home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 8

А на втором этаже транспортной прокуратуры, в одиннадцатом кабинете, старший следователь по особо важным делам Пермяков третий раз за последние три дня беседовал с Геной Эйхелем. Чувствуя к себе неподдельный интерес со стороны надзирающего органа, хотя и не в том разрезе, который заставлял Гену расстраиваться, оперативник ГУВД нервничал и слегка волновался. Гена курил сигарету за сигаретой, ворочался на стуле, и ему опять хотелось покинуть кабинет Пермякова быстрее, нежели планировал последний.

– Я все-таки не пойму истории с этим флагом. – Следователь снова и снова возвращался к тому, к чему Гене совершенно не хотелось возвращаться. – Зачем вы пошли в мэрию и стали искать людей, вывешивающих флаг?

– Мне поставлена задача, я ее выполняю, – ворчал Эйхель. – Мне сказали – езжай к мэрии, найди надоедливого гражданина по фамилии Мариноха и проверь информацию о флаге. Я поехал и стал разбираться.

– Хорошо. – Пермяков дернул правым веком, и Эйхель знал, что это не бравада, коей любят щеголять прокурорские следаки. В прошлом году Пермяков, задерживая группу беспредельщиков, был серьезно ранен и еще не совсем оправился после того, как врачи вынули из его груди пистолетную пулю. – Но я сомневаюсь, что заместитель начальника ГУВД велел вам идти с надоедливым гражданином в кафе, пить там горькую, после чего проникать в мэрию и начинать крупномасштабное расследование. Не велел ведь? Тот говорит, что не велел.

– Ну и что? Да, мы выпили в кафе. Да, я пошел в мэрию. Пошел, потому что мне стало интересно, почему никого, кроме надоедливого гражданина, не заботит факт того, что над зданием городской ратуши реет сербский флаг! Вы вот, Александр Алексеевич, каждый день ездите на работу мимо мэрии и ни разу не задались вопросом – почему мэр флаги переворачивает? Скоро над зданием стяг Ямайки вывесят, а вы будете приглашать в кабинет милиционеров и спрашивать: «Зачем вы на крышу полезли?» За державу обидно...

Пермяков поморщился. Факт неоспоримый. Эйхелю ставил задачу его начальник, а Пермякову ставил задачу Пащенко. Только следователю пока было не ясно, какая причинно-следственная связь существует между перевернувшимся флагом и смертью гражданина Германии Бауэром. Эйхель попал под «раздачу», это несомненно. Только Пермяков был уверен в том, что ничто на земле не проходит бесследно. Если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно. Если в Россию приезжает Бауэр, причем не под конвоем, а по собственной инициативе, значит, это нужно Бауэру. Если на крыше главного здания мэрии слесарь и по совместительству сторож Мартынов переворачивает флаг, выходит, что и тут мистика ни при чем. Должны быть основания, которые подвигли бы на то работника мэрии. Пусть даже вечно пьяного.

Пермяков встал, дошел до двери, приоткрыл ее и приглушенно, словно не крикнул, а поинтересовался, произнес:

– Мартынов?

– Я здесь. – И взору Эйхеля предстал старший из той мини-команды, которая демонстрировала ему на крыше процесс замены старого флага на новый.

– Мартынов... – Следователь уже успел сесть за стол и придвинуть к Эйхелю, который опять потянулся к сигарете, пепельницу. – Расскажите еще раз, почему вы повесили российский флаг вверх ногами.

Сегодня слесарь был трезв, а сам факт нахождения его в прокуратуре усугублял его и без того серьезное отношение к проблеме.

Выслушав просьбу следователя, Мартынов еще раз вспомнил тот день, когда над ним посмеялась судьба и в лице начальника Департамента по связям с общественностью вручила флаг и велела лезть на крышу.

– Веревка короткая, потому и промашка вышла, гражданин следователь. – Он шмыгнул носом и посмотрел на Эйхеля, ища поддержки. – Товарищ милиционер видел.

– Как же вы раньше флаг вешали?

– Да длинная она была раньше, веревка! А ноне стал укреплять струну на флагштоке, а веревки целый метр не хватает. Пришлось флаг на блоке провернуть, оттого он и... дискредитировался.

– А кто мог веревку обрезать?

– А кто его знает? Ночью, конечно, на крышу попасть невозможно, потому как мэрия закрывается на замок и ее изнутри милиция охраняет. А днем... Вы когда-нибудь в цирке были?

– И что? – растерялся Пермяков.

– Тоже вроде серьезная организация – слоны, клоуны... И ночью там ловить нечего. А зайди днем – хоть к клеткам за кулисами иди, хоть на сам купол поднимайся. Контроль отсутствует как таковой. Так и в мэрии. У меня вот прошлым летом «Шилялис» вместе с антенной из комнаты уперли. Сейчас таких не достанешь.

– Видишь, достают же... – заметил из угла Эйхель.

– Вечерами, когда нечего делать, зайдешь, бывало, посмотришь, как Ирак бомбят, и весь день в курсе событий. А месяц назад какая-то крыса заскочила, как раз в тот момент, когда я дверь не запер, и унесла. А как заметить на вахте? «Шилялис» маленький, диагональ пятнадцать сантиметров, а когда за пазуху спрячешь, диагональ вообще пропадает. Свободный, блин, доступ! А такой хороший телевизор был... В восемьдесят четвертом году его за шестьдесят девять рублей покупал.

– Круто ты попал на ТВ, – согласился Эйхель.

Пермяков выпроводил сначала опера, потом, через сорок минут разговора – слесаря. А ближе к обеду он еще раз встретился и с Маринохой. Сейчас терновский бизнесмен был более свеж и, как видно, с потерей контракта уже смирился. Провалы у русских дельцов случаются гораздо чаще, нежели успехи, поэтому, не в пример закордонному дельцу, который неделю бы отпаивался в своем доме виски, Леонид Алексеевич Мариноха держался уверенно и спокойно.

Как и на первом допросе, Мариноха не вспомнил ничего нового, что могло бы иметь значение для следствия.

– Леонид Алексеевич, – поинтересовался Пермяков, закрывая дело, – а вы были уверены в том, что Бауэр из тех, кто мог оплатить ваш совместный проект?

– То есть? – не понял Мариноха и стал смотреть на следователя как на лицо, попытавшееся открыть ему Америку. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что финансовое положение господина Франка Бауэра было далеко от того, чтобы свободно инвестировать в российский филиал внушительные средства. Я бы даже сказал, что оно было очень далеко от этого. Денег у него хватало лишь на то, чтобы платить по счетам и поддерживать жизнь своих предприятий в Потсдаме. Поэтому я вас и спрашиваю – вам не приходило на ум, что ваш сорвавшийся контракт уберег вас от многих неприятностей?

– Ерунда, – решительно заявил Мариноха. – Денег у него на счетах не было... Вы, гражданин следователь, меряете жизнь немца совковыми мерками. Что с того, что его счета были пусты? Под договор в России он мог запросто взять кредит в любом банке Потсдама. Но, будучи немцем, он сначала приехал на место, чтобы оценить обстановку и принять решение. Он потратил бы тысячу евро на перелет, еще две сотни – на двухдневную жизнь в Тернове и сэкономил бы пятьдесят тысяч в месяц стабильного дохода. Простая западная арифметика.

– Но Бауэр не собирался жить в Тернове двое суток. Вещей он с собой привез, как на хороший курортный роман. Это вам не кажется странным?

– Зачем вы задаете мне такие вопросы? Если бы я мыслил мозгами немца, я бы управился в Тернове и без него. Может, у него привычка такая – таскать за собой по всему земному шару чемодан с ненужными вещами? Вам это в голову не приходило?

Пермякову это в голову не приходило раньше, не появились на этот счет сомнения и сейчас. Для следователя прокуратуры Пермякова все неясное остается темным и подозрительным до тех пор, пока явлению не находятся резонные объяснения. Он собирался мыслить не мозгами застреленного в гостинице немца, а своими собственными, теми, которым доверял.


Несмотря на то, что в кабинете уже слоями висел табачный дым, Антон дотянулся до пачки и вынул очередную сигарету. Слушая шорох фольги, Антон подумал о том, что в промежутках между дымными слоями зависла тишина. Дым – тишина – дым – тишина... А внизу – потрясение и этот шорох.

– Теперь вы понимаете, почему мы придали беседе приватный смысл?

Струге это понял уже давно. Понял и сейчас испытывал к этим двоим, уставшим с дороги людям неподдельное уважение. На пленке, которую они имели на руках, был запечатлен момент, который мог изменить всю их с Пащенко последующую жизнь. Ужин в компании уголовного авторитета, за его счет. Судья и прокурор, пьющие «Реми Мартин» и «Хванчкару», закусывающие севрюжьей икрой, улыбающиеся и обнимающиеся.

– Надеюсь, вы понимаете, что это была встреча школьных друзей и ничего больше? – Дым от сигареты казался Струге невыносимо горьким.

– Конечно, – ответил рябой. – Вадим Андреевич нам все пояснил. Однако документ есть, и отрицать его наличие нельзя. Маркин убит Хорошевым, в этом нет никаких сомнений. Следствию в дальнейшем будет важен каждый момент жизни Седого, и пленка носит характер вещественного доказательства, которое потом обязательно будет приобщено к делу. Другой вопрос, под каким соусом. Поверьте, у нас нет желания портить вам жизнь, именно это заставило нас прийти сюда, а не в иное место, однако возникает вопрос – что вам делать дальше?

– Нам? – переспросил Антон. – А что мы с Пащенко, по-вашему, должны делать дальше?

– Вот это и стоит обсудить.

Доселе молчавший Пащенко вздохнул и повернулся к Антону:

– Теперь ты понял, почему он назначил встречу в «Садко», в двадцати километрах от города? Не потому, что у него дом в Кольцове, а потому что в любом ресторане города его очень хорошо знают.

– Вполне возможно, – поддержал его второй «федерал». – Представьте картину – вы мирно кушаете, а к вашему столику подваливает какой-нибудь синий гражданин и говорит: «Привет, судья, привет, прокурор. Седой, нам тут «стрелу» забили, надо бы «потереть». И произойдет это как раз в тот момент, когда Хорошев соберется задать пару вопросов на предмет того, как продвигается расследование какого-нибудь интересующего его дела. Нелепо, правда?

– Нелепо, – согласился Струге. – Однако даже в такой законспирированной обстановке он ни разу не поинтересовался ни каким-либо делом, ни ходом его расследования. И потом, зачем ему нужен я, который удален от следствия?

– Тема встречи – «школьные друзья». А никого из школьных друзей, кроме вас, входящих во властные или правоохранительные структуры, у Седого в городе нет, – резонно заметил рябой. – Однако не может быть, чтобы вы не говорили о каких-либо криминальных проблемах. Ситуация обязывает. Он ведь наверняка рассказал вам о своей жизни и ее деталях?

– Конечно, – подтвердил прокурор. – Но говорил в основном именно он. А что касалось нас, так мы отвечали ему в этом плане взаимностью. Семья, близкие, интересы... Ни слова о криминале. Или в Москве, встречаясь с людьми, с которыми не виделись двадцать лет, судьи и прокуроры общаются иначе?

– Жизнь московских судей и прокуроров нас интересует в данном случае мало, – отрезал рябой. – Неужели не было ни слова о событиях в городе, которые могли бы подсказать направление интересов Хорошева?

– Ни слова, – поддержал Вадима Струге. – Лишь та информация, которой владеют журналисты «Вечернего Тернова», а они опаздывают с ее оглашением ровно на сутки.

– Разве этого мало? – удивился рябой. – И не было даже намека, пользуясь которым вы могли хоть что-то прояснить?

– Вы что, глухой? – Антон ядовито прищурился. Ему хотелось побыстрее выйти на улицу, чтобы осознать случившееся. Он находится в цейтноте, и «федералы», понимая это, мягко, но уверенно давят. Это как раз тот момент, когда, чувствуя свою полную невиновность, приходится сдерживать эмоции, чтобы не сболтнуть лишнего. – Или вы думаете, что я не понимаю, о чем вы говорите?! Предметом разговора было лишь его военное прошлое на Балканах! Это ясно?

За окном кипела жизнь. Сегодня начался первый день его отпуска, и становилось понятно, что он испорчен с самой первой минуты пробуждения. В то мгновение, когда его любование спящей женой прервал телефонный звонок Вадима. Произошли события, невольным участником которых стал он, Струге, и теперь, во избежание неприятностей, следовало принять меры для их ликвидации. Ужин в компании уголовника и убийцы, еще полчаса назад считавшегося добрым товарищем, перечеркнул все прошлое и поставил под вопрос настоящее. Следует лишь молить бога о том, чтобы эта пленка не попала в кассетоприемник видеомагнитофона Лукина или любого его прихлебателя. Это как раз тот козырь, которого ему так не хватало во время этой долгой, девятилетней игры в подкидного дурачка со Струге.

– Блинчики к классному чину.

Антон резко поднял голову и посмотрел на Вадима. Вгляделся в его глаза и понял одну простую истину. Это не он с прокурором попал в пикантную, роковую ситуацию. Это он, Струге, оказался в одиночестве, наедине с проблемой, что делать дальше. Пащенко всегда объяснит причину своего нахождения в компании с уголовником и предполагаемым убийцей. Что он делал за тем столом? Работал!.. А что там делал федеральный судья по фамилии Струге? «Подрабатывал»?!

Вадим смотрел на судью, и Антон, встречая этот взгляд, понимал всю серьезность проблемы, вставшей на его пути. Это он, Струге, попал, а не Струге с Пащенко... Для любого члена квалификационной коллегии, при соответствующей, разумеется, обработке, при просмотре этого рекламного ролика с севрюжьей икрой станет очевидным факт того, что судья занимается не совсем тем, что ему предписывает не только кодекс чести, но и здравый смысл. Едва это достижение человечества, видеозапись, попадет в руки тех, кто вершит судьбы судей, очень часто настолько же необразованных, насколько и мстительных, Струге тотчас будет объявлен «грязным судьей». То, чего в состоянии избежать Вадим, не минует Антона. Судья – единственная из профессий, где резонные доводы не имеют никакого значения. Что бы ни происходило в жизни судьи, ему следует безропотно принимать три вещи: долгий дождь, смерть и казнь над собой за совершенную по собственной глупости ошибку.

Теперь становилась очевидной и вторая вещь...

Откинувшись на спинку стула, Струге глухо рассмеялся.

– Вам смешно? – удивился рябой.

Антон молча кивнул головой. Да, ему было смешно. Его, грамотного, опытного судью, имеющего богатейший опыт следователя, вербанули на лукавом, перекрыв все выходы к отступлению. Вот так эта гвардия и работает! Опыта Антона хватило лишь для того, чтобы понять – не порядочность этих двоих заставила их искать встречи со Струге и Пащенко и не их понимание ситуации. ОНИ РАБОТАЮТ! Их работа сводится к поиску помощников, умелой их вербовке и постановке задач на ближайшее будущее. Это понял Струге, потому что у него семь пядей во лбу, и он в состоянии анализировать ситуацию в первоисточнике. А сколько их, так и не понявших, а потом жестоко за это расплатившихся?..

Теперь все понятно. У рябого с помощником нет в Тернове никого, кроме Бузы. Официальная связь с партнерами типа УБОП или местным Управлением ФСБ им ни к чему. При выполнении задания погиб их сотрудник, и никто не хочет выносить сор из избы и посвящать в эту проблему других. Это наше дерьмо, и нам его разгребать...

А Струге тут при чем? Ха... Не смешите.

Струге – уважаемый в городе человек, судья, могущий помочь там, где не в состоянии помочь весь УБОП с его СОБРом. Не хочет Струге помогать? Как говорится, колхоз – дело добровольное. Однако если даже не заставят в него вступить, то... Зачем нам единоличники? В распыл...

И пленка ложится на стол Лукину. Эти ребята точно знают, на чей стол нужно класть пленку. Чего уж... Они точно знают, что и на чей стол нужно класть В ПРИНЦИПЕ! А прокурор... Это очень сильная фигура. Только, в отличие от судьи, его нельзя давить. Может послать и будет прав. Однако сейчас тот случай, когда он не бросит на произвол судьбы судью, который попал, как кур во щи. Кажется, он его друг.

Мысли носились в голове Струге, как стайка рыбешек, растревоженных приблизившимся к аквариуму котом. Антон был достаточно изощрен в методах сыска, чтобы не понимать – пленка не прокатилась перед органами, могущими испортить ему жизнь, лишь потому, что не пришло время. Люди, работающие на подобных сыщиков, интересны им до тех пор, пока не сделана работа. Потом они становятся отработанным материалом и о них забывают. Если кто-то после такой внезапной забывчивости бывших покровителей мог остаться в безопасности, то для Струге ситуация была иной. У ошибки судьи нет амнистированного срока давности. Он расплатится за нее тотчас, едва «федералы» сделают свое дело до конца. Как только задача будет выполнена, пленка сразу станет достоянием гласности, и лучшее, что потом можно будет услышать от рябого со товарищи, напомнив им о себе разъяренным голосом, это – «извините, так получилось». Совершив одну ошибку вчера, нельзя сегодня совершать следующую. Вторая родит третью и так далее, обстоятельства будут рождать невозможность вернуть процесс на исходную позицию. Ошибки, как бельевая веревка, будут наматываться на чужой локоть и рано или поздно на ее конце появится петля.

– Да. – Антон покачал головой. – Решить эту проблему мы можем лишь сообща.

Он мог даже не поворачивать голову в сторону Пащенко. Антон знал, что Вадим обязательно на него посмотрит, чтобы понять истинный смысл такого опрометчивого заявления.

Рябой вздохнул. Дело сделано. Однако сразу после фразы судьи «Но у меня одна просьба...» на его лице вновь появилась печать легкой тревоги.

– Мне нужна копия этой записи.

Все трое удивленно, и двое из них – растерянно, посмотрели на Струге.

– Зачем? – тихо спросил рябой.

Антон пожал плечами:

– Бросьте. Если бы вы мне не доверяли, стремясь сделать одно общее дело, вы пришли бы не сюда, а в Управление ФСБ по Терновской области. Я хочу выпить двести граммов коньяку, осознать случившееся и просмотреть пленку в спокойной обстановке. Дома. Думаю, буду более полезен, если почувствую себя свободным от некоторых обстоятельств и буду в силах принимать самостоятельные решения.

– От каких обстоятельств?..

– От ощущения недоверия. Дадите сделать копию?

– А что вы имеете в виду, – не унимался рябой, – когда говорите о самостоятельных решениях?

– Свободу самостоятельно мыслить. – Понимая, что тревожит «федералов», Струге наклонил голову. – Не волнуйтесь, я не склонен к совершению опрометчивых поступков. Вы ведь мне дадите номера своих мобильных телефонов? Или у вас предусмотрена иная связь?

Рябой погладил подбородок, и в тишине кабинета раздался скрежет щетины.

– Конечно. Вы можете снять копию. Где это можно сделать, Вадим Андреевич?

Через две минуты Мила занесла в кабинет второй видеомагнитофон из приемной. А еще через полчаса в руках Струге оказалась новенькая кассета.

Все время, пока шла запись, на нее никто не обращал внимания. Кому она теперь может быть интересна, если задача, которая на нее возлагалась, выполнена? Разговор шел на более серьезные темы, нежели обсуждение того, что Хорошев, подливая друзьям коньяк, сам пил водку.

– А кто такой Полетаев, о котором вы упомянули в самом начале разговора? Как я понимаю, картина Гойи у него, значит, он является одной из ключевой фигур в этой истории.

– Вадим Андреевич обещал нам помочь. Мы можем установить этого человека и сами, но если есть возможность выиграть время и получить помощь от надежных людей...

Исчерпывающий ответ. Если рябому верить, выходит, они приехали решить вопрос с кондачка.

– Вадим Андреевич вас не разочарует, – заверил Струге.

Когда пришла пора прощаться, как теперь становилось ясно – ненадолго, когда смысл неожиданного сбора подошел к концу и когда рябой спрятал в карман пленку и застегнул папку на все замки, Струге спросил:

– А как вы узнали, что на пленке судья Струге и прокурор Пащенко? Я что-то не заметил бэйджиков ни на своем пиджаке, ни на пиджаке Вадима Андреевича.

Вопрос, который, казалось, никогда не должен был прозвучать. Рябой, поняв, что на этот раз имеет дело с достаточно искушенным в подобных вопросах человеком, некоторое время молчал, поглядывая на судью, а потом сдался. Входя в доверительные отношения с человеком и пытаясь вызвать у него положительные эмоции, нелепо при этом ссылаться на презумпцию тайны оперативных мероприятий. Тем более с таким человеком...

– Вадима Андреевича узнал уже известный вам Буза. Он на пару с каким-то вашим местным бизнесменом перегонял из Белоруссии джипы, а Вадим Андреевич как раз этим делом занимался.

– А-а... – протянул Антон. – Это, кажется, тот случай, когда машины неправильно «растаможили», а после кто-то один из джипов разбил вдребезги. Ты помнишь этот случай, Вадим Андреевич?

– Что-то припоминаю.

– Иначе говоря, о существовании этой пленки знаем лишь мы с вами и уголовный элемент, который, без всякого сомнения, в скором времени отправится рубить кедры? А кто еще в курсе происходящих событий?

Рябой и его помощник хором заметили, что никто. Верить им хотелось, но не моглось. Однако Антон понимал, что верить придется. Сейчас все зависит от его веры, которая без дел, как известно, мертва.

Уже на улице, когда все стали расходиться в разные стороны – рябой с помощником к припаркованной на самом краю стоянки невзрачной «шестерке», а Антон с прокурором к «Волге», Струге как бы невзначай бросил:

– Вот время летит... Сегодня Хорошев бандит, а, кажется, еще вчера мы все вместе его на Балканы провожали. Так же в ресторане сидели, и ничто не предвещало беды. Я, Вадим Андреевич и Владимир Анатольевич Казанкевич. Володя сейчас в Москве где-то, вы не слышали о таком?

Рябой и его тень сразу, как китайские болванчики, что в данной ситуации было вовсе не обязательно, отрицательно помотали головой.

– Ну, тогда до связи. – И Антон пожал им руки.

Владимира Анатольевича Казанкевича оба командированных должны были знать очень хорошо. Он работал в аппарате собственной безопасности УФСБ по Московской области.


Глава 7 | Три доллара и шесть нулей | Глава 9