home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement




5

Герасимов и Василяка уединились в стороне от КП. Герасимов, всегда чуткий, приветливый, заботливый, сейчас зло рубил воздух правой рукой, а Василяка стоял навытяжку. Я понял: комдив чем-то недоволен. Николай Семенович не любитель разносов, он зря никогда не ругает людей, значит, дело серьезное, и я остановился невдалеке, не решаясь подойти к нему со своим докладом о вылете. Когда он закончил, то сам подозвал меня:

— Да-а! Вот это пушечка! — восхитился комдив, выслушав мой доклад о полете. — А теперь на «яках» уже устанавливается и сорокапятимиллиметровая…

— Против самолетов и эта хороша, — отозвался я. — Но не мало ли снарядов?

— Герасимов не ответил. Он о чем-то думал. Потом резко повернулся к Василяке:

— Ваш полк уничтожил больше десятка «юнкерсов». И немцы за это не оставят вас в покое. Вы у них, как бельмо на глазу. Нужно строго потребовать от командира БАО, чтобы он немедленно, сегодня же, приступил к достройке капониров, а то при первом же налете у вас может не остаться ни одного самолета.

Шли вторые сутки, как мы сидели на новом месте. Аэродром открытый — ни деревца, ни кустика, а к постройке укрытий для себя и техники мы еще не приступили. За эту беспечность комдив и пробирал Василяку.

— Леса нет, — оправдывался командир полка.

— А щелей для себя нарыть — тоже, скажешь, лес нужен?

Владимир Степанович, понимая свою вину, понуро молчал.

— Лес? — Комдив показал на видневшуюся на берегу реки Серет большую, густую рощу. — Рубите в ней. Конечно, не подряд, а на выбор, подобно санитарной вырубке. Используйте кустарник, прошлогодний камыш… Надо не только думать, как сбивать фашистские самолеты, но и как укрыть свои. Само ничего не придет, обо всем нужно заботиться. Понятно?

— Понятно.

— Завтра прилечу. Все чтобы у вас кипело. И аттестации на тех, о ком я сказал, чтобы были написаны: я их завтра захвачу с собой. А то у вас некоторые летчики в одном звании ходят более пяти лет. Война. Люди, как никогда, нуждаются во внимании, а вам — хоть бы что! Запомни Василяка: уметь командовать, — необходимое качество любого начальника. Но не менее важно уметь по достоинству оценить подчиненного и вовремя его поощрить.

Герасимов на этот раз, изменив своему обычаю, рассерженный, не обошел стоянку самолетов, не поговорил ни с летчиками, ни с техниками. Он даже не пожал руки Василяке, а только, сказав: Всего хорошего. До завтра!» — пошагал к самолету. Командир полка хотел было его проводить, но он не разрешил:

— Идите и выполняйте указания. У вас нет времени расхаживать. Вам каждая секунда дорога.

Комдив ушел. Василяка подозвал меня и приказал:

— Сейчас же набросай характеристику на Маркова. Его пора представить на очередное воинское звание. Биографические данные не нужны. Это все сделает штаб. Напиши только о его боевых делах и характере.

На фронте в авиации, как правило, все аттестации и характеристики, обобщение боевого опыта, приказы и распоряжения писались офицерами штаба, а командиры только подписывали их, Марков — исключение: штаб еще не знал его боевых дел, кроме количества сбитых им самолетов.

— А как с налетом на аэродром Ю-52? — поинтересовался я.

— Это не во власти Герасимова. Пообещал доложить выше.

— Может, пока выясняется, послать Маркова в разведку на Львов?..

— Ни в коем случае, — не дав закончить мысль, прервал меня Василяка. — Командир дивизии категорически запретил. Пока не решится вопрос об ударе по аэродромам — туда никаких полетов. Преждевременная разведка испортит дело.

Не прошло и получаса после отлета комдива, как мы получили от него распоряжение: разведать львовский аэродромный узел. Особое внимание обратить на базирование транспортной авиации противника.

Марков, как всегда, полетел с напарником на это задание. После его взлета я попросил механика достать мой старый, еще довоенных лет, летный планшет. Мушкин его хранил вместе с самолетным инструментом под крылом. Планшет из-за громоздкости давно уже снят с вооружения, но как сумка-портфель очень удобен. В нем находилось все мое личное имущество: мыло, зубная щетка, бритвенные принадлежности и коробочка из-под монпансье с нитками, иголками, пуговицами и маленькими ножницами.

К такой коробочке с галантерейным набором меня приучили еще в военной школе. Тогда мы, курсанты, такой галантерейный набор в шутку называли «универмагом».

В специальном отделении планшета у меня находилась бумага, карандаш, письма, и свои записи о войне, которые изредка, под настроение, я вел. Это отделение в сумке Мушкин прозвал «походной канцелярией». Он не мог подумать, что в такой напряженный боевой день мне потребуется эта канцелярия. Передав сумку, он пояснил:

— Горячей воды из маслозаправщика сию минуту принесу.

— Не надо, — предупреждаю его. — Сейчас ни умываться, ни бриться не буду.

Дмитрий удивленно пожал плечами. Летчики в готовности к немедленному боевому вылету не пишут и не читают. Это ослабляет и отвлекает внимание.

Сев на самолетный чехол, я разложил свою канцелярию на коленях. Веял небольшой ветерок. Чтобы он не разметал бумагу, я — прижал листы локтем и пытался собраться с мыслями.

Над головой тревожное небо. В нем сейчас больше половины нашего полка. На земле осталась только эскадрилья Сачкова, готовящаяся к вылету, да наши с Хохловым самолеты. Рядом со мной механик пристально смотрит в небесную бескрайность и за сигналами с КП. Каждое резкое движение Мушкина меня настораживает, ведь в любую минуту может появиться противник и мы с Хохловым должны взлететь на помощь товарищам. Никак не могу сосредоточиться на характеристике. Смотрю на Мушкина, на его изрядно поношенные сорок пятого размера сапоги, и в памяти возникает картина.

…Лето прошлого года. Солнце. Жарко. Степной аэродром. Захотелось яблок. Дмитрий изъявил желание съездить в село и купить. Взял мой голубенький чемоданчик, с которым я прибыл на фронт, и уехал на попутной машине. «Через час буду», — пообещал он. В ожидании мы собрались вместе. Дорога, по которой должен был приехать Дмитрий, проходила рядом. Поднимая пыль, появилась грузовая машина. В ее кузове, опираясь на кабину, стоял Мушкин. Увидев нас, он приветливо замахал руками. Машина остановилась. Из кузова с довольным видом бодро выпрыгнул наш посланец. «А где яблоки?» — в один голос спросили мы. Мушкин растерянно взглянул на большие, почерневшие от копоти и масла руки и, повернувшись назад, к уходившей машине, бросился за ней. Бежал так, что его огромные сапоги слились в одно черное колесо. И конечно, не догнал. —

Эта забавная история вызвала у меня улыбку. Мушкин заметил и, видимо подумав, что я смеюсь над ним, осмотрел на себе одежду. Я напомнил о чемодане. Оба от души смеемся. И после этого смеха, снявшего напряжение ожидания, мне удалось отвлечься от действительности и собраться с мыслями.

Виталий Дмитриевич Марков. Как неприветливо мы встретили его, когда он прибыл в эскадрилью. Прошло два месяца боевой работы, и Виталий завоевал, именно завоевал дружбу лучших летчиков полка. А на фронте храбрые дружат только с храбрыми. У него уже восемь лично сбитых самолетов противника и ни одной неудачи, ни единой царапины на своем «яке». Редкое явление. Очень редкое, если не исключительное. И в этом заслуга боевых командиров, сумевших так безболезненно ввести его в боевой строй.

Молодые летчики у нас сейчас похожи на детей, которых мы, «старики», оберегаем от всех опасностей. И вот замечательный результат с Марковым. Я анализирую один его воздушный бой за другим и, к своему огорчению, прихожу к выводу, что ему не довелось участвовать ни в одной жаркой и тяжелой схватке, где бы от него потребовалось полное напряжение душевных и физических сил, всего опыта и знаний, где бы он мог почувствовать бездонную сложность воздушных сражений и бесконечную возможность всяких неожиданностей. Он еще не познал, как к летчику стучится смерть. Это, конечно, неплохо, что Виталий не встречал костлявую. Однако не перестарались ли мы в своем усердии, как это бывает с чрезмерно заботливыми родителями, которые держат детей только в тепличных условиях.

Желая сгладить свой недружелюбный прием, когда Марков только что прибыл в полк, мы к нему отнеслись особенно приветливо. Часто не замечали его ошибок, а хвалили излишне много. Этим мы могли ввести Маркова в заблуждение относительно его боевых возможностей.

В напряженные фронтовые будни крутишься в гуще событий, столько приходится повидать, пережить, услышать и переговорить, что подчас физически не в силах все осмыслить и оценить. Во время боев многое не замечаешь, потому что думаешь только о текущих событиях, захвативших тебя. От них не можешь оторваться. В них твоя жизнь и смерть. Сейчас я, как бы удалившись от войны и глядя на нее со стороны, внимательно проследил путь боевого товарища и понял: все его личные победы — легкие победы. Они могут породить у Маркова излишнюю самоуверенность. Человек берет силу, набирается опыта и мужества в трудностях и даже ошибках. Хорошо, что командир полка приказал мне написать на Маркова боевую характеристику. На чистой бумаге мысли и наблюдения, точно солдаты в строю, занимают свои положенные места, дисциплинируются, и в них легче разобраться.

Мы обкрадываем и обедняем себя, когда пренебрегаем бумагой, перепоручаем изложение своих мыслей и даже распоряжений и указаний другим. Надо почаще оставаться наедине с бумагой. Такое уединение дает лучшую возможность объективно понять и оценить события, в которых ты являешься активным участником.

Как написать коротко и ясно о характере Маркова? Главная его черта — упорство. Ни в чем не терпит фальши и лицемерия. И прям бывает до бестактности. Так влюблен в авиацию, что, кажется, не будь ее, и для Маркова — конец жизни.

Кое-кто из офицеров штаба считает Маркова замкнутым и нелюдимым. Неправда. Виталий просто не любит раскрываться малознакомому человеку. А с близкими — душа нараспашку, Среди друзей весел, но не терпит пустозвонства и глупых острот. По его мнению, человеку природой не так много времени отпущено, чтобы прожигать его бессмысленной болтовней. Ничего путного не можешь сказать — молчи. В молчании рождаются мысли. Но как весь этот спартанский образ мышления и поведения человека изложить официальным языком?

Шум запускающихся моторов отвлек меня от дум про Маркова. Я наблюдаю, как выруливает/на взлет и уходит в небо группа Сачкова. Садится патрульная пара. Над аэродромом наших истребителей больше нет. Тишина. Солнце опускается в мутный горизонт. И снова карандаш за работой. Один листок исписан, второй, начал третий.

Тра-та-та, тра-та-та — взахлеб рассыпались противные очереди эрликоновских пушек. Голова сама повернулась на опасные тра-та-та. Два Фокке-Вульфа-190 пикируют с востока и с большой дальности поливают нас огнем из своих восьми пушек. Видимо, эта пара истребителей пришла блокировать аэродром. За ними нужно ждать главные силы. Надо немедленно взлететь. Прыжок — и я в «яке».

— Обставить взлет! — Слышу по радио голос командира полка. — К аэродрому подходят наши.

Выключив мотор, я вьшел из кабины. «Фоккеров» и след простыл. Четверка Лазарева парила над нами.

Я подошел к своей «канцелярии» и не нашел ни одного листка бумаги. Гуляющий ветерок и струя от винта моего самолета унесли их в степь.



предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава