home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement




3

Лазарев тяжело ранен! Но только что в воздухе после боя я слышал его четкие слова: «Могу драться».

Выскакиваю из самолета и бегу к Сергею. Откинув голову к бронеспинке, он с закрытыми глазами неподвижно сидит в кабине. Лицо смертельно бледное, и по подбородку вьются красные полоски. Кровь изо рта? Прыгаю на крыло. Ранения не вижу. Но кровь? Тормошу за плечо. Он стонет и открывает глаза.

— Что с тобой?

Окровавленные губы разомкнулись:

— Спина…

С трудом извлекли из кабины большое, обмягшее тело товарища и положили на землю. Оказалось, виной всему перегрузки, которые он создал в полете. Они так стиснули его, что без посторонней помощи Сергей не мог разогнуться. Кто-то предложил массаж спины. Сергей стонал, охал, но «операция» удалась. Человека поставили на ноги.

— Вот авиационные эскулапы, — заговорил оживший летчик, вращательными движениями в пояснице проверяя нашу работу. — Я думал, вы окончательно сломаете мне хребет.

Но наши тревоги за Сергея на этом не кончились. Молодая, тонкая кожа на его обгоревшем в прошлом году лице не выдержала и в нескольких местах потрескалась. Также, очевидно, не выдержали кровеносные сосудики в глазах, отчего оба глазных яблока, как спелые помидоры, покраснели, и на них едва можно было разглядеть радужные оболочки и зрачки.

— Видишь ли что-нибудь? — с беспокойством спросил подоспевший полковой врач Иван Волков.

— А как же, все вижу — только в розовом свете, как-то даже интересно, — шутил Лазарев, довольный, что снова может двигаться.

— Все должно пройти, — заверил Волков, — только придется с недельку не полетать.

Лазарев расправил свои сутуловатые плечи и резко повернулся к врачу:

— Спасибо, доктор, за совет, обрадовал, — и натянуто улыбнулся. — Поживем — увидим.

Летчик еще не остыл от боя, и врач, ничего больше не говоря, обработал ранки на лице и с тяжелым вздохом отошел от нас. Кто-кто, а он-то уж прекрасно понимал, что все это бесследно не может пройти. Трудно оказать, чего стоит такой бой, урежет он жизнь человека на год или больше? Ясно одно — он сократит ему жизнь.

— Как сумел потушить пожар на машине? — поинтересовался я.

— Пикированием. Только пикированием. Пикировал до земли. Потом рванул ручку на себя — и огонь сорвался… — Сергей языком смочил потрескавшиеся губы и дополнил: — Страшно было выводить: машина могла не выдержать!;

У Лазарева в этой обстановке иного выхода не было. Только сила могла его спасти. Прыгать с парашютом чш не мог: угодил бы прямо к противнику; вывести «самолет в горизонтальный полет и тянуть до своей территории — сгорел бы заживо. Стоило ему немного уменьшить скорость, и „як“ сгорел бы.

— Мой нос уже чувствовал запах гари в кабине, — говорил Сергей. — А сейчас весна. В могилевскую не хотелось, поэтому и решил до конца пикировать. «Як» оказался крепким.

— Не совсем, — возразил подошедший старший техник эскадрильи Пронин и попросил взглянуть на самолет Лазарева.

На правом крыле его машины почти все фанерное покрытие отстало и вздулось. Каждый подумал, что летчик родился в рубашке: крыло могло рассыпаться, но никто не успел произнести ни слова удивления, как старший техник сообщил новую неприятность:

— У Коваленко с самолетом тоже плохо — деформировалось хвостовое оперение.

— А я тут при чем? — как бы оправдываясь, пробасил Коваленко. — Это завод виноват: нужно покрепче делать рули.

— Да тебя никто не обвиняет, — засмеялся Пронин. — Машина рассчитана на перегрузку тринадцать, а вы с Лазаревым перемахнули этот предел. На вас давило, наверно, тонны полторы. Как только выдержали?!

— Жить захочешь — все выдержишь! — отмахнулся Коваленко. — Я попал в такие тиски, что пилотирование по науке оказалось бессильным. Только перегрузки и спасли.

— А немцам разве не хотелось жить? — спросил кто-то.

— Это их дело, — уклонился от ответа Коваленко. — Но я лично не собирался уходить из этого мира.

— А почему прочность истребителя установлена тринадцать? — спросил Сирадзе. — Значит, этой чертовой дюжины маловато. Вот она и подводит.

— Да потому, что тринадцать уже далеко за пределами человеческих возможностей, — пояснил Пронин и, подумав, дополнил: — «Як» за счет горючего стал тяжелее и, видимо, чтобы улучшить его маневренность, вы создавали перегрузки больше, чем раньше на старых «яках».

Все понимали, что в обычных условиях на любого летчика навали полтонны — не выдержит. Но в воздушном бою, при душевном взрывном порыве — свои законы. Впрочем, воздушный бой не укладывается ни в какие правила и законы. В нем только задачи со множеством неизвестных. Ключ к ним — опыт, знания и душевная сила человека. И пожалуй, она, душевная сила, делает нас сильнее самих себя. И все же на земле, в спокойных условиях каждый раз приходится удивляться — как бывает крепок человек.

В конце нашего своеобразного разбора полета меня привлекла какая-то подавленность Саши Сирадзе. Странно. Он со своим ведомым принял на себя основной удар вражеских истребителей ж успешно их разбил. Казалось бы, кому-кому, а ему нечего печалиться.

— Что нос повесил? — спросил я его. — Два «фоккера» с напарником успокоил. Или мало?

— Нормально, — скорее тоном сожаления, чем восторга, ответил он. — Но и в мой «як» противник успел всадить два снаряда. Ошибку допустил — хотел проследить, где упадет сбитый самолет, а другой на этом меня и подловил.

— Вперед наука, — говорю ему.

Как изменилось у нас понятие оценки боя! Когда-то пробоины в самолетах от вражеских очередей считались как бы отметками за доблесть, а теперь — за ошибку, неудачу.



предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава