опасность он чувствует кожей. Если ваш человек попадется ему в поле зрения, будьте уверены в том, что он обязательно заговорит... – Положив руку на живот, он поморщился: – Что ты будешь делать с этой язвой... Врачи запрещают, а жить не могу без лимонов.

– Мои люди – профессионалы, – мягко отрезал директор. – Они умеют держать... – Он хотел сказать – «теплую воду в заднице», однако вовремя спохватился и исправился: – Язык за зубами. Не волнуйтесь.

– Вы меня не поняли. – Лукин склонился над столом, и директору показалось, что при язве таких нырков ни один больной делать не решится. – Я не за себя волнуюсь, а за вас. Если ваш человек попадет в поле зрения Струге, то он обязательно заговорит. Заговорит, потому что Антон Павлович из тех людей, которые умеют развязывать язык. Поэтому будет лучше, если вы отправите на задание немого, не умеющего написать фамилию того, кто его послал, и не могущего показать дорогу, по которой он пришел. У вас есть такие люди?

– Нет, – сознался директор.

– Советую найти.

Ломая голову над тем, кто бы из его сотрудников мог подойти под описание Лукина, директор агентства спустился с крыльца суда и приблизился к «девятке». К тому моменту, как он включил зажигание, кандидатура была подобрана.


В тот момент, когда директор еще ехал в суд, ломая голову над тем, зачем он понадобился председателю, в одном из брошенных цехов разваленного демократией завода металлических конструкций происходили странные события. У ворот цеха стояли две никак не вписывающиеся в общий пейзаж автомашины, и за рулем одной из них, серебристого «Мерседеса», откровенно скучал водитель. Второго водителя не было видно, и причина этого легко объяснялась: он и еще четверо людей, пассажиров этих машин, находились внутри этого кирпичного здания с покосившимися воротами. Ворота висели так, как их оставили пять лет назад – разбросанные в стороны, они напоминали орла с повисшими крыльями. Сквозь просветы щелей пробивалась трава, асфальтовая дорожка, обозначающая вход в строение, была замусорена, в воздухе витал дикий крик... Если бы не «Мерседес» с гранатовым «Ланд Крузером», замершие у входа, могло бы показаться, что это звучит вопль призрака завода, не могущего обрести покой среди заводской разрухи.

Но в цехе находились не фантомы, а люди. Они были живы и здоровы, кроме одного. Он был еще жив, но уже очень нездоров. Примотанный к токарному станку кусками алюминиевой проволоки, он кричал так, что даже у эха не хватало сил повторить его вопль.

Старший из тех, кто привез продукт обработки в цех, послал одного из своих людей на поиски какого-нибудь инструмента, который подошел бы к диаметру барабана станка, а сам стал с любопытством рассматривать жертву.

Что заставляет этого, формально уже почти мертвого, человека так упорствовать? Он лишь орет как волк, которому капкан перебил лапу. Пять минут назад руку этого молчаливого партизана положили на станину станка, и Хан, самый безбашенный из команды Седого, дважды ударил трубой по кисти молчуна. Седой, когда услышал этот вопль, сразу подумал о том, что нужно было сделать это еще за городом и не тратить время на то, чтобы везти его сюда и пугать молчаливой тишиной пропахшего ржавчиной завода. Однако вопль сменился на стон и опять... Опять это молчание, только теперь уже сопровождаемое конвульсивными подергиваниями руки и всхлипами. Тогда Седой понял, что поездка на завод оказалась не напрасной. Хан сумел быстро починить станок, и молчун был привязан грудью к огромному барабану.

Пока Хан бродил по цеху, высматривая на его грязном полу сверло или фрезу, которую можно было укрепить на токарном барабане, Седой подошел к станку. Он медленно крутил в губах сигарету, и упорство этого безумного мента приводило его в состояние оцепенения. Зачем терпеть такую боль, заставляя себя молчать? Почему нельзя было назвать имя своего стукача, сучонка поганого, еще там, за городом? Все бы обошлось. У ментов работа такая – вербовать в чужих командах сук и питаться информацией, как молоком матери. В команду Седого затесалась «сука», это было так же очевидно, как и то, что уже трое из его ближнего круга ушли в СИЗО. Почти полгода было непонятно, что является причиной такого катаклизма. Убрать с дороги Маркина, опера из районной «уголовки», нужно было еще давно, год назад, когда он впервые сунул свой нос в дела Седого. Но тогда Седой не обратил на это внимания, сочтя такое любопытство обыденным милицейским делом. Наткнется молодой оперок на стену, успокоится и пойдет «харчеваться» раскрытиями туда, где это более доступно. Но прошло три с половиной месяца, и Маркин за руку увел в Терновский СИЗО сначала Ворона, потом Корня и, наконец, Свиста. Опер, не в пример своим коллегам, хавающим «шестерок», пропускал их меж пальцев, останавливая свое внимание на более уважаемых персонах. Седой спохватился тогда, когда в тюрьму загремел Свист. Следующим, если ориентироваться на логику мента, должен быть Хан, а потом и он сам. За четыре месяца плодотворной работы этот мусор почти разобщил группировку, которая сколачивалась долгие годы. С Вороном ушла в тюрьму связь с людьми из Питера, арест Корня похоронил надежду примириться с братвой из Тюмени, и, наконец, Свист... Последняя ступень, остававшаяся до Хана, опустела, а это означало, что оборвалась связь с правоохранительными органами. С теми ментами, которые помогали и благодаря связи с которыми можно было успевать уезжать оттуда, куда уже ехали их люди.

Та периодичность, с которой люди Седого утопали в общих камерах изолятора, пополняя ряды авторитетов внутри их стен, заставила его задуматься о причине такой стабильности. Маркин был приговорен, однако оставалась хоть какая-то надежда, что можно будет не проливать кровь мента. Было достаточно назвать в приватном разговоре того, кто сливал ему информацию из команды его, Седого. Договориться можно всегда. Пора и честь знать. Получи отступные и отвали. Тем более что сделано немало. Зачем бузить, бросаясь в штыковую, если всегда можно найти общий язык? Не Родину же защищаешь, за зарплату работаешь...

Но Маркин отказался. Глупец, он, сидя на пластиковом стульчике летнего кафе, даже не понимал в тот момент, что своей рукой поставил подпись на собственном же приговоре. «Забитая» с ним «стрела» прошла вхолостую. Однако слово свое мент сдержал. Пришел без оружия, не потянув за собой муравейника в масках.

– Отдай мне его, Паша, – сказал тогда, видя, как опер встает со стула, Седой. – И мы сочлись. Ты и так уже хлебнул через край, так не дай мне обозлиться...

– У тебя нет моих людей, – ответил Маркин. – А если бы были, неужели ты думаешь, что я бы тебе их слил?

И вышел из кафе.

Через пять минут его взял Хан с тремя бойцами и, притравив газом, вывез за город, на берег Терновки. Но и тогда можно было все оставить на прежних местах. Маркин не понял темы и тогда. После этого обратной дороги не было уже ни у него, ни у Седого. «Старший оперуполномоченный уголовного розыска Центрального РОВД Маркин Павел Александрович» – так значилось в удостоверении, лежащем в кармане, – был избит, уложен в багажник «Ланд Крузера» и доставлен на завод Металлических конструкций.

Теперь он, свисая со станка и пытаясь сплюнуть с разбитых губ слюну, смотрел на Седого. Его пальцы на левой руке, переломанные во всех суставах, висели на руке, как неприятные взгляду сухие сучья. Неподалеку стоял Буза и тупо смотрел на туфлю оперативника. Вторая осталась там, на берегу. Туфля была покрыта грязью и ржавой пылью. От белой рубашки опера почти не осталось следа. То, что еще продолжало висеть на теле, словно разодранная в бою туника гладиатора, было насквозь пропитано кровью. Буза был прихвачен для компании после того, как Седой оставил бойцов отдыхать в своей квартире. Так они и приехали на завод: Седой, Хан, Буза и Маркин...

– Паша, Паша... – пробормотал Седой, отмахнув от лица Маркина прилетевшую на запах смерти муху. – Откуда столько упрямства? Неужели нельзя было сдать мне суку? Мою же, заметь, суку. Кто он, Паша?

Маркин едва заметно качнул головой.

– Не говоришь... – вздохнул Седой. – Разве пострадал бы город, если бы я, узнав его фамилию, прибил ублюдка? Среди моих людей нет святых, Паша. Кто-то из них, когда-то, где-то, да замарал себя кровью. Вы же любите, когда мы себя, да своими же руками? Еще минус один из моей компании. Чего, собственно, ты и добиваешься. Так зачем все это?

Маркин закрыл глаза, дрогнул искалеченной рукой и снова разлепил окровавленные веки.

– Молчишь... Мне только одно не понятно, Паша. Зачем ты, заурядный опер из уголовного розыска, занимаешься тем, что на вашем языке называется «организованной преступностью»? Город задыхается от квартирных краж, карманники на вокзале совсем голову потеряли от массовых удач, а ты, кто призван возвращать горожанам чемоданы с похищенным, суешь пятачину в целую структуру. Как так, Паша? Молчишь... Последний раз спрашиваю – сдашь суку или нет? Если договоримся... Если договоримся, Паша, я тебя отпущу. Потом ночи спать не буду, но отпущу. Вот и Хан с какой-то железякой идет... Так как?

Маркин шевельнул губами.

– Что? – оживился Седой. – Что говоришь, Паша?

– Нет у меня твоих людей на подсосе, Седой... – просипел Маркин. – Ты почему... такой тупой?.. Это же... личный сыск... Седой... Личный сыск и мозги...

– Черт! – Седой услышал не то, что ожидал. – Это ты тупой, Маркин!! Ты!!! Я закопаю этого стукачка, а ты будешь жить!! А так получится наоборот! Пройдет неделя, я все равно этого гада вычислю, и он вслед за тобой отправится! Так стоит ли игра свеч?!!

– Ты не там ищешь... – Маркин хотел сказать еще что-то, но из его нутра выпрыгнула и скатилась на грудь густая струйка крови.

– Вот упрямый ублюдок! Хан!! Вставляй свою железную херню в станок! Кто из нас бывший токарь, я или ты?! А ты что стоишь?! – Последний вопль Седого был обращен уже к Бузе. – Держи это ментовское тело, чтобы не сваливалось!..

Через минуту, вставив кусок арматуры в барабан и затянув его обрезком трубы, Хан включил мотор...

Видя, как к его плечу приближается стремительно вращающийся рифленый штырь, Маркин затрясся и сжал в кулак здоровую руку...

Через несколько секунд они остановились. Одежда всех троих была залита кровью и напоминала робу мясников. Хан с Бузой оттащили Маркина от барабана и уложили в прежнее положение. Заработавший станок оживил в моторе масло, и теперь в воздухе, помимо сырого запаха резаного мяса, пахло еще сгоревшим автолом.

Опер лежал и косил глаза на разбитое арматурой огромное отверстие в своем плече.

– Господи боже...

– Больно? – справился Седой. – Паша, еще есть шанс. Я тебя потом даже до больницы довезу. Но оставлю на крыльце, ты уж извини. С врачами объясняться как-то не хочется.

– Седой!!

Этот крик прокатился по цеху, и никто из присутствующих, увлеченных делом, сначала даже не понял, откуда он происходит.

– Седой!

На входе в цех стоял водитель «Мерседеса» и держал в руке трубку мобильного телефона.

– Тебя Нечай спрашивает!

Звонил представитель Кемеровской братвы, и отказаться от разговора с ним было бы для Седого неприлично. Для бесед с ним, Седым, Нечай всегда находил время.

– Ладно, покурим пока. Хан, Нечай будет интересоваться рыночными делами, так что ты будешь нужен мне для разговора. Буза! Вставь парню в рот сигарету, пусть покурит. Если решит поговорить – зови.

Через секунду в цехе стало тихо. Полной тишине мешало лишь прерывистое дыхание Маркина. Буза стоял напротив него с пачкой сигарет в руке и не сводил глаз с окровавленного тела. По его щекам, словно наперегонки, бежали две струйки пота...

– Дай... сигарету...

Дрожащими пальцами Буза стал лихорадочно рыскать пальцами в пачке. Пальцы искали сигарету, а глаза продолжали смотреть на оперативника.

Маркин поднял на него остекленелый взгляд.

– Я не мент... Запомни номер московского телефона... Позвонишь и скажешь, что картина у человека по фамилии Полетаев. Седой вышел на него, поэтому пусть поторопятся...

– Какая картина??

– Не перебивай... – Опер огорченно поморщился – то ли от боли, то ли от того, что уходит драгоценное время. – Я не мент, парень...

Буза застыл с сигаретой в руке.

– Ты не бандюков мне сдавал... Ты картину искал... – Маркин терял последние силы.

– Кто ты?! – Недоумение, застывшее на лице Бузы, можно было назвать разочарованием. – Какую картину?..

– Им я тебя не сдам, но у моих ты на примете... Потому не говори, что был здесь, иначе порвут... О тебе в «конторе» знают, поэтому сильно не бегай... Лучше сам приди.

Подняв глаза, Маркин посмотрел на Бузу и криво улыбнулся:

– Почему тебя не называю?.. А будет лучше, если нас обоих здесь просверлят?.. И потом, Дима, ты еще не закончил работы... Не позвонишь – на том свете достану... Дай сигарету...

Не успел он сделать и двух затяжек, как на бетонном полу завода появились две тени.

– Ну что, Буза? – окликнул своего человека Седой. – Молчит, негодник?

Не сводя глаз с лица Маркина, Буза едва заметно качнул головой.

– Задай ему еще пару вопросов, Хан, а если будет продолжать строить из себя Олега Кошевого, кончай. Через десять минут я вас жду на улице. – Седой в последний раз посмотрел на Маркина и сплюнул ему под ноги. Под единственную, запыленную туфлю. – Дурак ты, Паша.

Велев Бузе помогать вести беседу, он развернулся и вышел из цеха. Неподалеку от места стоянки «Мерседеса» он увидел кран. Значит, есть вода. Пока Хан возится с тупым ментом, нужно привести в порядок свою одежду.

Ровно через десять минут Буза и Хан вышли из ворот цеха и направились к водопроводному крану. Еще через час, освободившись от присутствия членов команды, Буза наберет номер телефона, который ему назвал Маркин, цифры которого он выжигал в своей памяти все то время, пока тот умирал.


Глава 5 Июнь 2003 года... | Три доллара и шесть нулей | Глава 7