home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


IV

Мы уже говорили, что Иван снисходительно относился к Митюхину ученью и даже ничего не имел против того, чтобы и Кирилл выучился грамоте, так как это ничему не мешало, делалось в свободное время и как бы вроде забавы, да и Митрий еще был подростком, с которого и спрашивать было нечего.

Но когда Митрий кончил курс и получил льготное свидетельство и все-таки, несмотря на это, продолжал интересоваться школьными делами, бегал по вечерам к учителю и таскал оттуда книжки, в которые утыкался при каждом удобном случае, — Иван забеспокоился и начал косо посматривать на сына. Это ему сильно не нравилось; слава богу, не маленький уж, шестнадцать лет парню, пора глупости-то бросить. Мужику некогда этими делами заниматься, мужика кормит мученье, а не ученье... И мысль, что, пожалуй, сын отобьется от работы и от дому, не давала покоя Ивану Жилину. Мучимый этой страшной мыслью, боясь, что все их благосостояние, стоившее таких трудов и мучений, рухнет, Иван зорко стал следить за Митюхой, всячески старался отбить его от книжки и с этой целью даже выдумывал ему работу, посылая делать то, чего вовсе и не следовало делать.

— Митюха, а Митюха! — кричал он, застав сына где-нибудь на огороде за чтением. — Никак ты опять за книжкой? Это ты что же, брат... Смотри! Не мужицкое Это дело... Взял бы лучше косу да травы бы накосил...

Травы и так был целый ворох, но Митрий брал косу и шел косить. А потом, глядь, опять уткнулся в книжку, и хоть ты кол ему на голове теши.

Но этого было еще мало, — Митрий начал умничать и своевольничать. Дело началось с покупки лошади и с поездки на ярмарку.

В это время, благодаря золотым рукам Кирюхи, жилинское хозяйство стало расширяться, семья тоже росла, потребности увеличились, пришлось принанять земли. А вместе с этим оказалось необходимым купить другую лошадь, и на семейном совете решено было приобрести ее на Покровской ярмарке в уездном городе. Покупка лошади — это целое событие в крестьянской семье, и потому на ярмарку отправились втроем — Иван, Кирилл и Митюха, — последний, впрочем, не в качестве знатока, а больше для того, чтобы поучиться, как надо выбирать хорошую лошадь. Приехали, остановились на знакомом постоялом дворе и отправились глядеть лошадей. Митрий в первый раз был в городе на ярмарке, и у него разбегались глаза во все стороны. Но останавливаться и смотреть было некогда; Иван и Кирилл, работая локтями, проталкивались все вперед и вперед и стремились к лошадям. Лошадей оказалось масса, и отец с сыном совсем растерялись.

Они переходили от одной к другой, присматривались, выбирали, сравнивали и не знали, на чем остановиться. Но Митрий в их хлопотах не принимал участия; его занимали собственные мысли... Проходя рядами, он увидел целую кучу разноцветных книжек и картин, разложенных на земле, и теперь эти книжки не давали ему покою. Он про себя решил во что бы то ни стало урваться и посмотреть эти книжки... А тут кстати вспомнилось ему и то, что у него давно вышли чернила, бумага и перья. Он все собирался попросить у учителя, да совестно было, а без бумаги да без чернильца просто беда. Иной раз смерть хочется «пописаться», — и мысли хорошие бывают, и стишки какие-нибудь списать, — хвать, а бумаги-то и нет. Пробовал было отцу намекать, — куда! Осерчал, заругался; в другой раз и не сунешься. Тем не менее у Митрия была смутная надежда приобрести и бумаги, и чернил; у него давно уже изорвался картуз, и перед отъездом на ярмарку отец обещал дать ему полтинник на покупку нового картуза. «Вот если даст, — думал Митрий, — я и куплю себе чернильца да и бумажки. Картуз можно и подешевле купить, не за полтинник, а за двугривенный. На что его дорогой-то! Вот как пойду картуз покупать — и книжки посмотрю. Эх, скорей бы они там!..»

Между тем Иван с Кириллом остановили свое внимание на одной лошадке. Она была такая гладкая и так бойко на всех посматривала, что они не могли отвести от нее глаз. Ушли было и опять к ней воротились. На возу сидел мужик и закусывал арбузом; Иван обратился к нему с расспросами. Оказалось, что лошадь — пятилеток; осмотрели ей зубы, копыта, пощупали бока, тыкали под ребра — ничего, все оказалось в порядке.

— Митюха, ты что же не глядишь? Гляди! — пригласил Иван Митрия.

Митрий подошел и тоже посмотрел на лошадь, хотя продолжал думать о полтиннике и чернилах.

— Сколько просишь? — обратился Иван к мужику.

— Пять красных, — невозмутимо отрезал мужик.

— Н-ну!.. — в один голос воскликнули Иван и Кирилл. — Эко что сказал!

И они снова принялись ходить вокруг лошади и щупать ей бока. Около них, как это всегда бывает в подобных случаях, стала собираться толпа. Дело шло всерьез, и всякому любопытно было посмотреть, чем оно кончится. Слышались советы, поощрительные критические замечания, возгласы... «Ты ей в зубы-то смотри!.. Ишь, желтые, — не ленива!.. Под зебры-то ее хорошенько!.. Чего под зебры? Много ты понимаешь! Ты гляди, стать-то какая!.. Запалу нет ли?..»

Шум стоял невообразимый; каждый считал непременным долгом протискаться поближе к лошади, открыть ей рот и заглянуть в зубы, почесать за ухом и т.д. Возбужденные этим гвалтом, обуреваемые сомнениями и желанием приобрести лошадку, — желанием, еще более подогретым толпой и всеобщим вниманием,— отец и сын Жилины совсем потерялись и действовали как в чаду. А хозяин лошади продолжал невозмутимо сидеть на возу и только изредка произносил, вполне уверенный в достоинствах своей лошади: «Чего там смотреть? Лошадь — мертвая!..»

Вдруг один из мужиков, красный, взволнованный и больше других хлопотавший вокруг лошади, словно дело касалось лично его, упомянул имя Потапыча... Мгновенно это было подхвачено толпой. «Прямое дело — Потапыча!.. Надо его спросить!.. Потапыч, он, брат... Не курицу, чай, покупаешь, а лошадь... Навек дело-то!.. Потапыча и есть!..»

— Да где он, Потапыч-то? — спросил Иван.

— В трактире небось сидит... Пошли парня-то, пущай он добежит!

Отрядили за Потапычем Кирюху, и через несколько минут он вернулся с человеком решительного вида, в серой поддевке, в смазных сапогах, с кнутом в руке. Бритое лицо его с большими щетинистыми усами было серьезно, почти строго, черные навыкате глаза смотрели твердо и настойчиво, вся осанка была исполнена необычайного достоинства. При виде его толпа притихла и расступилась, а хозяин лошади потерял свою невозмутимость и беспокойно завозился на возу. Ни на кого не глядя, Потапыч прямо подошел к лошади, заткнул кнут за пояс и, не обращая внимания на Ивана, который, распустив полы халата, беспомощно топтался около него, схватил лошадь за морду. Лошадь рванулась и замотала головой. Потом он поднял ей ногу и поглядел на копыто; потом вытащил кнут и огрел ее по спине; лошадь метнулась, захрапела и осела на задние ноги. Все это было проделано в одну секунду.

— Где хозяин? — спросил Потапыч отрывисто.

Хозяин слез с воза и подошел. Вид у него был далеко не такой уверенный, как давеча.

— Вот он — я, —- сказал он и вдруг прибавил с видом человека, бросающегося в пропасть: — Пять красных, больше никаких!

— Сорок!

— Пять красных!

— Сорок! Сымай шапку, молись богу...

Оба быстро сняли шапки, перекрестились и снова уставились друг на друга, как петухи.

— Сорок!

— Пять красных!

— Сымай шапку, молись богу!.. Сорок с пятаком!

— Пять красных... Ведь это не капуста.

— Тебе говорят, — делом-то, делом сколько? Сымай шапку, давай руку...

Началось что-то неизобразимое словами. Потапыч то наступал на мужика, а мужик от него пятился, то они снова сходились и били друг друга по рукам. То они снимали шапки и крестились, то снова надевали их и опять принимали позу петухов, собирающихся драться. «Сымай шапку!.. Молись богу!.. Сорок два!... Пятишни-цу накинь!.. Лошадь — мертвая!.. Да ты делом, делом-то говори!.. Сымай шапку!.. Молись богу!.. По рукам, что ль?..» Слова так и сыпались, как горох, так что постороннему трудно было понять, в чем дело; пот с обоих валил градом, голоса охрипли. Все с разинутыми ртами, с выпученными глазами, затаив дыхание, следили за этой сценой, а у Митрия начала кружиться голова и под ложечкой засосало. Ему было жалко мужика, а Потапыча он почему-то вдруг возненавидел; ему казалось, что будь он на месте мужика — он давно отдал бы и лошадь, и даже телегу в придачу, чтобы только отвязаться от Потапыча и не видеть его выпученных глаз...

Мужик наконец действительно стал сдаваться. Он как-то вдруг весь размяк, опустился, ослабел, между тем как Потапыч все больше и больше наседал на него, все чаще и чаще заставлял снимать шапку и молиться богу, что мужик проделывал уже совсем автоматически, и все упорнее, все настойчивее долбил свое. И обезумевший, ошеломленный, сбитый с позиции мужик не выдержал. Бросив шапку обземь, он махнул рукой и со всего размаху ударил Потапыча по руке.

— Ладно... Бери! Владай! С господом!.. — упавшим голосом вымолвил он.

— Слава тебе, господи!.. — сказал и Потапыч, и после крепкого рукопожатия они на этот раз как следует сняли шапки и стали молиться. В толпе пронесся одобрительный шепот, и многие тоже крестились; крестился и Иван, и Кирюха, и Митрий.

— Ну, теперь запрягай! — скомандовал Потапыч, когда молитва кончилась. Мигом к лошади бросились несколько добровольцев из толпы, подкатили телегу, запрягли лошадь и вывели ее на дорогу.

— Садись! — командовал Потапыч. — Старик, садись! Эй, вы, кто еще там? Еще, еще садись! Ну, будя... трогай!..

На телегу вместе с Жилиными и Потапычем ввалилось еще человек восемь, и вся эта орава с гиканьем, свистом, галденьем понеслась во весь опор вдоль ярмарки. Публика, оставшаяся на месте, с интересом следила за этим ристанием и оживленно обменивалась впечатлениями.

— Ловко бежит!.. Ничего, ногами здорово подкидывает! Чего там... лошадь добрая! Потапыча небось не обманешь; первый барышник...

— Нет, паря, ловко он! — воскликнул кто-то восхищенным голосом. — Как он его остолпил сразу... мужик-то обалдел совсем!

— Он это умеет! Чай, он видит, что к чему сообразно... Он, брат...

И все стали восхищаться Потапычем, не обращая внимания на хозяина лошади, который уныло стоял в стороне и, по-видимому, никак не мог еще прийти в себя. И только смутное сознание, что он «здорово продешевил», грызло и сосало его сердце.

Тем временем нагруженная телега с треском и грохотом подкатила к месту действия. Бедная лошадь тяжело дышала и была вся в мыле, но у седоков и особенно у Ивана и Кирюхи лица были довольные и сияющие. Лошадь оказалась хоть куда, и теперь оставалось только получить ее из полы в полу с прибавкой копейки «на поводок», расплатиться и идти в трактир пить магарычи.

Счастливый Иван дрожащими руками отсчитывал засаленные бумажки, а хозяин лошади, несколько утешенный видом денег, стоял около него и считал вслух: «пятишна... трешна... бумажка!..1 Еще бумажка... две бумажки»... Иногда оба они сбивались со счету, растерянно глядели друг на друга, беззвучно шевеля губами и сопя, потом сближались еще теснее над кучкой бумажек и снова принимались считать. Один боялся «передать», а другой — недополучить... Потапыч стоял в стороне, дожидаясь своего целкового «за хлопоты», и величественно разговаривал с каким-то мужичонком, который всячески около него лебезил и заискивал.

Наконец кое-как разочлись, еще раз помолились, пожали руки и поздравили друг друга, один — с покупкой, другой — с продажей. Кирюха повел лошадь на постоялый двор, а Иван, Потапыч и бывший хозяин лошади отправились в трактир спрыскивать покупку. Воспользовавшись этим случаем, Митрий выпросил у отца обещанный на картуз полтинник и пошел на ярмарку.

Он скоро нашел торговца книжками и картинами и, остановившись около него, принялся рассматривать его разноцветный товар. Но ни книжки, ни картинки ему не нравились; на картинах были изображены то голубые, зеленые, оранжевые черти, являющиеся за душой грешника (один из них, особенно представительный, был нарисован даже с огромными красными пуговицами на голом животе и с портфелем под мышкой, — ни дать ни взять становой пристав, собирающий недоимки!), то разные разодетые барыни, целующиеся с франтами в розовых галстуках и во фраках, то как «Ванька Таньку полюбил», то «Вечор поздно из лесочку я коров домой гнала»... и все в этом роде, а книжки и вовсе никуда не годились. На первом плане, конечно, был «Милорд Аглицкий»; потом «Спящая Красавица»... «Разбойник Чуркин»... «Мартын Задека, или 100 000 снов»... «Секретные наставления холостому»... и, наконец, неизбежный оракул, или так называемый «Соломон», с круглой и какой-то глупо-безмятежной рожей на первой странице. Митрий уже слышал от учителя, что эти книжки — дрянные, что от них у мужика в голове только муть заводится, и с разочарованием в душе глядел на их пестрые, заманчивые обложки с яркими картинками и виньетками, скрывавшими грязно-серую бумагу и бессмысленное содержание. «Ишь, дрянь какую вывалил!—думал он, читая заглавия: «Хороша Маша, да не наша, или черт в бутылке». Черт, черт!.. Уж будто, коли мужик, так ему только черта и нужно. И на картинках черти, и в книжках черти... а вон учитель-то говорит, что чертей вовсе нет, что это суеверие... Кто их знает, не то правда, не то нет... а вот пишут же, рисуют! И кто их видел? А вона какой нарисован!»

К книжкам изредка подходили мужики, мещане, разглядывали картинки, обменивались замечаниями, хохотали над чертями и вслух читали заглавия. «Черт в бутылке» произвел впечатление и был куплен каким-то испитым малым в поддевке, с серьгой в ухе; бойко шли «Соломоны», соблазнявшие горничных и мещанских девиц; «Чуркин» тоже привлекал внимание. Но мужики относились к книжкам больше платонически, прочитывали название, любовались обложкой и, спросив о цене, отходили прочь. Хотел было уходить и Митрий, но вдруг увидел лежавшую в стороне истрепанную, засаленную, запятнанную чернилами книжку с заглавием «Учебник русской истории» и остановился. «Эх, вот это так занятная, должно!» — подумал он и спросил, сколько она стоит.

Торговец смерил его с ног до головы опытным взглядом и, решив про себя, что «парень — с простинкой», небрежно отвечал: «Полтинник!»

У Митрия даже дух занялся. Он взял книжку и стал ее перелистывать. Внутри она была еще грязнее и растрепаннее, на страницах были надписи: «от сих и до сих», на полях — разные рисунки и росчерки; видно было, что кто-то в свое время сильно и усердно трудился над нею. Но зато чего-чего там не было! Варяги... Татарское иго... Куликовская битва... Царь Иван Васильевич Грозный... У Митрия тряслись руки.

— Много больно... — нерешительно сказал он. — Ведь она растрепанная...

— А растрепанная — клади назад! Чего ты ее мнешь ручищами-то? — оборвал его торговец.

Митрий сконфузился, вздохнул и, положив книгу назад, отошел. Но через минуту вернулся.

— Ну... вон чего!.. Дядя! Гривенник хочешь?

Хитрый торговец молчал. Книжка ему стоила грош, но торговля что-то плохо нынче шла, и он был не в духе, а парень попался глупый, за эдакую дрянь гривенник дает! так хоть с него сорвать барыш.

— Ну... слушай!... Пятиалтынный!

Опять молчание. Митрий весь даже сразу вспотел, и, как всегда это бывает, неудача только еще сильнее его раззадорила.

— Двугривенный! — крикнул он отчаянно.

Торговец сделал какое-то неопределенное движение... он уже хотел отдать книжку... но поглядел на взволнованного, красного Митюху и раздумал.

— Тьфу ты, пропасть! — сказал он, делая вид, что рассержен. — Ну, чего ты пристал? Чего лезешь? Ты погляди, книжка-то какая! Сурьезная книжка, а ты с двугривенным... Проходи, проходи!.. Читать-то, небось, путем не умеешь, а туда же сурьезные книжки покупать. Э-эх!

Митрий пошел от него как в воду опущенный. Он сам чувствовал, что зарвался и что двугривенный такая громадная сумма, которую он даже и не вправе тратить на свое удовольствие. Торговец провожал его глазами и думал: «Небось, придешь еще!» Он был психолог...

Митрий долго еще бродил по ярмарке, толкался около балаганов, слушал музыку, хохотал над «Петрушкой», глядел на пляшущих вокруг костра цыганок, но мысль о книжке не выходила из головы. Уже стемнело, когда он вернулся на постоялый двор. Кирюха уже давно спал под телегой и так храпел, что на улице было слышно, а подвыпивший Иван все еще никак не мог угомониться и, лежа на телеге, то принимался петь довольно дико и нескладно, то начинал нежно разговаривать с новой лошадью, называя ее «дурачком» и «миленьким». Митрий поискал в телеге, чего бы поесть, но, не найдя, тоже залег под телегу рядом с Кирюхой. Но, несмотря на усталость, ему так и не пришлось заснуть, и он всю ночь напролет проворочался под телегой, думая о книжке и о полтиннике, который прежде представлялся ему таким громадным, а теперь оказывался таким маленьким, на который он прежде думал купить и картуз, и книжку, и перьев, и бумаги, а вышло, что и ничего, пожалуй, не купишь. Эта мучительная мысль вместе с страстным желанием во что бы то ни стало купить книжку не давала ему успокоиться... а тут еще блохи, а тут Кирюха храпит... у Митюхи просто голова кругом пошла. Не мудрено после этого, что под утро он совсем перестал здраво рассуждать и окончательно решил пожертвовать картузом в пользу «Русской истории».

Как только ярмарка проснулась, — проснулись гудки, свистульки, барабаны, шарманки, Петрушки, цыгане, фокусники; проснулись трактиры, кабаки, полупьяные мужики и барышники, торговцы и покупатели, Ми-тюха был уже около книжек. Полусонный офеня, зевая, раскладывал свой товар, Митрий издали наблюдал за ним. «Его» книжки что-то не видать... Вот голубые и зеленые черти выстроились в ряд, а книжки нет... Вот и «Соломоны» наивно вытаращили круглые глаза и завертелись в воздухе — книжки все нет. «Продал»... — подумал Митрий, и сердце у него захолонуло. Не вытерпел, подошел ближе, — глядь, вот она, голубушка, лежит на прежнем месте... Слава тебе, господи!

В эту минуту офеня увидел его и поманил к себе.

— Эй, полупоштенный! Пожалте... Вам чего-с? — предупредительно говорил он, делая вид, что не узнает Митрия. — Эту-с? Пожалте... Полтинничек!.. Книжка — первый сорт!..

— Двадцать пять... — едва слышно вымолвил Митрий.

Торговец с минуту молчал в раздумье, потом вдруг решительно махнул рукой.

— Ладно! Давай деньги! Убыток несу... только для почину уступил. Ну... твое счастье — получай!

Но Митрий уже не слушал его. Он схватил книжку, тщательно увернул ее в платок и побежал чуть не бегом, словно боясь, что его догонят и отнимут покупку. О картузе он больше уже и не думал; картуз, что называется, «улыбнулся»... Поэтому Митрий уже без всяких сомнений и колебаний зашел в первую лавку и на оставшиеся 25 коп. купил пузырек чернил, десть бумаги и пять перьев. Семь бед, один ответ! От полтинника у него осталось ровным счетом 3 копейки!

Около полден Жилины выехали из города домой. Отец был опять выпивши, Кирилл тоже, по-видимому, «с мухой», и оба они всю дорогу распевали самые развеселые песни. Новая лошадь шла в пристяжке, впрочем, не обнаруживая особенной прыти, а Митрий сидел на грядке, правил и беспрестанно ощупывал пазуху, где у него были запрятаны покупки. Домой приехали поздно, и отец сейчас же завалился спать, но Митрий улучил-таки минуту, побежал на гумно и прочел несколько страниц из новой книжки. Книжка оказалась чудесная...

Утром отец проснулся с головной болью, но в духе, и сейчас же пошли расспросы, рассказы, воспоминания, главным действующим лицом которых была, конечно, лошадь. Впрочем, Потапыч тоже играл в них не последнюю роль, и рассказ о нем особенно произвел сильное впечатление на Анисью, жену Кирюхи, бабу вообще экспансивную и склонную ко всему необыкновенному. Когда предмет был исчерпан, пошли всей семьей смотреть лошадь, которую тут же и нарекли Васькой. Васька всем понравился, его ласкали, гладили, ему не в очередь подсыпали овсеца, а Анисья выразила искреннее желание, чтобы Васька пришелся по вкусу «хозяину», т.е. домовому... К этому желанию присоединились все и вернулись в избу довольные и счастливые. Вопрос о Ваське тоже был на время покончен... и вот тут-то Иван и вспомнил о злосчастном картузе.

— Да... Митюха! Ну-ка покажи, какой картуз-то ты купил!

Митрий весь загорелся и мысленно пожелал себе провалиться сквозь землю.

— Не... Нету его... картуза-то! Я того... у меня и этот еще хорош...

— А... ну ладно! Дело твое, — равнодушно сказал отец. — Так давай полтинник-то сюда.

Митрий, весь пылая, стал рыться в карманах. Рылся долго, старательно, выворачивая все карманы, и наконец торжественно выложил на стол три копейки.

— Это что же такое? — с удивлением спросил Иван, глядя на медяк.

Митюха молчал. В избе все притихли, все глаза были обращены на Митрия.

— Куда ж ты полтинник-то дел, а? Слышь, что ль? — уже грозно заговорил отец.

Митрий вздохнул, и, растерянно улыбаясь, вытащил из кармана свою покупку.

— Вот я... книжку себе... — начал он.

Иван поглядел на книжку, встал и молча вцепился Сыну в волосы. Но волосы — это бы еще ничего; это бы Митрий, пожалуй, стерпел; обиднее всего было то, что Иван, оттрепав сына, взял книжку и тут же бросил ее в топившуюся печь. Этого Митрий не вынес. Он разрыдался и в первый раз в жизни нагрубил отцу, попрекнув его тем, что он вчера пропил в трактире гораздо больше полтинника.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...