home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Весна, порадовав солнцем и теплом, предательски скрылась. Колючий снег, холодный ветер и низкие тучи навалились на нас и обезоружили. Под вой метели то в облаках, то бреющим плывут над нами транспортные «юнкерсы», а мы в бессилии, прижатые стихией, только слушаем их зловещую музыку. Видимо, погода за линией фронта врагу позволяет летать.

Не желая считаться с метелью, с утра мы долго толпились около присмиревших и по-зимнему укутанных истребителей. Холод и пронзительный ветер все же загнали нас на КП.

— Сколько времени будут свирепствовать небеса? — спрашивает у Плясуна Лазарев. — Вы же, Тихон Семенович, приняли прогноз погоды?

— Неделю с гаком.

— А почему неделю да еще с гаком? Тихон Семенович натянуто шутит:

— Сережа, неужели ты не знаешь? Сегодня первое апреля — никому не верь. По данным наших колдунов, погода должна быть ясной, а видишь? — Лицо Плясуна стало суровым. Он разложил перед нами карту. — Смотрите.

Синее колечко в красном обхвате явно катилось на запад, приближаясь к нашему аэродрому. Кто-то не выдержал и высказал общую тревогу:

— А если их не остановят? Тихон Семенович обнадежил:

— Срочно выдвигаются части из резерва фронта.

— Не опоздали бы: пурга…

Молчание. Молчание затянулось. Василяка, читавший какие-то бумаги, поднял голову:

— Без паники! Когда нужно будет — получим указания. А пока приказано находиться всем на аэродроме и ждать погоды. Она должна улучшиться.

— Сегодня же первое апреля… — начал Рогачев, капитально усаживаясь на земляной пол. Остальные летчики последовали его примеру. Василий Иванович степенно продолжал: — У нас в полку еще до войны первого апреля проводились тренировочные прыжки с парашютом. Инструктор в честь такого дня решил подшутить. Он сказал: «Буду прыгать первым». Смотрим: прыгнул. Летит комочек. Парашют не раскрывается. Волнуемся. Подумали: делает затяжку, но… шлеп о землю. Жена его в истерике. Бежим к месту гибели. Думали: от инструктора остался мешок с костями. И действительно, мешок, но с опилками: манекен. Потом прыгнул инструктор. Нормально. Мы на него: что пугаешь народ? А он невозмутимо: я сбросил манекен для пристрелки.

Землянка однокомнатная, маленькая. В ней быстро стало тесно и душно. Зато тепло. Согрелись — и пошла писать губерния. Один анекдот за другим. Забавные, комические истории сменялись трагическими. Впрочем, трудно было отличить трагическое от комического. Летчики в такие моменты умеют все пересыпать смешным.

Погода под вечер не улучшилась.

Ужин. Со мной и Василякой сидит капитан, приехавший к нам на стажировку в должности командира полка. Мы с ним кончали Харьковскую школу летчиков, в начале войны вместе учились в Академии ВВС и неплохо знали друг друга. Сейчас с удовольствием вспоминаем годы учебы.

Стажеры в авиации преимущественно из летчиков-командиров. Они прибывают из тыла на фронт за боевым опытом. Большинство из них за месяц, за два крепко врастают во фронтовую жизнь, становятся настоящими боевыми товарищами и потом приходится с сожалением расставаться с ними. Конечно, летал он хорошо. Правда, в боях ему еще мало пришлось участвовать, но Афанасий (так звали стажера) уже надоел Василяке просьбами: летать, летать. А то, по его мнению, война скоро кончится, и он не успеет уничтожить ни одного фашистского самолета.

Такие приставания только сбивают с толку командира, организующего летную работу. Под влиянием просящего он может разрешить ему выполнить непосильную задачу. Поэтому Василяка сразу заметил стажеру:

— Ты только не спеши с полетами. Следующий раз как думаешь: ведомым идти или ведущим?

— Конечно, ведущим, — не задумываясь ответил стажер, но, видимо, спохватился, что так заявить опрометчиво, уточнил: — А впрочем, вам виднее. Как прикажете.

По лицу Василяки пробежало чуть заметное недовольство, но он, как бы с полным безразличием, посоветовал:

— Подумай и реши сам, — и, видимо не желая больше об этом говорить повернулся ко мне: — А что, если к тебе в эскадрилью перевести Архипа Мелашенко?

— Зачем? — насторожился я.

— На пользу службы, — Василяка уклонился от прямого ответа.

Командир не всегда обязан мотивировать свое решение. Сейчас же, как мне показалось, он должен был пояснить. Василяка же явно не хотел. Почему? Может быть, он не понимал, что творится с Мелашенко? Навряд ли. Кто-кто, а Василяка, много лет проработавший инструктором, хорошо разбирался в психологии летчиков.

Я взглянул на Архипа. Он сидел в противоположной стороне стола рядом с суховатым Сергеем Лазаревым и аппетитно ел. Широкое полное лицо раскраснелось и лоснилось от легкой испарины. Густые каштановые волосы сбились на лоб, закрывая красноватые глаза. Широк в плечах. На вид парень здоровяк, но как обманчив внешний вид!

У Архипа и Сергея схожи боевые пути. Оба начинали воевать с мечтой о подвигах, о славе, бесстрашно и с увлечением. Впрочем, у большинства молодых летчиков в первых боях чувство опасности растворяется в необычном возбуждении. Обоих здорово трепала война. Сергей от этого только креп, мужал, А Архип?

В начале боевого пути он был сбит. С открытой душой он рассказал, как все произошло. Командир был расстроен неудачным боем, и летчик попал под его горячую руку. Чувствительный по натуре, впечатлительный и, стало быть, легко ранимый грубым, неосторожным словом, Мелашенко оробел и растерялся.

Вскипевший командир для острастки не то за трусость, не то за ошибку припугнул Мелашенко военным трибуналом. Может быть, он и сам не заметил и не подумал, какой нанес удар человеку, может быть, об этом вскоре и забыл, но летчику эта горячая рука запомнилась навсегда.

После этого случая Архип замкнулся, ушел в себя, стал бояться начальства. А в воздухе постоянно над ним висела смерть. Он испытывал такое ощущение, будто находился между двух огней: вражеского, а допустишь ошибку — не жди пощады и от своих.

Требовательность без доверия порождает страх, а страх, как заразная болезнь, которую не лечат, не только физически терзает человека, но и разъедает его волю, нервы и веру в себя. Архипу требовалась передышка от боев, отдых и успокоение, но война этого не позволяла, и не каждый мог заметить его душевные тревоги. Многие его нервозность — объясняли только страхом. Но страх есть у всех, и лучшее лекарство против него — бой. «В упор гляди на страх — не смигни, смигнешь — пропадешь». Таков был наш девиз.

И действительно, в воздухе Архип преображался. Воевал смело. Но сколько на это требовалось напряжения? Силы у него, не как у других, не восстанавливались. Он работал на износ.

В боях за Киев Архип снова был ранен. И тут уж окончательно укатали Сивку крутые горки. У него угасла вера в себя, в свои силы, способности. Он потерял общий язык и с землей, и с фронтовым небом. И вот наступил такой момент, когда всем стало ясно, что с Мелашенко творится чго-то неладное. Теперь он, как только услышит, что нужно подниматься на боевое задание, так весь и затрясется, словно через него пропустили электроток высокого напряжения. Но он не отказывался, летал.

За последнее время у него уже не чувствовалось той тонкости боевого расчета, который был присущ ему раньше. Появилась опасная медлительность, когда требуется быстрота, и, наоборот, где нужна была выдержка, ее стало не хватать.

Кое-кто это нервно-психическое расстройство, проявляющееся иногда в нервных судорогах, объяснял просто трусостью и поговаривал о привлечении Архипа к строгой ответственности.

— Почему молчишь, почему не отвечаешь? — забивая гомон, стоящий в столовой, громко напомнил мне командир. — Мелашенко — неплохой вояка. Он к тебе придет на место Маркова. Перевод логичен.

— Нет, не логичен, — ответил я. — Архипу нужен отдых, чтобы он месяц-два не слышал никакой войны, а потом только говорить о его полетах и переводе.

— Ты так думаешь? — тоном явного осуждения отозвался Басил яка.

Я знал его манеру разговора. Он иногда умышленно не соглашался с предложением собеседника, чтобы тот подробней пояснил причину своего предложения. Очевидно, и сейчас у него была такая тактика. Поэтому я решительно сказал:

— Да, — и начал пояснять почему, но стажер не дал мне закончить мысль, деланно пробасил:

— Арсен! Странно слышать от тебя такие слова. Истребитель — это сила и мужество, а ты развел какие-то нервы, сентименты. Сейчас война. Отдыхать будем потом.

После двухсот граммов водки (гостю удвоили фронтовую норму) у многих разудалость на словах часто льется через край.

— А мне странно слышать твой бас. У тебя же классический тенор. И с командиром полка ты им говоришь. Уж не артистом ли ты стал?

Афанасий добродушно улыбнулся и все свел к шутке:

— Тактика. С начальством всегда нужно говорить мягко, на полтона ниже, с равным по чину и подчиненными — баском: полезней и для тебя и для службы.

Василяка показал стажеру на Архипа:

— Как ты на внешний вид оценишь его? Тот, посмотрев на летчика, спросил:

— А как летает?

— Хорошо, очень хорошо. Лично сбил тринадцать самолетов.

— Парень, по-моему, крепыш и умный.

— Возьмешь к себе в полк?

— Конечно. Нам люди с боевым опытом нужны. Василяка с сожалением взглянул на меня:

— Вот видишь. А ты говоришь: Архип больной и нужен ему отпуск на лечение.

— А разве вы не согласны?

— Согласен. Но кто ему даст отпуск по болезни? У него ряшка кирпича просит. А хороших врачей-психологов у нас в авиации пока еще нет. Давай сделаем так: пускай Архип будет у тебя, а то он там не сработался с комэском. На боевые задания его постарайся посылать пореже. Пускай побольше летает на прикрытие аэродрома. А я в это время, может, достану путевку в санаторий или же постараюсь его перевести в тыл, — и Василяка обратился к стажеру: — Ты, когда поедешь домой, походатайствуй за него в Москве.

— С удовольствием. Но не лучше ли его на это время совсем не посылать-на боевые задания?

— Ни в коем случае! — решительно заявил Василяка. — Этим мы окончательно отобьем у него веру в себя.



предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава