home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


V

Между отцом и сыном установились холодные отношения. Иван донимал Митрия разными жалостными словами вроде того, например, что вот-де нынче как, — отцы стали пьяницы и дураки, а дети — умники, и т. д., а Митрий в свою очередь дулся и молчал, сторонясь от всех и не входя в семейные интересы. Это временное отчуждение его от семьи привело к тому, что он стал больше наблюдать и присматриваться, и то, чего прежде он не замечал, теперь стало бросаться ему в глаза и заставляло его задумываться. Митрий вдруг как-то понял, что Кирюха и его жена — глупы и невежественны, что отец часто бывает несправедлив и никто ему не смеет противоречить и что вообще все идет как-то нелепо, совсем не так, как бы следовало по-настоящему. Вот, например, замужние сестры; до замужества они были веселыми, бойкими и горластыми девками, а теперь стали желтыми, худыми и, приходя к ним в гости, постоянно чего-то шушукаются с матерью, жалуются и хнычут. Значит, им плохо жить замужем, а между тем никто не обращает внимания на это, Кирюха только хохочет, отец постоянно занят хозяйством, мать тоже какая-то равнодушная, все молчит, так что ее и не слышно никогда, и либо прядет, либо постукивает себе бердами. Пряжа и холсты были ее страстью, и хотя у нее все укладки ломились от них, она неустанно продолжала прясть и ткать, так что даже соседки удивлялись и говорили между собою: «И господи боже мой, и куда это она все готовит? И на что это ей? Диви бы, дочери — невесты были, а то ведь нет... а она все ткет, все ткет...» И предоставленный своим мыслям Митюха, слыша это беспрерывное жужжание прялки, мелочную кропотню отца, грубые шутки Кирилла и бессмысленный хохот его жены, начинал чувствовать тоску и глухое недовольство...

Между тем жизнь в доме шла своим порядком. Вставали до свету, топили печь, завтракали, убирались на дворе, молотили, обедали, ужинали, в свое время ложились спать. Новый Васька был весел, исправно ел и, по-видимому, был доволен своим новым помещением и хозяевами. Только Анисья все это время обнаруживала какое-то необычайное волнение и беспокойство. Встав утром, она раньше всех выбегала на двор, что-то там делала около Васьки и возвращалась в избу сумрачная и недовольная.

— Нету!.. — конфиденциально сообщала она Кирюхе. — Ничевошеньки нету...

— Нету? — озабоченно спрашивал и Кирюха.

— Ни звания... Вот беда-то, господи!..

Оба вздыхали и невеселые принимались за работу. А на следующий день повторялось опять то же самое.

Но однажды Анисья ворвалась в избу сияющая и торжественно объявила:

— Есть, есть!.. Слава тебе, господи!

— Есть! — воскликнул Кирюха и стал поспешно надевать шапку.

— Есть... Вся грива до капельки!.. Слышь, матушка? — обратилась она к свекрови. — Ваську-то нашего... прилюбил ведь хозяин-то!

— Ну?

— Вот-те Христос! Всю гриву заплел.., Ей-богу, правда. А я-то уж боялась... Ну, слава тебе, господи!

И она благоговейно крестилась на образ. Кирюха вернулся со двора тоже сияющий, и они с Анисьей принялись обсуждать радостное событие. Митюха сидел тут же и слушал. Он все еще дулся, но тут ему стало невтерпеж, и он решил вмешаться в разговор.

— Да нешто домовой-то есть? — сказал он насмешливо.

И Кирилл, и Анисья, и даже мать уставились на него с изумлением.

— А то нет, по-твоему? — спросил Кирюха и даже засмеялся, — до того ему чудно показалось, что можно сомневаться в существовании такого лица, как домовой.

— Конечно, нет, — не задумываясь, отвечал Митрий.

На лицах всех присутствующих изобразился ужас, а Анисья даже присела на пол, замахала обеими руками и заголосила.

— Батюшки, родимые мои! Да он сбесился!.. Глеко-ся, матушка-свекры, что он говорит-то!..

— Да вот и нет! — упрямо повторил Митрий. — Домовой, домовой... Ишь чего выдумали! Все это сказки бабьи... одно суеверие. Какой черт — домовой?

— Ну уж нет, — твердо и решительно сказал Кирюха, вначале ошеломленный заявлением Митрия, но теперь пришедший в себя и решившийся отстаивать домового изо всех сил. — Домового-то нет? Ну, уж это ты, брат, не говори... это дудки!

— Да где он? Кто его видал-то?

— Да я сам видал!.. — торжественно объявил Кирилл. —- Помнишь, Анисья? Я тебе сказывал... Пошел я к Чалому корму задавать, а он в углу сидит... Сам зеленый, а глаза красные... да лохматый, да в шерсти... однова дыхнуть!

— Пьян, должно, был... вот оно тебе и померещилось.

— Ой, батюшки! Ой, царица небесная! — запричитала Анисья. — Кирюха, да что же это он? Аль он оглашенный? Ничего уж и не боится...

— Да чего мне бояться? Домового-то твоего, что ль? Да тьфу я на него, вот тебе...

Анисья взвизгнула и присела, как будто ее ударили, а Кирюха в страхе огляделся по сторонам и замахал на брата руками.

— Да тише, ты, непутевый!.. Одурел, что ль? Услышит еще... да чего-нибудь сделает...

— Да ну вас!.. — сказал Митрий и пошел из избы,— Я с вами, с дурачьем, и говорить-то не хочу...

Приехал с мельницы Иван, и сели обедать. За обедом Анисью так что-то и подмывало. Она делала Кирюхе какие-то знаки, мигала, кивала, наконец не вытерпела и вдруг фыркнула.

— Батюшка, а батюшка!.. Чего у нас Митрий-то... говорит, домового не бывает...

Отец строго посмотрел на Митрия. Митрий молчал.

— Не быва-и-ить? — протянул Иван. — Это кто ж тебе сказал?

— В училище учили... — отвечал Митюха не совсем твердо. — Учитель сказывал... и батюшка тоже... и в законе божьем ничего нету...

Отец медленно прожевал кашу, положил ложку на стол и пристально поглядел на сына.

— А вот, ежели взять тебя и с учителем-то вместе,— сказал он, — да разложить, да всыпать лозанов с полсотни, вот ты и будешь тогда умничать...

Анисья торжествовала, и весь вечер в избе шли страшные рассказы про домовых, леших и кикимор, про бабушку Феклу, которую домовой так исщипал, что она целую неделю сесть не могла, про дядю Дементия, который свою смерть видел, и т.д. Шестилетний Ленька-братишка, прижавшись к матери, с замиранием сердца слушал все эти рассказы и шептал: «Ой, мамушка, боюсь!» — а Митюха лежал на полатях, и ему было скучно, скучно...

Пошли короткие зимние дни, длинные угрюмые ночи, и Митрий заскучал еще пуще. Его тянуло в училище; вспоминался покойный Петр Иванович, веселые вечера с ним, разговоры... Еще день кое-как проходил в домашней возне, ну, а уж вечером решительно некуда было деваться. На улицу ходить Митрий еще как-то не привык, заигрывать с девками стеснялся, да и девки смотрели на него как на подростка, гоняли от себя и дразнили «пискленком». Оставалось лежать на печи, дремать и слушать жужжанье материной прялки и нескончаемую трескотню Анисьи. Иногда в избу заходили соседки, и начинались пересуды, сообщались разные деревенские новости, вроде того, например, что в Лаврухи-не колдунья испортила молодых, что у Федотыча на гумне появился оборотень, весь белый и большущий, как копна, — и т.д. У мужиков разговоры были посерьезнее, но все одно и то же, — подати, недоимки, земли мало, хлеба мало, земский строг, снегу нет, зеленя плохи... Изредка, в виде развлечения, Кирюха садился с женой или с кем-нибудь из соседей играть в «носки», и вплоть до ужина в избе только и слышалось хлопанье картами по носу да раскатывался дружный хохот игроков. А там заваливались спать... и скука, кромешная скука висела над селом, и казалось, что ей конца краю нет.

Наконец Митрий не вытерпел и пошел к новому учителю за книжками. Андрей Сидорыч был совсем не похож на прежнего учителя. Ему было уже лет за 30, но он казался еще старше своих лет, Худенький, лысенький, подслеповатый, в морщинах, с сединой в жидких русых волосах — он производил впечатление человека, сильно помятого жизнью. И действительно, прошлое его было не очень веселое, хотя в настоящее время Андрей Сидорыч смотрел на него как на тяжелый, но неизбежный урок, подготовивший его к теперешней деятельности, которою он был доволен и лучшего ничего не желал. Учился он в реальном училище, но курса ему кончить не удалось, и он чуть не со школьной скамейки попал в солдаты.

Два года солдатчины сильно перевернули его, и он сделался совсем другим человеком. Прежде он любил комфорт, разные нежности, сладкую еду, красивую одежду и мечтал сделаться по крайней мере инженером, чтобы получить все это, — в солдатах его заставили жить в душной казарме, вставать по барабану в шесть часов утра, есть протухлые щи, носить грубое сукно. А главное, здесь, в казарме, он увидел и в первый раз понял, что на свете не одни только инженеры с их аппетитами, а существует еще огромное человеческое стадо, и это человеческое стадо живет в тесноте, темноте и грязи, потому что инженерам нужно сладко есть и мягко спать и что если не будет этого темного и дикого стада, то не будет и красивых, выхоленных инженеров. Многое по этому поводу передумал Андрей Сидорыч, лежа в казарме на своей койке или стоя на часах, и вся прежняя его жизнь, прежние его мечты показались ему подлыми, отвратительными. Тут подвернулся еще один человечек с неизданными сочинениями Толстого и довершил нравственный перелом молодого человека. Выйдя из солдатчины, Андрей Сидорыч сдал экзамен на сельского учителя и поступил на место в глухом уезде одной из средних губерний.

Здесь он зажил суровой деревенской жизнью, зимой — учил, Летом — работал в поле с мужиками, ел мужицкую еду, сам все для себя делал. Так как он не пил, не курил, его сначала считали за сектанта и сторонились, но потом привыкли, а после и полюбили. Главное, он в деревне оказался просто незаменимым человеком, и лечить умел, и прошение написать, и столяр, и маляр, и все, что ни попросишь, делает с охотой, с удовольствием, так что и просить его не страшно. Мужики бы ни за что не расстались с таким учителем, да не понравился он кому-то из начальства, и его перевели, а потом опять перевели... Не уживался Андрей Сидорыч долго на местах. Во время своих странствований он женился тоже на учительнице, и они начали странствовать вместе. Но или он сам устал и смирился, или времена стали другие, но его почему-то оставили в покое, и он вторую зиму благополучно учительствовал на месте покойного Петра Иваныча.

Когда Митюха пришел к нему за книжками, Андрей Сидорыч куда-то собирался и, видимо, спешил, потому что, выслушав просьбу Митюхи, мельком взглянул на него из-под очков и, сняв с полки две-три листовки, подал ему.

— Вот тебе, голубчик, книжки! — сказал он (голосочек у него тоже был жиденький, слабенький, не то что у Петра Иваныча!). — Прочтешь, приходи в другой раз, у меня много. А теперь мне некогда!

Митрий поблагодарил и вышел, вертя книжки в руках. Он был недоволен: во-первых, учитель ему не понравился, — хоть он был и ласковый, и все, а видно, какой-то уж очень серьезный! Во-вторых, размеры книжек его совсем разочаровали. «Чего тут читать-то? — думал он. — В один час небось сглотнешь. Нет, Петр Иваныч был лучше, и книжки у него все были здоровенные. А этот... чисто воробей!., и книжечки надавал какие-то тоненькие»...

Однако, вернувшись домой и напоив лошадей (кстати сказать, Васька при ближайшем знакомстве обнаружил множество всяких пороков и недостатков, но Иван никак не соглашался этого признать, сердился, когда ему об этом говорили, и уверял всех, что Потапычу-то уж лучше знать...), Митрий улучил минуту и, крадучись ото всех, набросился на книжки. Это были сказки Толстого и еще кое-какие издания Посредника, но Митюхе они не понравились. Он был избалован чтением, и сказки его уже не удовлетворяли. «Это бы вот Кирюхе! — думал он. — Он про чертей любит».

И на другой день он понес книжки обратно. На этот раз учитель сидел дома и что-то строгал, а жена, некрасивая, но замечательно свеженькая и беленькая блондинка, кормила кашкой ребенка. В крошечной комнатке, где, бывало, у Петра Иваныча стоял дым коромыслом, теперь было необыкновенно чисто, свежо и уютно. Над столом висел портрет какого-то бородатого старика, на стенах полки, а них пропасть книг, столы, табуретки — все это чистое, белое. Митюхе очень здесь понравилось, — век бы не ушел... Понравилась и учительница, и он засмотрелся на ее белое лицо с нежным румянцем и белые волосы.

Учитель сначала его не узнал, но когда Митрий подал ему книжки, он вспомнил и спросил, понравились ли ему они.

— Я не люблю сказок-то... — уклончиво отвечал Ми-тюха, не желая обидеть учителя. — Вы мне какую-нибудь другую дайте... Тургенева, что ль... а то нет ли истории какой... про Россию.

Учитель быстро переглянулся с женой, и оба они с любопытством посмотрели на Митрия. Митрий сконфузился; ему показалось, что он сказал какую-то глупость. Но учитель вежливо подвинул Митрию табуретку, пригласил его сесть и стал расспрашивать, когда он кончил курс, что читал, какие книжки ему больше нравятся. Митюха отвечал осторожно, не очень высказывался, боясь что-нибудь «ляпнуть» и осрамиться, но просидев около часу, несколько освоился, а под конец почувствовал себя так, будто он век был знаком с учителем, и, уходя, уносил совсем не такое впечатление, как вчера. «Нет, ты не гляди, что он эдакий... воробей! — думал он, шагая по пустынной улице и нежно прижимая к себе связку книг, полученных от Андрея Сидорыча. — Это далеко не родня Петру Иванычу... Тому, бывало, только бы погрохотать, да скажи чего почуднее, а этот — тихенький, не улыбнется, но уж зато говорит-то как!.. Прямо так бы сидел всю ночь да и слушал! Умный, страсть, и все, должно, знает. Э-эх!»

Последнее восклицание вырвалось у него уже вслух от избытка чувств и какой-то необычайной радости, наполнявшей его душу. И ему непременно захотелось поделиться с кем-нибудь этой радостью. Он вспомнил про Сеньку Латнева и пошел к нему.

Семен кончил курс на год позже Митюхи, и житье его теперь тоже было не сладкое. Отец его был человек тяжелый, мрачный и деспот по натуре. Иван Жилин — тот только в своей приверженности к старине пересаливал, вообще же по характеру он был мужик добродушный, даже мягкий, в хорошие минуты не прочь был и сам пошутить, посмеяться, попеть песни, А Прокофий Латнев и сам никогда не смеялся и терпеть не мог, когда другие при нем смеются. Он любил, чтобы все перед ним гнулись, трепетали, были тише воды, ниже травы. В избе у них всегда точно покойник был,— ни смеха, ни говору; даже малыши боялись пикнуть. Когда-то, в ранней своей молодости, Прокофий был первый на селе гуляка и буян, любил пофрантить и задать форсу, дебоширил по кабакам, участвовал во всех уличных боях и одно время даже сильно подозревался в конокрадстве. Но с тех пор, как его однажды до полусмерти исколотили мужики соседнего села, он сильно изменился. Долго прохворал он после побоев, чуть не помер, а когда встал — никто не мог узнать прежнего «Прошки-Оторвяги». Он замкнулся в себе, водку пить бросил, женился и зажил по-крестьянски. Но его тяжелый нрав, строптивость, желание властвовать дали себя знать в отношении к семье. Жену свою он заколотил до того, что бедная баба впала в идиотизм, при его входе терялась, мыкалась, как угорелая, несла всякий вздор, и все у нее валилось из рук. Дети от одного его взгляда прятались по углам, кто куда поспел. Один только Сенька удался не трусливого десятка и чуть не с пеленок повел с отцом войну. В детстве он был шустрый мальчуган, бойкий на слова, забияка и мастер на всякие выдумки. Бедняга-мать вечно тряслась за него и пугала его отцом, но на него это ничуть не действовало.

— Сенька, Сенька, отец идет! — кричала она, бывало, когда мальчуган чересчур расшалится.

— А пущай его идет! — отзывался Сенька.

— Да ведь прибьет он тебя, каторжный!

— А я сдачи дам! — не задумываясь, отвечал мальчишка.

— Ай, ай, ай! Батюшки! Это отца-то, отца-то? Ах ты, отчаянный! — в ужасе восклицала мать, озираясь по сторонам, как бы не услыхал Прокофий.

Прокофий, впрочем, и сам, неизвестно почему, угнетал Сеньку меньше, чем других детей, бил его редко, а иногда даже Сенькины выходки как будто забавляли его, и Сеньке часто сходило с рук то, за что другим не было спуску. Может быть, при взгляде на Сеньку ему вспоминалось собственное детство; может быть, он уловлял в сыне какие-нибудь родственные черты... кто его знает?

Но когда Сенька стал подрастать и в характере его начали резко обнаруживаться вспыльчивость, настойчивость, самостоятельность, — Прокофий как будто раскаялся в своей уступчивости и повел себя с сыном очень круто. Но было уже поздно: Сенька не уступал ему ни в чем, огрызался на каждом шагу, а когда однажды Прокофий вздумал было его постегать вожжами по старой памяти, — Сенька весь побледнел, оскалился и, схватив полено, так посмотрел на отца, что тот плюнул и, пробормотав что-то насчет волостного, отошел прочь. Он почувствовал в сыне силу, почти равную себе, и это в одно и то же время и испугало, и обозлило его. С этого дня между отцом и сыном началась ожесточенная борьба: отец хотел во что бы то ни стало сломить и подчинить себе непокорного сына, а сын не поддавался и стоял на своем. Вечная грызня пошла в доме Латневых, и запуганная жена Прокофия со дня на день обкидала неминучей беды.

По старой школьной дружбе Митюха с Семеном часто сходились вместе, делились впечатлениями и размышляли о своей горькой судьбе. В их положении было много общего, и это еще более сближало их, а задушевные беседы приносили им облегчение и удовольствие. Часто они принимались мечтать и заносились так высоко, что самим становилось смешно. С течением времени дружба их стала еще теснее и их все чаще и чаще тянуло друг к другу. Свидания их происходили — зимой где-нибудь на улице, подальше от народа, а летом — за латневским огородом, на берегу речки, под старой дуплистой ракитой. И много-таки пришлось наслушаться этой старой раките.

Так было и теперь. Приятели долго сидели на ветхом крылечке хлебного амбара и разговаривали о домашних дрязгах, об учителе и его книгах, о своих мыслях и мечтах. Семен заинтересовался учителем, и они решили в следующий раз пойти к нему вместе. На них тихо глядели звезды, холодное зимнее небо было торжественно и печально; с улицы доносились песни разгулявшейся деревенской молодежи. На душе у приятелей было тихо, хорошо и немножко грустно. И мечтательный, увлекающийся Митюха, глядя на звездное небо, вдруг воскликнул восторженно:

— Ах, Сенька, да ведь не пропадать же нам, а? Чай, мы тоже люди!..

Сенька помолчал, подумал, потом самоуверенно тряхнул головой и сказал:

— Небось, Митюха, не пропадем!..

Наивные деревенские парни не знали еще, что и посильнее их люди пропадали, добиваясь права мыслить и жить «по-человечески», и что не одних их ломала и коверкала страшная темная сила, именуемая бедностью и невежеством.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...