home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


VI

Митюха опять повадился ходить в школу и таскать оттуда книжки. Книжки у Андрея Сидорыча были особенные, но тоже занятные — про звезды, про животных и птиц, про человека, как он внутри устроен, — много других. Но так как времена были не прежние, то Митюхе приходилось читать их тайком от своих во избежание ссор и руготни. Это было очень трудно, особенно зимой, поэтому Митрий очень любил, когда его посылали ночью караулить овин. Туда к нему приходил и Семен, они садились около печи, пекли в золе картошку и при свете пылающей соломы всю ночь напролет читали и разговаривали. И это были самые хорошие минуты в их жизни.

Но однажды Кирюха полез на полати за тулупом да по нечаянности стащил не свой, а Митюхин. Стал он его закидывать обратно, — глядь, из рукава книжка какая-то торчит. Кирюха вынул ее, осмотрел, прочел по складам — «о травосеянии» — и сейчас поделился своим открытием с Анисьей. Оба они долго смеялись и за обедом, когда по обычаю все были в сборе, начали подтрунивать над Митюхой.

— Слышь, батюшка, учитель-то наш... — сказал Кирилл, подмигивая жене. — Уж вон он какие книжки-то теперича читает... как траву сеять!..

Анисья фыркнула. Митрий покраснел и потупился; отец молча взглянул на него.

— Учитель! А учитель! — продолжал Кирюха, пользуясь случаем всласть похохотать. — Ты бы нас поучил, как траву-то сеют, а? А то, может, поучишь, как пахать надо? Мы, может, и пашем-то не по-твоему? Известно, по-мужицкому делаем, а не по-ученому... ты уж поучи, сделай милость!..

Он захохотал, Анисья за ним. Отец продолжал молчать. Митюха наконец не вытерпел.

— Ничего тут смешного нет! —» с досадой вымолвил он. — Эка... рот-то разинул — гляди, галка влетит! Ты траву, небось, не сеял... ну и поучись!

Кирюха с женой залились еще пуще; Анисья даже кашей поперхнулась, замахала руками, закашляла й убежала в сени.

— Ну, поучи, поучи... — сквозь смех вымолвил Кирюха.

— Что ж... а ты думаешь, плохо, что ли, пишут в книжке-то? — неуверенно начал Митрий. — Вон у нас кормов не хватает... а земля под паром зря пропадает. А вон ежели взять да засеять ее клевером, так вот тебе и корм... А земля от клевера еще лучше родит... Вот бы взять и попробовать... Аль еще тимофеевка есть...

Но тут уж Кирюха не выдержал и разразился таким хохотом, что спавший в люльке сынишка его проснулся и закричал, а вернувшаяся из сеней Анисья по своему обыкновению присела на пол и завизжала. Смеялся, глядя на брата, и Ленька, хотя не понимал хорошенько, в чем дело; только Иван угрюмо молчал и пристально смотрел на Митюху.

— Какой такой еще клевер? — спросил он.

— Трава такая... ее у нас в лугах много. Цвет у нее красный, а листик...

— И энту траву сеять? — перебил его Иван.

— Сеять...

— На пару?

— На пару...

— Дурак ты, дурак и есть! — решил Иван и полез на печь. Но лежа уже на печи, он добавил, ни к кому особенно не обращаясь: — Аль уж мы дураки стали, а вы больны умны... Нет, видно, помирать пора...

И он долго еще что-то ворчал, ворочаясь с боку на бок и вздыхая. Непобедимое ничем упорство Митюхи в его стремлениях к книжке не на шутку начало беспокоить старика, и в его неповоротливом мужицком мозгу, придавленном веками рабства, нужды и невежества, закопошились какие-то странные мысли, книжки... клевер... отрицание домового... все это пугало его, и Ивану чудилось, что на него идет что-то грозное, непонятное, вроде чумы, голода, холеры и всякого другого божеского наслания.

Тем же вечером, когда ни Митрия, ни Ивана не было в избе, всегда молчавшая матушка вдруг заговорила, обращаясь к Кириллу:

— И что ты, Кирюха, на Митьку отцу наговариваешь? Чего вы на парня взъелись?

Кирюха опешил и с удивлением посмотрел на мать.

— Да чудно больно... — сказал он.

— Что чудно-то?.. А и чудно, ну посмеялись бы промеж себя, а не то что отца тревожить. Диви бы парень озорством каким займался аль без дела гулял, а то ведь нету этого. А ты его норовишь под гнев подвести... где бы помолчать, так нету, — надоть рот разинуть пошире. А отец серчает.

— Да ведь нешто я, господи!.. — воскликнул взволнованный Кирюха. — Кабы я со зла, что ль... аль бы мне что... а то ведь я для смеху...

— Для смеху... Пора бы уж смеяться-то бросить — сам тятя... И ты, матушка, тоже! обратилась она и к Анисье. — Хи-хи да ха-ха, а чего смешно, и сама не знает. Ровно дитя малое.

— Ну уж ты, матушка... что уж это такое? Уж и посмеяться нельзя... — сказала Анисья обиженно и надулась. Но мать замолкла и села за свою прялку.

Впрочем, на Кирюху материнские увещания мало подействовали. Дня два он крепился, а потом опять начал приставать к Митрию и дразнить его клевером. «Ну-ка, Митюха, расскажи-ка, расскажи про клевер-то, мы послушаем! Так клевер, а?» И богатырский хохот его раскатывался по всей избе.

Только что Митрию сравнялось 18 лет — отец решил немедленно его женить, полагая этим выбить у него из головы всю дурь. Невеста у него давно уже была на примете. Митюха не протестовал,— что ж, жениться так жениться!.. Но Семен Латнев был против этого и всячески старался отговорить приятеля от женитьбы.

— И охота тебе с бабой связываться! — говорил он. — Пропащий человек будешь. Вот уж я на твоем месте ни за что бы не женился!

— А что же ты сделаешь?

— Да сказал бы — не хочу, и конец!

Но Митюха по натуре неспособен был на такое энергическое сопротивление и женился. Притом белокурая Домна с своими большими голубыми глазами ему нравилась, и в глубине души он надеялся найти в ней друга, с которым можно будет поговорить по душе и который будет с ним заодно. Его ожидало горькое разочарование. Домна обнаружила полнейшее равнодушие ко всему, что интересовало Митрия, и, напротив, всей душой тяготела к тому, что ему не нравилось. Когда он пробовал говорить с ней о разных высоких материях, Домна, видимо, скучала, тупо глядела на него, зевала, чесалась и выказывала явное нетерпение, но стоило только Анисье подмигнуть ей и сделать какую-нибудь смешную гримасу, на которые вообще она была большая мастерица, — и Домна оживлялась, хохотала и заводила с Анисьей нескончаемую болтовню о разных пустяках. Иногда в этих разговорах принимал участие и Кирюха; они начинали щипать друг друга, бороться; поднималась возня, хохот, драка в шутку, а Митрий сидел в углу всеми забытый и с грустью думал, что грубые шутки и остроты брата гораздо больше нравятся Домне, чем его «умственные» разговоры.

С Анисьей Домна подружилась, и у них завелись свои бабьи секреты, какие-то шушуканья по углам, хотя, впрочем, это нисколько не мешало им по временам грызться между собою и завидовать друг другу из-за какой-нибудь ленточки, платка или стеклянных бус. Но хуже всего было то, что когда Кирилл с женой принимались вышучивать Митрия, Домна присоединялась к ним и тоже начинала рассказывать про мужа разные смешные случаи. Кроме того, у нее и другие недостатки оказались: она была неряшлива — по целым неделям ходит в грязной рубахе, а на улицу непременно вырядится в плисовую корсетку; потом ленива и все делала кое-как, только бы сбыть скорее с рук, наконец, страшно груба и бранчлива. Ей ничего не стоило из-за пустяков поднять гвалт на всю избу, а огрызалась она на каждом шагу, не то что Анисья, которая все больше молчком отделывалась и ругалась очень редко, когда уж очень «занапрасно» обидят. Все это Митрий очень скоро разглядел, но и тут по неуменью, как прежде с Кирюхой, поступил очень круто. Вместо того, чтобы постепенно отучать жену от недостатков и подчинить ее себе, он стал с нею ругаться и этим ее ожесточил и оттолкнул от себя. Начались у них ссоры; разочарованный Митрий придирался к жене и пилил ее за все, что ему в ней не нравилось; подозрительная, упрямая, своенравная Домна не поддавалась и возмещала свои обиды сторицею.

Когда Домна забеременела, Митрий почувствовал к жене жалость и нежность, и на некоторое время между супругами водворился мир. Митрий был и смущен, и в то же время рад, что у него родится ребенок, которого уж, он во всяком случае будет воспитывать по-своему.

Он пошел к учителю советоваться и был очень тронут участием и Андрея Сидорыча, и его жены, которые отнеслись к делу очень серьезно, надавали ему разных книжек, наставлений, а учительша, кроме того, обещала и крестить ребенка и нашить ему распашонок. Он ушел от них взволнованный, в страшно восторженном настроении, но, к удивлению и разочарованию его, дома отнеслись к этому не только не радостно, но даже подозрительно и враждебно. Во-первых, оказалось, что крестить младенца будет Анисья, это уже давно было решено и подписано; во-вторых, кто ее знает, что это там за учительша такая и зачем ей вдруг ни с того ни с сего рубашки чужому ребенку шить; в-третьих, наконец, роды — дело бабье, и мужику соваться сюда вовсе не след. Выслушав все это, Митрий ощутил в сердце своем отчаяние, словно у него отнимали что-то необыкновенно дорогое, собственно ему принадлежащее, и решил не сдаваться.

— Ну уж нет! — воскликнул он. — Это вы там ведьму какую-нибудь позовете да ворожить будете, уж этого я не позволю! Я земскую акушерку позову.

— С нами крестная сила! Ведьму! — закричала Анисья. — Он, девушка, сбесился! Какие слова говорит! Это кто же ведьма-то (тьфу, тьфу!)? Уж не бабка ли наша, Кириллиха?

— Кириллиха или еще там другая какая, а только я ее отсюда турну!

— Матушка, слышь-ка, что он? «Турну»! Да она, старушка божья, дай ей бог здоровья, все село на своих руках принимала, и у меня принимала, и у матушки твоей тебя же небось, непутевого, повивала, а ты — «турну»!

— И турну! Да еще соли на хвост насыплю, чтобы назад не верталась!

— Ну так я же акушерку твою турну — вот что! — входя в азарт, возопила Анисья. — Я ей все ноги ухватом переломаю, а не дам до младенчика коснуться! Видела я ее тоже, поганую! Стриженая, табачищем вся провоняла, не дай-то господи! Не с Кириллихой сравнять...

— Это, может, она-то и есть ведьма, а не Кириллиха, — заметила молчавшая до сих пор Домна.

Это замечание сразу убило Митрия. Он безнадежно взглянул на жену и замолчал. Темная сила обступала его со всех сторон, и он не умел, не знал, как с нею бороться, а только портил дело своей излишней горячностью.

Однако он продолжал крепиться, старался не сердить жену и всячески за нею ухаживал, оберегая ее от лишней работы. Домне это нравилось, но она понимала это ухаживанье совсем не так, как бы следовало, и поэтому страшно капризничала, ломалась и преувеличивала тягость своего положения, желая вызвать в Мит-рии еще большую нежность. Она и не подозревала, что Митрию иногда страшно хотелось ее отколотить за ее капризы, но он боялся за ребенка и облегчал себя только тем, что уходил на огород, брал топор и принимался изо всех сил рубить ни в чем не повинную колоду, испокон века смиренно лежавшую под плетнем в крапиве*

Еще тяжелее было Митрию, когда в избу набирались соседки и между ними завязывался разговор, близко касавшийся ожидаемого события. Бабы одна перед другой наперерыв подавали Домне советы, как надо поступать в таких случаях, и каждая из них, умудренная собственным опытом, непременно начинала с мельчайшими подробностями рассказывать, как она сама рожала, да что с ней в это время делали, что ей помогло, от чего стало хуже. Одна советовала пуще всего бояться «притки» и «ускопа»—таинственных болезней, ежеминутно подстерегающих бедную роженицу; другая сообщала, что от «младенской» непременно надо иметь наговоренную нитку; третья рекомендовала достать «овечий пузырь», высушить его и носить на шее вместе с образом. И бедная Домна, напуганная всеми этими ужасами, бледнела, не спала по ночам, потеряла аппетит и наконец действительно захворала. Все это тщательно скрывалось от Митрия, и однажды он, вернувшись откуда-то, застал в избе высокую худую старуху с орлиным носом и величавою осанкой. Она сидела на почетном месте и что-то говорила густым басом, а Домна и Анисья подобострастно ее слушали. Это и была «старушка божия», Кириллиха.

— Это у тебя, девка, «глазовая», — говорила она, обращаясь к Домне. — Ты не бойся, это брюхом у всех: бывает. Время уж такое, что лихой глаз сильнее берет.

— Верно, бабушка, правда твоя! — подхватила Анисья. — Вот и у меня было это, когда я Петяшкой была брюхата. А с чего? Иду я к обедням, а Анютка подлая встретилась да и говорит: что это ты, Аниська, аль двойни хочешь родить, расперло тебя как свинью супоросую?.. Так меня с энтих слов и прострелило...

Опухшая, пожелтевшая Домна слушала все это, и в ее глазах светились тоска и страх, так что Митрию стало ее жаль, и он не решился выполнить свою угрозу, посыпать бабушке Кириллихе соли на хвост. Но когда Кириллиха ушла, он чуть не со слезами стал умолять Домну не слушать баб, а когда придет время — обратиться к акушерке. К удивлению его, ни Домна, ни Анисья ничего не возражали, напротив, смиренно с ним соглашались, и Митюха успокоился. «Видно, не помогла Кириллиха-то!» — думал он. Однако вышло все иначе, чем он предполагал.

Это было в ноябре, в самую невылазную грязь и распутицу. Ивану вдруг понадобилось взять у зятя, жившего в соседнем селе, какую-то овчину, и Митюхе велено было запрячь лошадь и ехать к зятю, Митюха поехал, замучил лошадь, сам чуть не утонул, да и овчины у зятя никакой не оказалось, а когда он вернулся, все уже было кончено. Домна, измученная, бледная, как смерть, лежала на примосте, около нее что-то пищало и ворочалось в дубленом полушубке, а у печи бабушка Кириллиха что-то полоскала в корыте.

— А, вот и Митюха! — встретила Митрия Анисья особенным, каким-то сладким голосом. — А мы тут без тебя управились... И не чаяли, не гадали... — продолжала она, виляя глазами и избегая смотреть прямо на Митюху.

— С сынком поздравляю! — пробасила бабушка Кириллиха.

Ошеломленный Митюха тупо глядел на жену, на сына, на Анисью. Он понял, что был обманут... и так ему стало горько и обидно, что он чуть не заплакал. Не подходя к сыну, он вышел из избы, ушел на огород и, присев на изрубленную колоду, погрузился в мрачные думы.

Но увидев красненького здоровенького мальчугана, барахтавшегося в корыте, он примирился с своей обидой и опять начал воевать с бабами. Пуще всего он боялся, чтобы они его не обкормили чем-нибудь, и действительно, раз ему удалось накрыть Анисью, которая пихала в ротик ребенку какую-то серую жвачку. Он рассвирепел, вырвал ребенка из рук Анисьи и поднял такой шум, что даже храбрая Анисья испугалась.

— А ну вас к ляду! — сказала она. — Им же добра хочешь, а они.,. Да плевать мне на вас!..

Несколько дней она не подходила к ребенку, но наконец не вытерпела и посоветовала Домне кормить сына тюрькой.

— Чего на него глядеть-то! — говорила она. Не помирать же ребенку. Молоко, молоко... что в нем, в молоке-то? Никакой сытости нету — одна вода. Ты вон погляди на моих-то, все на каше выросли, а чисто налитые. Много Митька твой смыслит! — Анисья, говоря это, позабыла, что уж двоих она снесла на погост. Домна послушалась и начала кормить малютку тюрькой из Окаменелых баранок. От этой тюрьки у мальчика весь ро^ик покрылся плесенью, а животик начало пучить, и он на крик кричал день и ночь и сучил ножками.

— Что это такое с ним? — спрашивал Митрий, с ужасом глядя на белые губы ребенка.

А это он «цветет»! — объяснила Анисья. — Это у них всегда бывает...

Но Митюха испугался и побежал к учителю. Учительша дала ему лекарство, велела чище держать ребенка, а главное — ничем не кормить, кроме молока. От лекарства плесень прошла, но животик продолжал болеть, и здоровый прежде мальчик начал хиреть не по дням, а по часам. Его постоянно рвало; живот стал огромный, а ручки и ножки тоненькие, как лучинки, и сам Он весь стал как восковой. Митюха не знал, что делать, да и бабы испугались.

— Это у него «сухая стень», — решила Анисья. — Надо бабушку Кириллиху позвать.

Явилась бабушка Кириллиха и, осмотрев ребенка, подтвердила диагноз Анисьи.

— Вот лечили, лечили, да и долечили! — иронически сказала она, намекая на учительшины лекарства. Какие тут лекарства! Его перепекать надоть!

Истопили жарко печь, как для хлебов, посадили ребенка на лопату и начали его «перепекать». Митька застал уже только конец этой операции, когда полумертвого от нестерпимой жары ребенка вытаскивали обратно из печи. Это зрелище так его поразило, что он даже Остолбенел и долго не мог вымолвить ни слова.

— Что это вы делаете?.. Зачем это? — произнес он наконец, еле ворочая побелевшими губами и дрожа как в лихорадке.

— А это мы его перепекаем... — нетвердо вымолвила Домна. — Бабушка Кириллиха велела...

Бабы были испуганы и ждали бури. Но Митрий не сказал ни слова, только махнул рукой и вышел. «Ничего, видно, не поделаешь!» — решил он.

Мальчик вскоре умер, и его снесли на погост. После его смерти Митюха впал в апатию, ни во что больше не вмешивался, а с женою совсем перестал разговаривать. Она ему опротивела.

Между тем и Домна начала что-то прихварывать. Она осунулась, постарела лет на пять, и по лицу ее пошли желтые пятна. Прежняя веселость ее исчезла, а сварливость увеличилась. Она постоянно брюзжала, жаловалась на поясницу и стала еще ленивее и неряшливее. Бабушка Кириллиха несколько раз «правила» ей живот, но это не помогало, а вторые роды были у нее такие трудные, что даже «божья старушка» ничего не могла поделать и сама посоветовала позвать земскую акушерку. Это было тяжелое время в доме Жилиных; все приуныли, Анисья забилась за печку и не подавала голоса, даже хохотун Кирюха имел убитый вид и ходил как в воду опущенный.

Когда приехала акушерка, да не одна, а вместе с доктором, бабушка Кириллиха так растерялась, что у нее даже руки тряслись, и Анисья, наблюдавшая за ней из-за печки, сразу потеряла к ней уважение. Впрочем, и на доктора с акушеркой она глядела недоверчиво, и, видя, как они распоряжаются в избе, раскладывают какие-то ящики, бутылки и покрикивают на Кириллиху, думала про себя: «Господи!.. Срамота-то! Сроду ничего такого не было, а теперь вон что».., И ей даже досадно было на Домну, которая была причиной всей этой «срамоты», вздумав родить «не по-людски».

Домне пришлось делать операцию. Операция была трудная и мучительная и для роженицы, и для доктора. Всю ночь в избе Жилиных горел огонь, всю ночь в печи кипели чугуны с водой, и растерянная Кириллиха мыкалась из угла в угол, как угорелая. Она потеряла всю свою величавость, из рук у нее все валилось, и доктор в конце концов принужден был отказаться от ее услуг. Ее заменила Николавна и оказалась такой расторопной и деловитой помощницей, точно сама век была в бабках. А Анисья продолжала сидеть за печкой и, прислушиваясь к стонам Домны, думала: «Господи, страсти-то какие! И чего уж они ее мучают, — все равно помрет... Уж коли «царские врата» не разрешили, так чего уж тут... небось, и ребенок-то давно мертвый».

Но операция кончилась благополучно, и к утру Анисья услышала слабый детский крик. Это ее так поразило, что она выползла из-за печи и подошла к Домне. Домна увидела ее и слабо улыбнулась.

— Жива? — полушепотом спросила Анисья и вдруг засмеялась и заплакала. Потом в диком порыве она бросилась к доктору, который мыл у корыта руки, схватила его за рукав и, заливаясь слезами, принялась целовать ему мокрый локоть.

— Эта откуда взялась? — спросил удивленный доктор. — Вот когда тебя нужно было, небось не являлась, а когда все сделали, ты и выскочила.

— Господи!.. Кормилец!.. Да ведь кабы мы не дураки были!.. — восклицала Анисья.

И, бросившись к акушерке, она стала и ее целовать, причем чуть было не вышибла у нее из рук ребенка. «Кормилица ты наша!.. Ангел божий!» — причитала она, совершенно забыв, что эту же самую акушерку недавно называла «поганкой» и «табашницей». Все были тронуты этой сценой, а у Домны по щекам катились слезы, и она, подозвав к себе Анисью, прошептала: «Кабы не они — померла бы».

— И очень просто померла бы! — подтвердила Анисья, утирая фартуком слезы. Но в эту минуту взгляд ее упал на Кириллиху, смиренно сидевшую в уголку, и ей захотелось как-нибудь уязвить ее и показать, что она в ней совершенно разочаровалась.

— А ты что же, бабка, сидишь? — грубовато крикнула она ей. — Ишь... расселась... барышня сама ребенка моет, а она... Хошь бы помои-то вынесла!

Бедная Кириллиха покорно встала и принялась выносить помои.

После этого случая бабы, да и Кирюха тоже, на некоторое время притихли и оставили Митрия в покое. Но это было недолго. Домна скоро поправилась, и все пошло по-прежнему; даже Кириллиха как-то сумела вернуть себе прежний авторитет. Опять появились соски, жвачки, наговоренные нитки и прочие атрибуты деревенской медицины, но на этот раз ребенок стойко перенес все и, несмотря на кривые ноги и огромный живот, остался жить. Впрочем, Митюхе теперь было все равно: он как-то вдруг ослабел, перестал входить в домашние дела и жил себе в одиночку с своими неопределенными желаниями и мечтами, о которых знал только один Семен Латнев. Случалось, что домашние по целым дням не слыхали от него слова, и, глядя на молчаливого и рассеянного, с блуждающим, растерянным взглядом сына, Иван с горечью думал, что, должно быть, Митюха-то за наказание божие уродился дурачком...


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...