home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 3

И управился к шестнадцати часам.

Поскольку «лишним» в этом кабинете был лишь судья-отпускник, а все остальные исполняли служебные и гражданские обязанности, Антон Павлович то и дело оставался с Гранцевым один на один. Иногда перебрасывался фразами, иногда просто сидел и смотрел, как тот выписывает на чистый бумажный лист слова, морщит лоб, зачеркивает и снова пишет. Из слов составлялись предложения, из предложений – удобоваримый текст. Гранцев то и дело прикладывался к «сиротской» фарфоровой кружке Пащенко, в которую входило по меньшей мере граммов триста пятьдесят жидкости, а когда кофе остывал или заканчивался, судья вставал и с добродушной улыбкой наливал в кружку свежий. Антон понимал, что переводчик сейчас выполняет очень ответственную и важную работу, Струге был уверен в том, что именно в этой тетрадке есть ответ на многие вопросы, которые ставили следствие в тупик. Гранцев работал. Он РАБОТАЛ, а не отбывал номер. Струге это видел и относился к этому человеку с должным уважением. Он вообще любил работоспособных людей, занимающихся осмысленным, качественным трудом.

– Мне уже дурно, – признался Гранцев, покосившись на внушительную кружку прокурора. – Я выпил месячную норму.

– Дело продвигается? – мягко поинтересовался судья.

Тот качнул головой.

– Проблема лишь одна. Самый сложный перевод – это перевод дневников. Человек, пишущий официальный текст или просто письмо, одним словом, пишущий то, что предназначено для чтения другого человека, ставит себя в общепринятые рамки изложения материала. Когда же он ведет дневниковые записи, он выходит из этих рамок и пишет тем языком, который понятен лишь ему. Вы вели когда-нибудь дневники?

– Только спортивные, – признался Струге.

– И даже тогда, наверное, сокращали слова или употребляли их синонимы, которые ясны лишь вам, правильно?

Струге сознался, что это так.

– Так и здесь. Бауэр пишет своим языком, и я, не зная ни одной из черт его характера, немного попадаю в тупик. Легче переводить дневники Ницше, ей-богу! Личность его изучена специалистами, поэтому идешь по проторенной дороге. А ваш Бауэр... Кстати, если не секрет, какова его цель прибытия в Тернов?

– Туризм, – не моргнув глазом, отоврался Струге.

– Сомневаюсь... – после паузы, оторвав взгляд от судьи, бросил Гранцев.

– Что так?

Переводчик, еще раз с ужасом посмотрев на прокурорскую кружку, отодвинул ее в сторону и развернул тетрадь к Антону.

– Вот, на последних страницах он пишет: «Erscheint sie in schцn ausgestalteten Band...» – Покосившись на Струге, он махнул рукой. – Одним словом, он пишет: «Если она появится в хорошем переплете в каком-нибудь русском музее, я буду расстроен. Желудь должен мне помочь...» Я перевожу дословно. Простите, до сих пор не знаю, как к вам обращаться...

– Меня зовут Антон Павлович. – Струге протянул переводчику руку и в пожатии Гранцева уловил то хрупкое тепло, которое свойственно людям, живущим жизнью, в которой нет места людской подлости. Эти люди ранимы, и им не свойствен прагматизм. Они в этом мире – как кружевной платок в руке портового грузчика. – Так о чем, по-вашему, идет речь в этой фразе?

– Вполне возможно, о книге. У чего же еще может быть переплет?

– У картины. «Переплет» – синоним «рама». Нет?

– Вполне возможно. Но только в том случае, если Бауэр маскировал слово. Понимаете, немецкий язык – это язык четких понятий. Рама – это рама. А переплет – это переплет.

– А желудь – это желудь, – акцентировал внимание Гранцева на важном для себя Струге.

– Да... – Тот вздохнул и поправил очки. – Здесь какое-то недоразумение получается... А флаг-то действительно перевернут был?

Струге качнул головой.

– Знаете, что самое смешное? То, что Бауэр о флаге не говорил ни слова. Он даже не обратил на него внимания. Он лишь показал мне на крышу и сказал, что на ней точно такое же покрытие, как на крыше его собственного дома в Потсдаме.

– Вернемся к тексту, – сменил тему Антон Павлович.

– Я все перевел. Перевел все, как оно написано, буквально, не сочтя нужным делать то, что делают при переводе иностранного текста литераторы. Уверен, что вас интересует именно такой перевод.

Струге мысленно похвалил парня. Следствие, а значит, и его, Антона, интересует именно буквальный перевод, без литературных выкрутасов и добавления «разбавителя», облегчающего восприятие текста для русской ментальности.

– Честно говоря, похоже на обрывки глав какой-то книги. Упоминание немецких имен, событий... Потом следует резкий обрыв действия, несколько чистых листов и снова описание событий с упоминанием имен. Самый странный – последний абзац, на последнем листе. В отличие от основного текста он написан торопливым почерком, словно памятка. И она для меня совершенно не понятна. Во-первых, упоминание желудя, а во-вторых, какой-то словесный лабиринт...

– Какой лабиринт? – Поняв, что к переводу теперь нужен еще и дешифратор, Гранцева Струге решил больше ни о чем не спрашивать, однако в последний момент не удержался.

– Перевожу. «После выхода повернуть направо, пройти до ближайшего перекрестка, свернуть налево и пройти двести метров до продуктового магазина. Обойдя его справа, повернуть, пройти еще двести метров. Слева по ходу движения будет здание в три этажа».

– Твою мать... – вырвалось у Антона Павловича.

Переводчик моргнул, но не смутился.

– Вот такой странный текст.

– Это не странный текст. – Антон услышал свой, ставший для него в одно мгновение чужим, голос. – Это очень точный текст... Дорогой ты мой товарищ Гранцев... Это не странный текст, а совершенно точный, до единого шага и метра, текст!

Пащенко и Пермяков пришли в тот момент, когда Антон уже заканчивал читать перевод. Поняв жест Антона как возможность удалить Гранцева из кабинета, Пащенко выразил удовольствие по поводу общения и, к огромному удовлетворению переводчика, подписал ему пропуск.

– Опять областной прокурор «селектор» проводил, – объяснил долгое отсутствие Пащенко. – И опять за дело Бауэра спрашивал. И опять я ответил, что работа идет. А у нас идет работа, Антон Павлович?

Вместо ответа Струге бросил через стол исписанный Гранцевым лист.

– Обрати внимание на последний абзац, Вадим. Да и ты, Саня, тоже...

– «Пройти двести метров...» «Обойти справа...» «Еще двести...» «Слева по ходу...» Струге, это что, кратчайший путь в ад?

– Нет, это самая короткая дорога от гостиницы «Альбатрос» до здания областного ГУВД.


Николай Иванович посмотрел на часы.

Он бросал на них взгляд уже в четвертый раз за последние три минуты, отчего ему казалось, что время замерло на месте. До встречи с курьером оставалось полчаса, и с каждым мгновением внутри Полетаева нарастало волнение.

А что, если эта встреча – банальная провокация «федералов»? Его «пасли», как телка, подбивая для последней встречи доказательную базу, «динамили» и «манежили», доводя до исступления, подготавливая аргументы для того, чтобы в момент передачи картины надеть наручники, привезти в свою контору и припереть к стене. Потому и тянули время с такой старательностью, чтобы в момент истины, когда на первом же допросе зайдет разговор о картине, Полетаев не мог ответить «нет» ни на один вопрос.

Становилось страшно. Торговля полотнами Гойи при ажиотаже СМИ – не примитивный «кидняк» доверчивых инвесторов. Тема коллекции Медведцева гремит на весь мир, и братва с Литейного за такое раскрытие голову сложит.

Однако чем больше Полетаев себя заводил, тем сильнее убеждался в том, что встреча неизбежна. Вот так, запросто, бросить дело стоимостью в три с половиной миллиона долларов он уже не мог. Большой навар предусматривает большой риск, просто так денежные знаки в руку не ложатся.

Встреча обязательно состоится. До нее осталось всего десять минут...

Однако каков идиот этот «контакт»?! Назначить встречу там, куда не придет ни один нормальный человек! В эпицентр гомосексуализма города Тернова! Николай Иванович, дожидаясь встречи, сидел поодаль от фонтана, на противоположной стороне улицы, решив подойти к чуду сталинской архитектуры лишь за несколько минут до назначенного времени...


– И что ты хочешь этим сказать? – после некоторой паузы, мысленно перепроверив дорогу от гостиницы до ГУВД, спросил Пащенко. – Что в областной управе «крот» Бауэра?

– А ты видишь иное объяснение?

– Не вижу, – сознался Вадим. – Жаль, что немец не догадался написать внутренний номер телефона, по которому нужно беспокоить работников ГУВД с вахты.

– Может, тебе еще и фамилию написать? – спросил Пермяков. – А что еще по тексту? Есть что-нибудь занимательное?

Струге молча покачал головой и принялся раскуривать сигарету. Листом завладел Пермяков и быстро пробежал по тексту глазами.

– Действительно, ничего. Бред сплошной. Записки сумасшедшего.

– Это для нас. А для герра Бауэра, как я понимаю, все было предельно ясно. Он-то точно знал, что за желудь ему должен был помочь.

– Что за желудь?! – оторопело выдохнул Пащенко.

– Вон... – Струге кивнул на лист. – Наш Гранцев напереводил... Говорит, Бауэр пишет, что ему должен помочь желудь.

– А если это погоняло? – предположил Пермяков. – Желудь! Как в «Десятом Королевстве»! Это же кличка!

В кабинете наступила тишина, изредка нарушаемая тяжелыми вздохами. Когда в органах правопорядка речь заходит об установлении фигуранта, ориентируясь на его кличку, следует соглашаться с тем, что на это уйдут если не годы, то недели – точно.

– Фигуранта в преступной среде искать легко, если он имеет кличку, например, Амфибрахий. Или – Велосераптор. – Струге подтянул перевод Гранцева и снова уткнулся в него взглядом. – А Желудей в Тернове, как осенью на проспекте Маяковского... В дубраве...

– Знаете что? – решительно прорычал Пащенко. – Раз Эйхель попал под «раздачу», пусть он эту кашу и расхлебывает вместе с нами! Пусть терновскую землю в поисках всех Желудей роет! Нечего с мутными бизнесменами водку пить!

Струге не выдержал и бросил взгляд на прокурора. И Пащенко... Этот непробиваемый Пащенко, выдерживающий, не в пример «Титанику», любой удар, слегка порозовел лицом...

Не выдержав, Антон, к удивлению Пермякова, не понимающего, что происходит, рассмеялся.

– Ладно, Вадим! Ты, кажется, прав. Звони Эйхелю, объясняй ситуацию, пусть он по своим каналам пробивает всех персонажей с кликухой Желудь. Все правильно...

– Зачем по телефону объяснять? Сам сейчас приедет.

И прокурор потянулся к телефону.

– На матч не опоздаем?

Струге произнес это так тихо, словно боялся втиснутых во все щели прокурорского кабинета «закладок».

Быстрый взгляд на часы.

– Нет.

И с телефона снята трубка...


Эйхель приехал в прокуратуру за полчаса до того момента, как свисток арбитра должен был возвестить о начале матча среди юниорских сборных на стадионе «Океан». Приехал в крайнем удивлении, плохо скрываемом, из чего становилось понятно, что привязку к смерти Бауэра он считает простой случайностью. А потому и не нужно его и без того занятую заботами голову забивать сторонними расследованиями. В течение первых пяти минут прокурору пришлось потратить немало сил, чтобы эту дурь из головы оперуполномоченного по угонам автотранспорта выбить.

И выбил.

– Ты, Гена, как-то неправильно понимаешь наши устремления, – сказал он напоследок. – Мы ведь тут со следователем тоже не груши обиваем. И не мне тебе это объяснять. А потому прильни ко мне всей душой, телом не нужно, и на минуту забудь о своих разогнанных по просторам Сибири «Жигулях», «Фордах» и «Крайслерах». Ты прильнул душой?

С прокурорами не шутят, поэтому острить на сей счет Гена не счел возможным.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Все делать не нужно. Нужно отождествить человека по его кличке.

Эйхель надул щеки и напрягся. По всей видимости, к процессу установления фигурантов по их кличкам Гена относился так же, как и Антон Павлович. Однако это одно из основных направлений работы, коих в уголовном розыске насчитывается многие тысячи, поэтому смущения в его глазах не было.

– Чего ты замер? – насторожился Пащенко.

– Да слушаю я вас, слушаю! Какой «прицеп»?

– Желудь.

– Желудь?..

– Еще раз повторить? Желудь, Эйхель.

Гена несколько секунд думал, обводя взглядом всех присутствующих. Сдавил пальцами переносицу, помял, словно именно там у него находился тумблер включения памяти, после чего решительно выпрямился.

– Не знаю такого.

– А я и не ожидал ничего другого, – спокойно заявил прокурор. – Кто такие вещи сразу вспоминает? Ты, Гена, вернись на работу, повороши свои блокноты, пощекочи операторшу за компьютером... Подсказать, где щекотать нужно, чтобы она тебе даже без шоколадки распечатку сделала?

– Да там же, наверное, где у всех, – предположил Гена, понимая, что от поставленной задачи не увильнуть. – Ладно, я понял. Пойду?

– Только далеко не уходи. Через часок-другой меня тревожь, ага? Можно даже по домашнему. Ты не стесняйся, Гена.

Перед Эйхелем образовалась визитка. То, что от задачи не увильнуть, теперь становилось понятно не только оперу, но и Струге с Пермяковым.

– И вот еще что, Гена... Озадачь-ка агентуру свою на поиск одного удивительного человека. Он имеет на руках достояние республики и никак не хочет делиться им с государством.

– Достояние республики?..

Эйхель удивился так, что нахмурился. Для Струге это было неудивительно, потому что он на месте опера уверенность потерял бы тоже. То «мокруха» нежданно-негаданно на шее повисла, то Желудь, а теперь какое-то «достояние». Слишком много для двух последних недель. «Хорошо хоть, – думалось Антону, – парень не убежден в том, что они с Пащенко сумасшедшие. Когда на голову сваливаются такие «тюки», а на руках триста нераскрытых угонов, за которые ежедневно дерут шкуру, тут поневоле побледнеешь...»

– Да, раритет один. Только не нужно самому инициативу проявлять, понял? Пусть людишки поспрашивают, побегают, поразнюхивают...

– Надо было мне еще две недели назад ангиной заболеть.

– В июне?

– Ну, пневмонией. Атипичной...

– Типун тебе на язык, Эйхель. Помоги, Гена, чем можешь, ладно?

Матч начинался через восемь минут.

Струге и Пащенко поднялись на VIP-трибуну в тот момент, когда шла четвертая минута первого тайма. «Германия – Швеция» – горели на табло слова. А под ними цифры – «0 : 0».

Все еще только начиналось...


Глава 2 | Три доллара и шесть нулей | Глава 4