home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement




4

После освобождения Львова из соединений и частей левого крыла нашего фронта был создан 4-й Украинский, специально предназначенный для наступления на Карпаты. Этим решением Ставки армии 1-го Украинского фронта получили возможность все свое внимание сосредоточить на расширении плацдармов на западном берегу Вислы. В том направлении ушли все наши наземные войска и перелетела авиация. В начале августа восточнее Львова оказался только один наш 32-й авиационный полк.

Неожиданно мы оказались одни в тылу от передовой фронта более чем на двести километров. И с пустыми баками в самолетах. Постоянно находясь в готовности к воздушным боям, толк вдруг оказался небоеспособным. Мы не то что не могли взлететь наперехват какого-нибудь разведчика противника, но и не имели возможности вывести свои самолеты из-под удара. Придет один вражеский бомбардировщик, и мы против него бессильны. Он с низкой высоты, как на полигоне, может уничтожить все наши машины. К тому же, мы получили сведения, что в нашей местности орудуют украинские националисты — бандеровцы. К ним присоединились недобитые гитлеровцы, сумевшие укрыться при наступлении наших войск.

С бандеровцами мы уже знакомы. Это они вблизи аэродрома 728-го полка под Ровно смертельно ранили командующего фронтом Н. Ф. Ватутина. Это они, как потом выяснилось, помогли фашистам нанести удары по нашим аэродромам в Зубово и Тарнополе. Они и сейчас могут фашистскому командованию сообщить о положении нашего полка.

На тревожный запрос мы получили ответ: не волноваться, бензина не ждать, его не хватает даже фронту. Полк выведен в резерв для переучивания на новых самолетах. А пока до отлета в глубокий тыл отдыхайте.

Отдыхать я уже устал. И переучиваться мне не было никакой надобности:, на ЯК-3 я уже летал здесь в дивизии. Поэтому дал телеграмму в Москву, как и договорился с Николаем Храмовым. Вызов для работы в управлении фронтовой авиации избавит меня от двухмесячного нахождения в резерве. Из Москвы я могу прилететь в эту же дивизию и с ней воевать. И даже со своим родным 728-м полком и с 32-м.

С нашего аэродрома снялся и уехал батальон обслуживания, оставив здесь только столовую и две транспортные машины. У нас теперь и для наземной обороны не осталось ни одного пулемета.

На другой день к нам сели два транспортных самолета. Командир полка, забрав с собой больше половины летчиков и несколько инженеров и техников, улетел далеко в тыл. Мне с остальными летчиками ведено было ждать следующего рейса. Но рейс пока задерживался.

В деревне Куровицы, где мы жили, появились какие-то подозрительные люди. Нас это насторожило, и мы приняли срочные меры предосторожности. Для надежности охраны самолетов уплотнили их стоянку, усилили охрану штаба, изб, где жили люди полка, разработали подробный план обороны и ввели патрульную службу в гарнизоне. И все утихло. Но вот 19 августа мы с начальником штаба полка шли в столовую. Нас остановил местный здоровенный парень. От него несло самогоном. Между нами произошел примерно такой диалог:

— Товарищи офицеры, я завтра должен явиться на призывной пункт, чтобы идти в Красную Армию. Возьмите меня в свой тридцать второй полк. Я буду служить верой и правдой. — Парень говорил певучим басом, перемешивая русские и украинские слова.

Знание номера полка меня насторожило:

— Откуда вам известно про тридцать второй? Парень как-то загадочно, но добродушно улыбнулся.

— Об этом мне сказали.. — Кто?

— Они, бандеровцы… — начал он доверительно, но, видимо кого-то опасаясь, огляделся. В этот момент из. ближней избы вышли двое мужчин и строго позвали. его. Перед нами они как бы извинились:

— Нализался, а теперь пристает.

Парень огрызнулся на них, но мне пообещал вечером зайти.

— Вы знаете, где я живу?

— Знаю, — тихо, под нос буркнул здоровяк и быстро. отошел.

Из этой сцены я понял: здесь затевается что-то нежадное. Парень, очевидно, об этом знает. Немедленно задержать и поговорить с ним наедине! Однако интуиция подсказала: нельзя, спугнешь. Лучше подождать вечера. Он же прийти сам пообещал. А может, будет поздно? Как бы сейчас пригодился уполномоченный особого отдела. К сожалению, он был куда-то отозван из полка.

Парень ко мне не явился. Ночь на 20 августа стояла безлунная и какая-то душно-тяжелая. В полку все было сделано, чтобы никакая выходка бандеровцев не застала нас врасплох. Однако на душе неспокойно и я, прежде чем лечь спать, объехал аэродром, проверил караулы, прошелся по селу. Нигде ни огонька, всюду тихо. Казалось, все спало. Но это-то для бандеровцев, как и для воров, раздолье. В такую же прошедшую ночь они на дороге захватили несколько машин с боеприпасами и авиационным горючим.

Ну что ж, у нас все наготове. Сотня людей с шестью ручными автоматами, тремя десятками винтовок и пистолетами у офицеров — сила. Правда, маловато патронов и ни одной ручной гранаты, но бандиты — не войска. Они действуют из-за угла, втихую. Против них главное оружие — бдительность.

Мы спали в избе вдвоем. Сосед, капитан Иван Мамонов, старый летчик. Мы с ним учились вместе в Академии ВВС. Когда я прибыл в этот полк, он пригласил меня жить к себе. При активизации бандеровцев мы хотели переместиться в штаб, но это бы вызвало в полку лишнее беспокойство и могло кое у кого породить страх перед бандитами, поэтому мы решили не менять квартиру.

Во время курских боев Мамонов был сбит, сильно обгорел, долго находился на излечении. Медицина списала его как летчика, но сам он не хочет с этим примириться и снова прибыл в полк. «Время должно восстановить мое здоровье, — убеждал всех Мамонов, — и я буду летать». Командир полка Андрей Петрунин допустил его до полетов на связном самолете. Иван летает, но здоровье не улучшается. Это его беспокоит, и он частенько во сне говорит. И сейчас я услышал его взволнованный голос:

— Арсен, беда. Сейчас пришел с аэродрома посыльный и передал: там немцы и бандеры парадируют. У них танки и артиллерия.

«Опять бедняга бредит», — подумал я и, стараясь не потревожить друга, тихо говорю:

— Спи, Ваня. Мало ли что может прийти в голову. Мамонова это взорвало:

— Вставай, Фома неверующий! И решай, что делать. Посыльный ждет.

Уравновешенный характер друга был мне известен, но уж раз он говорит в повышенном тоне, значит, это явь. Я вскочил:

— Танки? Откуда же танки? Это какое-то недоразумение. — Мое сознание и вся логика восстали против этого сообщения, но какой-то внутренний страх овладел телом, и оно само в темноте рвется поскорей, влезть в одежду. Танки? Да достаточно одного, чтобы он гусеницами раздавил наши самолеты. Меня все больше охватывала тревога. — Но почему такая тишина? Ни одного выстрела?

— Сам удивляюсь, — отвечает Мамонов. — А может, все это действительно недоразумение. Пойдем скорее. На месте разберемся.

Непроглядная ночь и мертвая тишина холодным страхом окатили нас, когда мы выскочили на улицу. Я невольно съежился. Ни часового, охраняющего избу, ни посыльного. Наверное, пока мы спали, они были бесшумно сняты.

— Товарищ майор, — полушепотом произнесенные слова часового выстрелом раздались в моих ушах. Посыльный оказался рядом с часовым. Он торопился доложить:

— В полку объявлена тревога. Весь личный состав занимает свои боевые места, согласно плану наземной. обороны…

— А что случилось? — полушепотом прервал я посыльного.

Он рассказал, что видел сам и слышал от патрулей, которые вели наблюдения за противником.

Часов в двенадцать ночи до часовых у самолетов с противоположной стороны аэродрома стал доходить какой-то подозрительный шум моторов и металлический скрежет. Сначала думали: идут машины по дороге, которая проходит рядом с аэродромом. Потом патруль наскочил на какую-то группу людей, стоящих на аэродроме. Рядом с ними — танки. Слышалась немецкая, русская и украинская речь. Патруль спросил, кто такие. «Войска самостийной Украины, и проваливайте отсюда, пока живы», — получили они ответ.

С посыльным я побежал на аэродром, а Мамонов с часовым в штаб полка. Там хранилось знамя. Для охраны его был создан специальный взвод. В такой обстановке самое главное — сохранить знамя. Потеря святыни будет означать потерю полка: полк будет расформирован. Пускай все это Мамонов напомнит знаменному взводу и передаст, что в случае неудачного боя он. должен отходить на Львов.

Только мы с посыльным отбежали от избы, как раздался протяжный бас с эхом, словно из бездны:

— Эй, пане майор, остановитесь! — Голос был, как мне показалось, того пьяного верзилы, с которым я разговаривал днем.

По летной привычке я сжался, словно прячась за бронеспинку, но тут же опомнился и, выхватив пистолет, бесшумно лег на землю, готовый к любой схватке.. Как ни напрягал слух и зрение, но кроме тишины и тревожного мерцания звезд, никого. Что мог означать этот оклик? Оклик доброжелателя или врага? Отозваться? Ни в коем случае. Если бы этот человек желал нам в чем-то помочь, то нашел бы для этого более подходящий момент. И не назвал бы меня «пане».

В ночи мне казалось, что всюду притаились верзилы-бандеровцы. Стоит шевельнуться — и загремят выстрелы. Минуту-две я лежу не дыша. Хорошо, что у меня в пистолете ствола постоянно заложен патрон. Многие летчики так делают. Бывали случаи, когда не было времени или сил, чтобы оттянуть затвор пистолета и вогнать патрон в ствол. И теперь, не будь у меня в стволе патрона, я бы, заряжая пистолет, щелчком выдал себя. Сейчас же стоит мне только нажать на спусковой крючок — и выстрел.

Но сколько же можно лежать? Может быть, на аэродроме уже случилось что-то страшное. И я тихо, по-кошачьи, поднялся и, бесшумно сделав несколько шагов, побежал.

На аэродроме, как и в селе, — тишина и все укрыто ночью. На КП собрались офицеры штаба. Полк занял оборону. Не верится, что сейчас в километре от нас на юг выстроилась, может, тысяча, а может, и больше фашистов и бандеровцев. С ними, говорят, танки и пушки. К сожалению, вернувшиеся разведчики все подтвердили. Как нам себя вести с этими непрошеными «гостями»?

В первую очередь нужно было бы о случившемся немедленно доложить в вышестоящий штаб, но мы ни с кем не имели связи: ее свернул БАО, уезжая от нас. Машина, которая уже готовилась к отъезду во Львов, единственное средство связи. Но если она и доберется до города, то все равно помощь раньше утра не подоспеет. Сейчас, ночью, нужно рассчитывать только на свои силы. Но» что может сделать сотня людей, имея только личное оружие, с такой оравой, вооруженной танками и артиллерией, не считая гранат и нескольких сот автоматов?

Ясно одно — перед нами враг. Пули нашего оружия против его танков — горох по стене. Правда, есть возможность использовать пушки самолетов. О пулеметах не может быть и речи: они стреляют, только когда работает мотор, а у нас нет бензина. Но применять пушки — значит обречь себя на уничтожение. Их огонь дет совсем не эффективен: не видно, куда стрелять. И чтобы стрелять из пушек, нужно поднять хвост самолета. Для этого на каждый «як» нужно человек пять» Люди все будут заняты только хвостами самолетов. Прицеливаться будет очень трудно. Стоит нам сейчас дать хоть только один выстрел — и мы выдадим себя, растревожим это фашистское сборище, и оно, включив фары танков, осветит стоянку самолетов и за какие-нибудь две-три минуты расправится с нами. Мы для врага — мишени в открытом поле. К тому же, по докладам разведчиков, танки стоят носами на самолеты. А наши пушки лобовую бронь танков не прошибут. Значит, стрельба будет бесполезна.

Идти на врага с личным оружием и, внезапностью ошеломив его, биться до последнего? Можно. Но это же верная гибель всего полка. Противник занял всю противоположную окраину аэродрома и часть поля» что между аэродромом и дорогой на Львов, оцепил его охраной. Сначала завяжем бой с ними, а потом снова танки, не говоря о ручных гранатах врага, пулеметах и пушках. До основных его сил нам не добраться. Допустим, и доберемся, во что мы сделаем? У нас на каждый автомат только по одному диску патронов, на винтовку — три обоймы, на пистолет — две. Эти запасы иссякнут еще при стычке с боевым охранением. Нет, этого допустить нельзя.

Но что же делать? Не ждать же, пока нас всех раздавят. А почему не ждать? Может быть, фашистам и их помощникам это выгодно. Нам тоже на руку: время работает на нас. А если?.. Меня осеняет догадка — не хотят ли фашисты захватить наши самолеты и перелететь на них к себе? У них могут быть свои летчики. За Львовскую операцию сбито около 500 вражеских машин. Многие летчики выпрыгнули на парашютах, многие приземлились на нашей территории, часть могла присоединиться к этой недобитой своре. Не зря на днях по дороге на Львов фашисты захватили несколько машин с авиационным бензином. Да, такой замысел у врага может быть. Но мы его сорвем. Только раньше времени не выдать себя. С зарей мы поднимем хвосты наших самолетов, установим их на имеющиеся в полку козелки и еще на какие-нибудь опоры. Сила нашего огня резко возрастет, днем мы можем померяться силами, а там, глядишь, и подоспеет подкрепление из Львова.

Ждать! И только ждать! Ждать тихо. Пусть фашисты думают, что мы ничего не знаем. В такой обстановке они могут двинуться на нас колоннами. Встретим из окопов и щелей. Каждый по этому сброду израсходует в упор свой запас патронов. Враг понесет большие потери. Ему не выгодно сейчас жечь наши самолеты. Если бы он этого захотел, то мог уже сделать.

— А если подожгут самолеты, то огонь нас выкурит из окопов. Мы окажемся вне укрытий, — высказал кто-то опасение. — Большинство из них рядом.

Но и на этот случай мы имели в резерве второй рубеж обороны — дренажную канаву метрах в двадцати пяти от стоянки самолетов. Огонь до нее с самолетов не достанет и танку через нее не пробиться.

Оказавшись впервые в такой необычной обстановке, мы коллективно обсуждали, как лучше организовать оборону. И удивительно, ни у кого никакой спешки, словно все это происходит на учебных занятиях. Война всех научила самообладанию.

Решение принято. Аэродром сковала пружинистая тишина. Все замерло в напряжении, в боевом ожидании. В этой могильной тишине только мерцают звезды. И странно — от их сияния порой слышится какой-то предательский шум, и невольно думается, что под этот шум противник может незаметно подобраться к нам. Я понимаю: от напряжения чрезмерно обострился слух, зрение, мысли, и с ними обострилась тревога за судьбу людей и самолетов.

Тревожную тишину жутким волчьим воем разорвали длинные очереди автоматов. «Началось», — подумал я. Кончилось ожидание. Рука сама схватилась за пистолет, но вой автоматов прервался, и по ночи рассыпался их протяжный отголосок. Потом и он погас, и до боли в ушах снова напружинилась тишина. Казалось, все застыло на взводе, готовое вот-вот сорваться и загудеть большим боем.

За час до рассвета аэродром очистился от непрошеных «гостей». Колонны недобитых фашистов, как пришли под покровом ночи, так~ и ушли на юг. Только в бинокль можно было разглядеть одну колонну врага, втягивающуюся в лес, покрывший горы Волыно-Подольской возвышенности. Эта колонна походила на хвост гигантского чудовища, спустившегося с гор. Теперь, боясь света, оно уползало в свое логово. Мелкие же кучки бандеровцев бесследно исчезли в темноте.

День принес успокоение, надежды и ясность мысли. Теперь-то мы на себе прочувствовали, что руководители украинских националистов так же опасны, как и фашисты. У них общая идейная основа — национализм. Рано или поздно они должны были объединиться.

От посланного с донесением во Львов офицера — ни слуху ни духу. Видимо, ночные очереди автоматов имеют с. этим какую-то связь. Не теряя времени, мы слили последние капли горючего с боевых машин и заправили самолет ПО-2. На нем с рассветом у летел капитан Мамонов в воздушную армию с докладом о ночном «церемониале» на нашем аэродроме и с просьбой прислать нам горючего, чтобы мы могли перелететь во Львов или же поближе к Висле, где теперь базируется наша дивизия.

Правда, бензин с «яков» для ПО-2 неподходящий: мотор может перегреться, и самолет сядет на вынужденную. Поэтому мы направили во Львов с таким же донесением еще человека. По земле или по воздуху, а доберутся наши тревоги до вышестоящих штабов.

День в ожидании тянется мучительно медленно. Жители села, как и раньше, занимаются своими делами. Наши попытки узнать от них какие-нибудь сведения о ночных действиях бандеровцев и гитлеровцев ни к чему не привели. По их словам, никто ничего не знал, и я очень обрадовался, когда в середине дня на аэродром явился тот здоровенный детина, который просился на службу в полк. Я думал от него узнать многое. Он был растерян и подавлен.

— Почему не пришел вчера вечером, как обещал? — спросил я его.

Волнуясь, он рассказал про свое безвыходное, как сам считал, положение.

Его предупредили: если он пойдет на призывной пункт, чтобы служить в Красной Армии, то по дороге или на самом пункте будет убит бойцами за самостийную Украину. Паренек испугался и решил, не выходя из села, поступить на службу в наш полк. Первому с ним разговору нам помешали, очевидно, бандеровцы. Они явились к нему под видом розыска своих родственников. Вчера вечером он, как мы и договаривались, приходил ко мне, но часовой не допустил, и он решил ждать, когда я выйду из избы. Дождался. Однако его обращение ко мне ночью привело меня в замешательство.

И встреча не состоялась. Он, когда я выхватил пистолет и лег на землю, испугался не меньше, чем я его, и убежал.

Теперь днем в спокойной обстановке, представив этот ночной эпизод, я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Действительно, ночью все кошки кажутся серыми.

А парень все рассказывал. Сегодня к нему рано утром пришли те же люди и, угрожая пистолетами, заставили подписаться, что он вступает к ним в армию и по первому зову командира должен явиться куда прикажут.

Да, видимо, не так легко собрать эту армию, раз силой загоняют в нее. Однако отряды этой армии существуют и действуют, в чем ночью пришлось убедиться.

— А пойдешь, если прикажут?

— А как же? Только у вас мое спасение.

Зачислить его в полк мы не имели ни юридического права, ни морального. Нам нужны только специалисты, а их присылают из военных школ и курсов.

У парня на глаза навернулись слезы и губы задергались. Из кармана поношенных брюк, из которых он уже вырос, достал повестку о явке сегодня р район на призывной пункт.

— Как же теперь быть-то? Пойду — убьют. Не пойду — попаду под суд Советов.

Странно было видеть такого молодого богатыря перепуганным и плачущим. Он уже формально в отряде бандеровцев. Выполнит какое-нибудь их поручение, считай — пропал: запутают. Желая помочь, я советую ему идти на призывной пункт, как стемнеет, чтобы никто не видел его.

А разве можно опоздать? — В голосе слышалось недоверие.

— Ничего. Расскажи, почему не мог прийти, и тебе поверят, — заверил я и для большей убедительности пошел с ним на командный пункт и написал справку, почему он не мог явиться в город вовремя. Справке он обрадовался, как ребенок новой игрушке. Воспользовавшись удобным моментом, я заговорил с ним о бандеровцах, но ничего вразумительного он сказать не мог.

Капитан Мамонов прилетел под вечер. В штабе воздушной армии к его докладу отнеслись с недоверием. Но все же пообещали выяснить. Выяснить? Но нам-то все ясно. Нужно немедленно просить помощи из Львова. И о? нас на попутных машинах еще были посланы к начальнику гарнизона офицер с солдатами.

Перед наступлением темноты к нам сел ЛИ-2. Он прилетел за оставшимися летчиками и привез нам две важные новости.

Президиум Верховною Совета Указом от 19 августа 1944 года наградил меня второй медалью Золотая Звезда и постановил соорудить бронзовый бюст на моей родине.

Вторая новость была трагическая. Погиб Николай Архипович Тимонов.

…Группа истребителей прикрывала переправу через Вислу. А переправа-то била в руках у противника. Фашисты по радио держали устойчивую связь с нашими летчиками. Перед концом прикрытия, как и положено, командир группы запросил у Земли разрешения идти домок. Разрешение получил, но было приказано снизиться и пройти над переправой. Летчикам всегда было приятно перед наземными войсками продемонстрировать «вою слетанность. И вся группа, сомкнувшись, крыло в крыло, не подозревая никакого подвоха, на низкой высоте подошла к переправе. Взмахами рук, пилотками, флажками в таких случаях обычно приветствовала земля авиаторов. Сейчас же она встретила огнем из всех видов оружия. Три из шести истребителей подбила.

Тимонов, истекая кровью, на своем израненном «яке» все же дотянул до аэродрома и пошел на посадку. В этот момент, на несчастье, откуда ни возьмись на полосу, где он должен был приземлиться, выскочила грузовая машина с солдатами. И Николай, опасаясь сесть на людей, ушел на второй заход. Но силы его покинули. Неуправляемый самолет неуклюже поднял нос, накренился и, потеряв скорость, на глазах всего аэродрома упал. Взрыв, огонь, пыль… И не стало Тимохи, как его мы любовно называли этого прекрасной души мужественного человека, летчика-коммуниста, на счету которого числилось четырнадцать личных побед.

Я молча, выслушал рассказ о трагической гибели Тимохи, с которым мы крыло в крыло воевали на Калининском фронте, над Курской дугой и в небе Киева. И нет больше Тимохи…

Летчик с транспортного самолета выложил о Тимонове все, что знал и, замолчав, вопросительно и горестно смотрел на меня, видимо, дожидаясь от меня какой-то реакции на его рассказ. Известно ли ему было, что Тимонов был самым близким мне боевым другом, не знаю, но я не хотел выказать перед ним свою слабость, а говорить я не мог, поэтому без единого слова зашагал от него. Быстро-быстро. Мне нужно было физическое напряжение, чтобы ослабить душевное.

Наступила вторая тревожная ночь, темная, гнетущая своей неизвестностью. Теперь все нами сделано, чтобы исключить внезапное нападение на полк. Вокруг аэродрома выставлены дозорные, которые сразу же известят о появлении опасности. Все наше личное оружие и згушки, более тридцати самолетов готовы к встрече врага.

Ждем час, два, три… Всюду тишина. Ни одного выстрела, ни один огненный шарик сигнальной ракеты не разорвал застывшую тревогу тьмы. И эта-то застывшая в тревоге ночь, которой, казалось, не будет конца, породила неуверенность в своих силах и в надежности людей, притаившихся в дозорах. Одна тревожная мысль сменялась другой. Почему все так тихо, словно вымерло? Даже на Львовском шоссе ни одного лучика света проходящей машины. Уж не сняты ли наши дозорные и не перерезана ли дорога на Львов? В этом случае противник может к нам подобраться вплотную, и тогда грош цена, всем нашим усилиям с самолетными пушками. Я не выдерживаю и посылаю человека к ближнему дозору узнать, не обманчива ли эта тишина.

Через какие-то полчаса посыльный доложил, что все спокойно. Ничего опасного не слышно и не видно. Стало легче. Напряжение спало. Появилась снова уверенность и желание заснуть.

Разбудил меня грохот артиллерийской канонады, внезапно обрушившейся на ночь и тишину. «Вот тебе и „ничего опасного“, — вскакивая, в тревоге подумал я и ночему-то вспомнил крылатую фразу: „На Шипке все спокойно“. Фашисты и бандеровцы сосредоточили орудия и накрыли аэродром. Проворонили. Ничто не избавило нас от внезапности нападения. И мысль ищет объяснения. Дозорные у нас только до дороги на Львов. Враг же, наверное, сосредоточил свою артиллерию дальше, и наши в темноте этого не могли обнаружить. Но почему помощь из Львова не пришла? Очевидно, наши посыльные были перехвачены противником. Теперь нам могут помочь только самолетные пушки. Они должны. достать до вражеских батарей, залпы которых ночью легко заметить по вспышкам.

Мгновенно я выбежал из домика, где дремал. Не так бы я, пожалуй, удивился, если бы аэродром гудел от артиллерийских разрывов. К этому я приготовился, этого ожидал. Огненные букеты разрывов и всплески пламени артиллерийских залпов прыгали по лесистым отрогам Волыно-Подольской возвышенности и полям у дороги на Львов. На аэродроме же ни одного огонька и никаких новых сведений от дозорных.

— Да это настоящая: артиллерийская дуэль, — заключил начальник штаба Трошин, глядя на юг.

Жители Куровиц проснулись и вышли на улицу. Кто-то пустил слух, что фашисты выбросили парашютный десант. Население испугалось, и многие с детишками прибежали на аэродром, ища у нас защиты. Пока выясняли, что же происходит, стрельба прекратилась, но огонь продолжал рвать ночь. Горела деревня за дорогой, горел лес и бабки хлеба на полях.

Для борьбы с укрывшимися в горах гитлеровцами ночью пришел советский стрелковый полк с артиллерийскими средствами усиления. Не имея достаточных данных о противнике, он с ходу вступил в бой и, понеся потери (убит и командир полка), перед рассветом отошел для подготовки нового наступления.

Прошла вторая тревожная ночь, и с восходом солнца оставшиеся летчики полна улетели в тыл получать самолеты.

После нашего отлета в это же утро на аэродром пришли цистерны с бензином и прилетел Миша Сачков с группой летчиков, чтобы перегнать наши машины во Львов. И когда «яки» начали взлетать, гитлеровцы поняли, что упустили момент уничтожить нас и открыли такой огонь по взлетающим, что истребитель лейтенанта Бориса Сдобникова вспыхнул. Летчик обгорел, но все же успел до взрыва бензобаков приземлиться в поле и выскочить из кабины.

Начальник штаба полка подполковник Трошин, видя, откуда стреляют фашисты, немедленно отдал приказание летчикам: подавить зенитный огонь. И тут-то сыграли свою роль наши «яки». Тысячи снарядов и дождь крупнокалиберных пуль промыли лес и горы, где укрылись недобитые гитлеровцы. Они замолчали, и наши самолеты благополучно сели во Львове.

Впоследствии выяснилось, что в горах укрывались остатки разгромленных двух фашистских пехотных дивизий и одной танковой, насчитывающие более двух тысяч солдат и офицеров. Их командование, используя наш аэродром, собиралось спасти себя. Для этого оно договаривалось по радио со штабом группы армии «Северная Украина» о присылке за ними специальных самолетов. Вот почему фашисты раньше времени и не хотели выдавать себя.


предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава