home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


II

Митрию было всего 23 года, но он сам себе казался уже совсем отжившим, старым-престарым стариком. Во-первых, он уже пять лет был женат и имел двоих детей, из которых одного успел даже схоронить; во-вторых, его личная жизнь казалась ему совершенно поконченною, раз навсегда установившеюся, и впереди нечего было ждать каких-нибудь перемен к лучшему, не на что надеяться.

Будет он таким же серым мужиком, как отец, как сосед Филипп, как сотни и тысячи других таких же мужиков; будет он изо дня в день, из года в год пахать и перепахивать свои полторы десятины, будет сеять и собирать тот же скудный хлеб, которого часто не хватает до нова, будет каждую осень биться из-за податей, копить недоимку, выворачиваться перед волостным начальством, чтобы не быть посаженным в «одноглазку», кланяться перед каждой кокардой, перед каждым красным околышем, чтобы ни с того ни с сего не получить «по морде», — и так далее, и так далее, до тех пор, пока не снесут его на погост и не поставят над его могилой деревянного креста, к которому его дети и внуки по родительским субботам будут носить поминальные блины; но, несмотря на то, что Митрий ясно представлял себе всю свою будущую судьбу и хорошо сознавал, что он ничем не лучше других, чтобы ждать для себя чего-то лучшего, — все-таки он постоянно грустил, постоянно тяготился настоящим и смутно желал чего-то в будущем, — чего, он сам хорошенько не знал, но во всяком случае не похожего на его теперешнюю жизнь. Эта тоска в нем началась еще давно, с самой школы и с чтения книжек, к которому Митрий пристрастился в училище, а вместе с этим начался и семейный разлад, который сильно удручал Митрия и еще более усиливал его недовольство и самим собою, и настоящей его жизнью.

Семья Митрия была небольшая, — отец, мать, старший брат, Кирилл, с женой и ребятами, Митрий с женой и еще братишка-подросток, Ленька; были и сестры, Но давно уже их повыдали замуж по соседним селам. Отец Митрия был обыкновенный мужик, то, что в деревнях называется «средний хозяин», — работящий, деловитый, заботливый в своем доме и хозяйстве, но ограниченный и пришибленный вечной борьбой с бедностью, которая, несмотря на все ухищрения, неотступно стояла у порога, заглядывала во все окна, норовила забраться в каждую щель, если вовремя не успели ее заткнуть.

Вся жизнь Ивана Жилина именно в том и проходила, чтобы ежечасно и ежеминутно затыкать и замазывать эти предательские щели, ежечасно и ежеминутно беспокоиться о том, как бы не насидеться голодом, не лишиться последней коровы, не быть выдранным за неуплату податей. Когда же тут было думать о чем-нибудь другом? Кирилл удался весь в отца, — такой же хозяйственный и здоровенный, как ломовая лошадь. Когда он выровнялся и начал, по мужицкому выражению, «ворочать» — отец, выше всего ценивший в человеке рабочую силу, не мог вдоволь налюбоваться на Кирюху — дело у него так и горело в руках. И действительно, с Кирюхой хозяйство как будто пошло ладнее, прикупили другую лошадь, поправили избу, а когда Кирюха женился на придурковатой, но тоже здоровенной Анисье да начали они «ворочать» вдвоем, — Иван совсем возмечтал, и в душе его явилась смутная надежда на старости лет «вздохнуть»...

Чего же еще больше желать уставшему, измученному на работе мужику? Теплая печь, кусок хлеба, почет и ласка от детей, а после смерти чтобы было на что справить христианский помин души — вот и все. И вдруг эти горделивые мечты были омрачены самым непредвиденным образом: в крепкой, дружной, рабочей семье Ивана Жилина завелось зловредное зелье, нарушило весь мужицкий порядок, поселило раздор и смуту и в мирное течение деревенской жизни внесло какие-то новые, совершенно чуждые струи. Это зловредное зелье были Митюхины книжки и новые Митюхины мысли, вынесенные им из училища.

Когда рос Кирюха, школы у них в селе еще не было, и Кирюха так и остался безграмотным. Впрочем, ему и учиться-то было бы некогда, так как он в качестве старшего сына чуть ли не с пяти лет начал помогать отцу в работе. Митрий же был по счету четвертым, в избе у них в это время стало тесно и людно, и его стали посылать в школу, чтобы не вертелся под ногами и не мешал.

В школе Митрию понравилось, ребят много, весело, в перемену разные игры, пение, учительница «не бьется», светло, тепло, между тем как дома и сыро, и дымно, и скучно зимой, и подзатыльник иной раз влетит. Вначале именно только эта веселая сторона школьной жизни — товарищи, игры, шалости и привлекали Митюху, но потом, когда он стал постарше, он полюбил школу иначе, серьезно, полюбил все, что касалось школы и занятий, — книжки, грифели, доски, школьного сторожа Потапыча. Он, как драгоценность, собирал и хранил обрывки бумаги, обломки карандашей, перья, тетрадки и поднимал страшный рев, когда Кирюха в простоте души выдирал у него из задачника страничку и свертывал из нее «чертову ножку».

Однажды он с кулаками бросился на здоровенного парня, который назвал учительницу «слепой тетерей», потому что она носила очки, а в другой раз он даже на отца зафыркал, когда тот выразил мнение, что у них в училище одно баловство, а не ученье. С каким нетерпением, бывало, Митрий ждал начала ученья! С каким восторгом надевал на себя холщовую сумку, запихивал туда ломоть хлеба, грифельную доску, тетрадки и мчался в училище! Учился он прилежно, но не лучше других, а были и такие, которые учились лучше его, например, Семен Латнев, его первый друг и приятель. Тому все давалось легко, соображал он быстро, задачи решал так, что учительница еле за ним поспевала, а Митюха шел себе потихоньку, заучивал медленно, над задачами потел, но в конце концов все-таки до всего «доходил» своим умом, а главное, делал все это охотно, с любовью и вниманием.

Особенно он любил поумствовать, потолковать о прочитанном, но так как говорить не умел, то предпочитал излагать все волновавшие его мысли на бумаге, пробовал даже писать стихи и исписывал вдоль и поперек каждый попадавший ему в руки клочок бумажки. Но и писал он туманно, многословно, любил употреблять вычурные выражения, красивые книжные словечки, часто вдавался в сентиментальные отступления и в этом отношении тоже не походил на Семена Латнева. Зададут им, бывало, сочинение — описать пожар, случившийся у них в селе, — Семен в двух словах изобразит, как было дело. «Лежу я на печке, вдруг слышу: дон, дон, дон! Побег на улицу, гляжу, а Филькина изба уже занялась. Прибегли мужики, притащили багры, ведра, топоры, — потушили». Вот и все. А Дмитрий не так; Дмитрий опишет сначала, как он «с вольным духом пошел в поле вдыхать чистые ароматы», да что он в это время думал, как потом он услышал «женские вопли и детский крик», как побежал, да не просто побежал, а непременно «стрелою» и как увидал «убогую хижину Филиппа, объятую зловещим пламенем»...

Вообще в нем преобладала склонность к сочинительству и фантазерству, между тем как Семен Латнев отличался необыкновенной точностью и совершенно ясными, определенными стремлениями. Общего между ними было только одно — страсть к чтению, хотя и тут они несколько расходились и у каждого были свои вкусы, свои излюбленные книжки. Семен, когда был помоложе, любил читать «про войну» и бредил солдатчиной, особенно после того, как к ним на побывку приходил его старший брат, солдат, в мундире с светлыми пуговицами и с бесконечными рассказами о смотрах, ученье, генералах. В это время он обнаружил воинственные наклонности, дрался, затевал игры с кровопролитиями и синяками и за это не однажды стоял в углу наказанный. Потом увлечений солдатчиной сменилось другим, — Семен полюбил читать путешествия, интересовался рассказами странников и странниц, заходивших к ним в село, и мечтал о том, как бы хорошо было им с Митюхой поступить в матросы на какой-нибудь корабль и объехать весь свет. То-то навидались бы всего!.. Но Митюха нисколько не разделял его увлечений ни солдатчиной, ни путешествиями; он тоже мечтал, но мечты его были неопределенны, смутны; он сам не знал, чем бы он хотел быть, зачитывался стихами и сам потихоньку что-то писал на клочках бумаги, запрятывая свои писания подальше от Кирюхи, который постоянно покушался употребить их на цигарки.

Дмитрий весьма быстро перечитал всю несложную училищную библиотеку и стал наконец забираться в учительскую. В это время учительницу от них перевели в другое село, а к ним назначили учителя. Этот учитель сам любил читать, и у него была небольшая сборная библиотечка, составленная из самых разнообразных авторов. Было кое-что Тургенева, Гоголя, Пушкина, Успенского, Левитова, разрозненные книжки старых журналов, сочинения Кольцова, монографии Костомарова и даже несколько романов Дюма и Ксавье-де-Монтепена, — все это старое, изношенное, замусоленное, очевидно, купленное за дешевку где-нибудь по случаю на толкучке. Тем не менее в глухом селе, где, кроме батюшкиных святцев да неизбежного «Странника» и «Сонника» да «Песенника» у волостного писаря, никаких других книг не было, — учителева библиотека имела большой успех, и книги читались нарасхват. Сам батюшка пробел Костомарова и одобрил; его дочери упивались романами Дюма и списывали стишки из Пушкина и Кольцова; волостному писарю понравился Гоголь, потому что «все животики надорвешь». У Митюхи тоже разгорелись глаза на учителевы книжки, но он долго не решался просить, потому что учитель был строгий, несообщительный и держал себя с учениками официально. Но наконец Митюха улучил-таки удобную минуту и робко попросил учителя дать ему книжечку «почитаться». Учитель поглядел на него с удивлением, но книжку все-таки дал, хотя и неохотно.

— Все равно ничего ведь не поймешь! — сказал он. — А то, пожалуй, на цигарки издерешь.

— Да что вы! Да я... Господи боже мой! — отвечал счастливый Митрий, бережно принимая из рук учителя книжку.

Действительно, он возвратил ее в целости и сохранности, и учитель начал давать ему книги охотнее. Его поражало только то, что Митрий необыкновенно быстро их возвращал.

— Послушай, Жилин, — говорил он, принимая от Митюхи книгу с просьбой дать еще. — Да ты, брат, глотаешь их, что ли? Ты, верно, ничего не понимаешь?

— Как же не понимать, Петр Иваныч? — весь красный от волнения возражал Митюха.—Все, как есть, понимаю! Я даже и своим семейским вслух читал, и они понимают!

— А ну-ка расскажи! — с недоверием спросил учитель.

Митюха, отдуваясь, вытер предварительно пот, выступивший у него на лбу от волнения, и стал передавать содержание книжки, правда, не совсем красно, но в достаточной степени вразумительно.

Учитель заинтересовался деревенским любителем чтения, стал изредка приглашать его к себе и беседовал с ним о прочитанном. Митюха был на седьмом небе.

Так постепенно перечитал он всю учителеву библиотеку, некоторые книжки даже по два раза. Впечатлений получилось масса, и перед Митюхой словно весь мир сразу открылся. В голове зашевелились новые мысли; то, что прежде было непонятным, стало ясно. Но отношение к книжкам было различным. Пушкина, например, он не совсем понимал, — «ловко пишет и дюже складно, да больно уж не по-нашему», — говорил он учителю. Зато Гоголь произвел на него огромное впечатление. Ссору Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем он перечитал раз пять и каждый раз с одинаковым эффектом, умирая со смеху. «Ведь чисто как живые!»— передавал он свои впечатления. «Ведь вот будто их видишь, таково явственно написано!» Но больше всего ему понравились «Записки охотника» Тургенева, некоторые поэмы Некрасова и Кольцова. Он выучил наизусть многие стихотворения Кольцова и Некрасова, выписал их себе в тетрадку и походя декламировал излюбленные места.

Учителя очень забавляли наивные восторги Митюхи, и он до слез хохотал над некоторыми его замечаниями по поводу прочитанного. Например, прочитав «Отцы и дети», он ужасно возмущался поведением Одинцовой и, не стесняясь, высказывал свое негодование в очень резкой форме.

— Я б ее... У, подлая эдакая!..

— Да чем же она подлая? — подзадоривал его учитель. — Чудак ты. за что ты ее ругаешь?

— Да как же! Эдакий человек через нее помер... Да я бы на ее месте... Сама же навязалась, да и... Нет, сволочь она, больше ничего.

Учитель хохотал.

— Хоть бы одним глазком посмотреть, какие они были! — говорил он в другой раз: речь шла о Некрасове и Кольцове. — Эдакие люди... Да я бы им в ножки поклонился! Ведь как они про мужика понимали... Мы и сами-то об себе не знаем столько, сколько они знали. Эх, подмотрел бы!

— Что же, ведь их портреты есть.

— Да где их достанешь? У нас их и не продают. Нешто в городе, а у нас на ярмарке... так ведь глядеть тошно, что они там продают. Какие-то лупоглазые девки... на кой они? Иль еще вдруг дьявол нарисован... во какой чертище, рога чисто у козла... тьфу, я и глядеть-то на него не хочу! А продают.

— Да ведь покупает же кто-нибудь, оттого и продают.

— То-то что покупают. Наш лавочник во сколько их накупил, всю горницу изувешал. Пущай, говорит, жена радуется... Уж и радость, на черта глядеть... — И, помолчав, Митюха добавил: — А я, Петр Иваныч, их себе представляю.

— Кого? Чертей-то?

— Нет, на кой они! Кольцова да Некрасова.

— Какие же они были, по-твоему?

— Некрасов, например, сердитый, должно, был. Вон он как пишет-то... очень Строго. «Будь ты проклят, растлевающий, пошлый разум, ум глупцов»! — с увлечением продекламировал Митюха, сам наслаждаясь своей декламацией. — Эна ведь как... сурово! И сам был суровый. Говорил толстым голосом...

— Да почему же непременно толстым голосом? — смеясь, спрашивал учитель.

— Да уж так... подходит. А Кольцов — энтот другой был. Худенький такой, нежный. Голосок у него был тоненький...

— Э, ну тебя... уморишь ты меня! Ведь выдумает же!

— Нет, право, — оправдывался Митюха. — Вот лежу намедни в сарае и думаю об них, — так ведь как живые они мне представляются, право!..

Учитель обещал Митрию достать портреты излюбленных им поэтов, и действительно ему удалось где-то достать Некрасова, которого он и подарил Митюхе. Но Митюха был разочарован; Некрасов представлялся ему совсем не таким.

— Вон он какой! Я думал, не эндакий. Ишь, лысый, бородка клинышком... носище-то какой здоровый! Чисто наш дьячок, Семеныч... Одначе нет, в глазах-то все-таки оказывает... Видать, что умен!

И в конце концов он остался очень доволен подарком и даже дома его всем показывал и хвалился. А Кольцова так и не удалось ему посмотреть, потому что вскоре учитель вдруг что-то заскучал, начал пить мертвую, простудился пьяный и умер от скоротечной чахотки. На его место поступил новый, Андрей Сидорыч, с женой, тоже учительницей, которая была назначена ему помощницей, так как учеников в школе прибавилось и одному стало трудно справляться. Это были совсем другие люди, и прошло много времени, пока Митрий с ними познакомился. У него самого в это время начались новые заботы, дела, неприятности; счастливые школьные дни с книжками, мечтами, разговорами миновали, как хороший сон, и сумрачная действительность во все глаза глянула ему в лицо.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...