home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


XIV

Учитель, Андрей Сидорыч, сидел на крыльце своей школы и в ожидании вечернего чаепития отдыхал от работы в крошечном садике, который он вздумал развести перед школой. Сирень, акации и тополя он рассадил еще весной, и они принялись, а сегодня он целый день рассаживал саженцы, присланные ему из губернского питомника, и устал до смерти. Руки и ноги так и гудели, но теперь, когда работа уже кончилась, это было даже приятно. Андрей Сидорыч с удовольствием поглядывал вокруг; вечер был славный, тихий и теплый, несмотря на то, что была половина сентября.

Целый день по площади мимо школы тянулись возы, нагруженные снопами, но теперь возка прекратилась, пыль улеглась, и воздух был чистый, сухой, с легким ароматом спелой ржи и пшеницы. Из отворенных окон школы слышался звон чайной посуды, и жена уже раза два кликала Андрея Сидорыча пить чай, но он не торопился. Ему было так хорошо сидеть на крылечке, отдыхать и думать о разных пустяках, попадавшихся на глаза. Вон крапива-то как разрослась... надо бы выкосить... А воронья-то сколько над церковью!.. Вот уж чисто «клуб вороньего рода»... Чья-то корова, должно быть, заблудилась и жалобно мычит посреди площади... Какой-то мужик с понурой головой прошел к батюшке... вот опять вышел, держа шапку в руках, и остановился в раздумье у крыльца. Верно, треба какая-нибудь... Стой, да это никак Дмитрий Жилин! Он и есть...

— Дмитрий! Дмитрий! — закричал Андрей Сидорыч, махая рукой. — А, Дмитрий! Зайди-ка сюда...

Митрий услышал зов и испуганно поднял голову. Увидев учителя, он растерянно оглянулся по сторонам, точно ища место, куда бы спрятаться, но так как спрятаться было некуда, он неохотно подошел к крыльцу.

— Давненько, давненько мы с тобой не видались, Дмитрий! — говорил учитель, протягивая Митрию руку — А ты что же это, брат, а? Едешь мимо и не зайдешь... а-а-а!.. нехорошо!

Дмитрий молчал и комкал в руках свою шапку. Он сильно похудел и осунулся; глаза глядели сумрачно и устало. По-видимому, он только что вернулся с работы, потому что руки и лицо у него были в пыли, в волосах торчала солома, старая заплатанная рубаха, штаны, сбитые лапти — все было покрыто мякиной.

— Нехорошо, нехорошо! — продолжал учитель. — А у меня новые книжки есть, — на днях из города привез, да еще кое-что надо с тобой поговорить, а ты вот и глаз не кажешь.

— Рабочая пора... — пробормотал Митрии.

— Ну, все же кое-когда можно бы забежать! Зачем к попу-то ходил?

— Мальчонка у меня помер!..

— Как так? Отчего? — воскликнул учитель и тут только обратил внимание на убитый вид парня.

— Да бабы огурцами обкормили... Я на гумне был и не знал... Вдруг схватило... начало рвать.., то огурцами, а то и кровью. Я прибег — он уже и кончился...

— Да как же это так? Да что же это такое? — твердил Андрей Сидорыч. — Вероятно, детская холерина... уж очень быстро... Впрочем, я слышал, что ребята стали мереть часто, батюшка говорил.

— Да вот от того же, от самого! — со злостью сказал Митрий. — Сами жрут и ребят пичкают. То есть без всякой осторожности... вот и помирают. Ведь как есть одни огурцы. Господи ты боже мой!..

Он поперхнулся и вытер шапкой выступившие на глазах слезы.

— Ну, Дмитрий... ты не того!.. — ласково сказал учитель. — Ты уж не очень... Что же, ничего не поделаешь теперь. Бог даст, поживешь, и еще будут дети...

— Нет уж, пущай, больше не надоть! — мрачно сказал Митрий.

— Андрюша, что же ты чай-то пить! — послышался из окна голос учительши.

При звуках этого голоса Митрий вдруг вспомнил о скандальном происшествии летом и, густо покраснев, стал прощаться.

— Да куда же ты? — удерживал его Андрей Сидорыч. — Пойдем чай пить... да ну, чего ты артачишься? Домой еще успеешь, там теперь и без тебя бабы все сделают... хоронить не сейчас. Ну, пойдем!

— Да нет, Андрей Сидорыч... я не пойду!

— Да отчего, отчего?

Митрий глядел на свои грязные руки и рваную одежонку.

— Да, вишь, я и не убрамши... кубыть совестно.

— Чего там совестно! И какое убранство? Я сам, видишь, как... а что руки-то грязные, так мы вымоем,— у меня тоже, видишь, какие. Заходи, потолкуем.

Митрий помолчал и вдруг заявил решительно:

— Нет, Андрей Сидорыч, я не смею!

— Как не смеешь? Что такое? — воскликнул изумленный учитель.

— Да летом жена тут сдуру набрехала шут-те что.,.

Андрей Сидорыч вспомнил, что жена ему рассказывала о выходке Домны, и расхохотался.

— Так потому ты не смеешь? Вот чудак-то... Да тебе-то что? Твоя жена накуролесила, тебе за нее отвечать?.. Может, поэтому ты и летом не ходил?

— Я полагал, вы серчаете... — прошептал сконфуженный Митрий.

Но Андрей Сидорыч уверил его, что ни он, ни жена не сердятся на такие пустяки, и затащил-таки Митрия пить чай. Ему хотелось как-нибудь развлечь и утешить бедного парня.

— Ну, брат, каких книжек я тебе нынче дам! — говорил он. — Просто зачитаешься. Я сам вчера до полночи просидел, — даром что устал!

Андрей Сидорыч думал, что Митрий сейчас оживится, начнет расспрашивать, как это бывало прежде, выкажет нетерпение поскорее получить книжку в руки... но ничего этого не случилось. Митрий остался безучастным, даже не спросил, какие книжки, и Андрей Сидорыч с удивлением взглянул на жену. Учительша объяснила дело по-своему.

— Что ты к нему с книжками пристаешь, Андрюша! — обратилась она к мужу, делая ему укоризненные знаки. — Ему, я думаю, не до книжек теперь,, а ты... экий ты какой! Да какие книжки, когда эдакое несчастье? Ах!..

И она даже вздрогнула, представив себе, что ее ребенок тоже когда-нибудь может умереть.

— Ну так что же такое? — возразил учитель. — Ну, конечно, горе, а киснуть-то зачем же? Все равно этим не поможешь, а жить-то ведь надо.

— Какой ты бездушный, Андрюша! — с негодованием воскликнула учительша. — Терпеть не могу, когда ты так рассуждаешь! Ну, вообрази, что у тебя... ах, и подумать-то страшно! Что и у нас тоже...

— Умрет наш маленький? Очень скверно будет, и совсем я этого не желаю! Но допустим, что он умрет. Что же мы сделаем? Ну поплачем, погорюем, а все-таки и в школе будем заниматься, и пообедаем, и книжки будем читать...

Но учительша уже не слушала его и, заткнув уши, закрыв глаза, отрицательно качала головой. Митрий прислушивался к их спору; он понимал их обоих, видел, что оба сочувствуют ему, каждый по-своему, и от этого на душе у него становилось тепло и хорошо. Ему захотелось высказаться, поделиться с ними своими мыслями, которые мучили его день и ночь и отравляли ему жизнь.

— Нет, Андрей Сидорыч, я вот чего... — начал он медленно. — Конечно, оно горе-то, горе... а только я не оттого... Ну, помер... может, оно и к лучшему! Нет, а я того... я, значит, вовсе хочу это дело отставить!..

— Какое дело?

— Да вот, книжки эти самые... Бросить я их хочу... потому, на кой они? — с кривой усмешкой прибавил он.

Андрей Сидорыч во все глаза поглядел на Митрия.

— Я, брат, что-то не понимаю тебя. Зачем книжки бросать? Что такое?

— Да так что, я думаю, Андрей Сидорыч, ни к чему они нам! —- продолжал Митрий. — То есть никакой пользы нашему брату от них нету! Вот я читал-читал, а что толку? Видно, надоть в свой мужичий хомут влезать как следует быть, — больше ничего...

Андрей Сидорыч даже очки снял, протер их и снова уставился на Митрия. Он не узнавал в нем того доверчивого, добродушного парня, который, бывало, с такой жадностью набрасывался на книжки и ловил каждое его слово... Учителю было грустно. «Что это с ним?» — подумал он.

— Уж не знаю, что тебе и сказать, Дмитрий! — сказал он в раздумье. — Ты меня совсем с толку сбил... не ожидал я от тебя этого! Я всегда считал, что ты человек не глупый... признаться, надеялся на тебя, и вдруг такие слова слышу... Может, ты шутишь?

— Нет, зачем же шутить? — со вздохом проговорил Митрий. — Я все это обдумал как следует быть... я, может, ночи не спал... и все едино выходит. Мужик ты, мужик и есть, и живи по-мужичьи, как отцы и деды жили, а к прочему не лезь. Все равно из темноты да из нужды никогда не вылезешь.

— Ежели так рассуждать, так, конечно, не вылезешь! — как бы про себя вымолвил учитель, видимо, волнуясь в душе и расхаживая взад и вперед по комнате.

Митрий недоверчиво и угрюмо усмехнулся.

— Как вылезешь-то? — сказал он. — Тоже это легко сказать... а поди-ка, попробуй... ничего не поделаешь! Ведь мы землей-то заросли, нас и не уколупаешь ничем... — Митрий с отвращением поглядел на свои грязные руки и ноги и продолжал: — Ведь мы чисто меренья рабочие — право слово! Запрег в хомут, треснул вдоль спины — вали! И оглянуться вокруг себя неколи, не то что что!..

Учитель перестал ходить, сел против Митрия и стал внимательно его слушать. А Митрий говорил, одушевляясь все более и более.

— Вот хоша бы вас взять... Вы все знаете, всякую книжку понимать можете, а мы? Мы и говорить-то по-вашему не умеем, чего с нас взять? Летось вы мне книжку давали про крестьянские банки. Я вам тогда ничего не сказал, стыдно было... тоже дураком-то оказаться не хочется!., а ведь я почесть ничего не понял. Потел-потел и бросил... Куда уж нам! Нешто мы люди?.. Вы небось жену-то пальцем не тронете, а мы своих баб вон как колотим — небу жарко. Сами дураки и детей таких же ростим. Огурцов им напихаем с три горла — ничего, вали!.. Жив — жив, а помер — царство небесное! А то в печку его, покуда не сгорит, али горшков на живот до тех пор, что по животу-то пузыри пойдут... И ничего-то не поделаешь, как есть ничем-ничего! — с горьким смехом воскликнул Митрий. — Потому, темнота одна, землей заросли, а замест бога-то у нас в каждом углу домовой сидит!.. Вот я и говорю,— уж коли в запряжку, так в запряжку, потому податься больше некуда... А книжки... от них только пуще тоска разбирает. Пущай уж не надо их! Сколько их ни читай, от своей судьбы не уйдешь. Ты думаешь — ты человек; ан нет, не выходит дело. Скотина ты, больше ничего... Ты про себя-то понимаешь и невесть что, ан тебя поволокут в волостное да и вложат лозанов сколько влезет: не заносись! Про Сеньку-то слыхали? — спросил он.

— Ну, ну! — понукнул Андрей Сидорыч. И он и жена его слушали Митрия с возрастающим вниманием, не сводя с него глаз.

— Ведь убег! — с каким-то злорадством воскликнул Митрий. — От порки убег! Ведь до того парня довели, что как полоумный сделался! Пойду, говорит, в волостное да на воротах и повешусь — пущай мертвого порют! Вон ведь что выдумал... Насилу я его отговорил. Значит, легко было... А за что? За то, что отцу насупротив сказал, за мать заступался... Тоже думал, что человек, ан место-то настоящее и указали... Иди-ка, ложись, мы тебе всыплем! Ха-ха-ха!..

— Где же он теперь? — спросил Андрей Сидорыч.

— Да кто же его знает! Без паспорта ушел, —- вестей об себе тоже давать не приходится, потому разыщут и не так еще отдерут. Так и мытарится, должно, кое-где... а парень-то какой был хороший!.. Вот она, жизнь-то наша какая, Андрей Сидорыч!

Он замолчал, а Андрей Сидорыч встал, прошелся по комнате и заговорил:

— Ну, Митрий, ты меня прости, — я было на тебя рассердился давеча, думал, ты это зря говоришь. Теперь вижу, что виноват, не понял я тебя. Допекли, брат, тебя здорово! Только вот что я тебе скажу, — много ты со зла и правды сказал, а много и лишнего хватил. Верно ведь, а? Сознайся!..

Митрий исподлобья посмотрел на учителя.

— Не знаю, Андрей Сидорыч... вам, конечно, лучше знать, что к чему. Известно, по-вашему говорить мы не умеем... — угрюмо сказал он.

— Да нет, не то, не то! — с досадой перебил его Андрей Сидорыч. — Напротив, ты очень хорошо говорил, отлично, и мы с женой тебя совершенно поняли.

— Ну, где уж там хорошо! — проворчал Митрий, и ему подумалось, что напрасно он распустил свой язык и что ничего, кроме насмешки, из этого не выйдет.

— Ну, ладно... пусть по-твоему будет, коли не веришь. А теперь ты меня послушай, что я говорить буду. Что насчет темноты и бедности мужицкой, — это ты все верно сказал. Ну, а вот насчет того, что будто мужик — скотина, это неправда... Не скотина он, а такой же человек, как и все, и говорит, и думает он по-человечески, и жить хочет по-человечески, и законы, и права для него такие же, как для всех...

— Права, права... — проговорил Митрий. — А намедни земский как по морде старосту чистил... это тоже права?..

— Ну уж, брат, это на совести земского остается, а по-настоящему никто не имеет права друг другу морду чистить. И если бы мужик это знал, то он тоже не позволил бы этого. А вот в том-то и беда, что он этого не знает, да и научиться-то ему, друг ты мой, было некогда. Ты вспомни-ка о крепостном праве... читал ведь и слыхал о нем... сколько лет мужик в рабстве был, сколько ему пришлось на своей шкуре всякой неправды вывести,— когда тут было ему учиться, а? Дай срок, вот поживет на воле, поучится, узнает законы и права, тогда ты с него и спрашивай. А теперь, брат, это еще рано,— теперь он только еще жить начинает, вот что.

Митрий слушал и больше не возражал: задушевный голос учителя забирался ему в самую душу, затрагивал там какие-то потаенные струны, и струны эти откликались и, казалось, выговаривали те же самые слова и речи... Господи, да ведь то же самое и он когда-то думал, только, может, высказать не умел! И как это верно... и как это хорошо... и все это, значит, правда... А учитель говорил:

—- Конечно, всякий народ бывает, — бывают и изверги, и скоты, — так ведь это и у нас тоже случается. Такие есть, что только и думают о себе, как бы кого ограбить да свой карман набить... я тоже, брат, такой был когда-то! Ну а все-таки и до таких слово божие доходит... Глядишь, человек и пил, и дрался, и развратничал, и людей обижал, — и вдруг все это бросил, опомнился и пошел к нищим и убогим. Отчего? Оттого, что пришел к нему какой-нибудь человек и сказал: «Брось, стыдно так жить!»... Или попалась ему в руки книжка, а в книжке написано: «Люби ближнего как самого себя»... Или ехал он пьяный и скверный из развратного дома, а навстречу ему попалась маленькая девочка и протянула ручку и сказала: «Барин, подай Христа ради!»... Слово божие везде отыщет тебя и всегда тебе напомнит, что ты человек, а не зверь... Этого, Дмитрий, никогда забывать не следует, и если ты понял сам, как надо жить, то иди и другим говори это самое, а если тебя не будут слушать, будут смеяться над тобой, гнать тебя, —.ты не смущайся, не отчаивайся, а делай свое дело. Один раз не послушают, другой не послушают, а третий, может, и послушают... А ты вон сейчас же и в уныние впал, и книжки бросить хочешь, изругаешься. Это малодушие!..

Митрий сидел весь красный и взволнованный, и слова учителя сверлили его в самое сердце. Весь его давешний задор пропал, и он чувствовал себя таким маленьким, жалким. Напротив, учитель казался ему теперь сильным, большим и грозным. А тут еще бородатый старик со стенки сердито хмурится и как будто хочет сказать: «Эх ты, дурак, дурак, а туда же разговаривать!»

— Верно, Андрей Сидорыч! — прошептал Митрий.— Верно!..

— Верно, говоришь? Ну и слава тебе, господи, — значит, и до тебя мое слово дошло... А теперь я тебе, так и быть, другое слово скажу, — хоть и рассердил ты меня давеча, а все-таки скажу... Сказать, что ли, ему, жена, а? — обратился он к учительше.

— Конечно, скажи! — торопливо сказала учительша.

— Вот что, Дмитрий, — начал учитель, подсаживаясь к парню и ласково положив ему руку на плечо.— Знаешь ты деревню Павловские Хутора?

— Как же не знать, знаю! Семь верст отсюда?

— Ну так вот, земство хочет там школу грамотности открыть. Ребята давно уже оттуда к нам бегают, и все год от году больше их набирается. А у нас в училище и так тесно, да и холодно зимой за семь верст бегать! Ну вот, может, с ноября, бог даст, устроится там школа. Хочешь учителем туда?

— Учителе-ем? — не веря своим ушам, вымолвил Митрий.

— Ну да. Все равно зимой-то тебе на печи лежать, а там дело будешь делать, да и сам отдохнешь, — будет тебе с бабами-то воевать! Все равно, не справишься ты с ними, — одолеют они тебя! — шутливо прибавил он.

Митрий растерянно глядел на учителя.

— Господи, боже мой!.. Андрей Сидорыч! — проговорил он наконец. — Да как же это, да ведь я.сам ничего не знаю, — как же я учить-то буду?..

— Очень просто. Чай, грамоту-то не забыл... сам учился, и другого выучишь, — тут хитрость небольшая. А вот откроются у нас занятия, походишь к нам, посмотришь на наше ученье, подучишься и на Павловских Хуторах дело наладишь. Годика два-три поучишь, а там на сельского учителя экзамен можно будет сдать, и будешь ты у нас уж не Митюха-учитель, а учитель заправский, Дмитрий Иваныч! А поживем еще, может, и в земских гласных тебя увидим, и будешь ты на земском собрании за мужицкие дела стоять. И дай бог тебе тогда такие речи говорить, чтобы и до нашего сердца мужицкое горе дошло... Так, что ли, Дмитрий Иваныч, а?

Но Митюха молчал. То, что говорил Андрей Сидорыч, никогда и во сне ему не снилось и в мечтах не чудилось, и так все это было хорошо, светло и радостно, что у Митрия даже дух захватило. Он встал, опять сел, хотел было что-то сказать, хотел смеяться — и заплакал. Это было уже совсем конфузно, — мужик и вдруг плачет... но ни учитель, ни учительша не улыбнулись на его слезы. Андрей Сидорыч отвернулся к стене и внимательно стал ее рассматривать, точно там были какие-нибудь узоры нарисованы, а учительша встала и тихонько вышла из комнаты.

— Ну, Андрей Сидорыч! — начал Митрий, когда немножко успокоился и пришел в себя. — Такое вы мне это слово сказали, такое слово, что я уж и не знаю... На свет вы меня народили, Андрей Сидорыч, вот что! Без вас мне пропадать, больше ничего...

— Э-э, Дмитрий! — сказал учитель. — У всякого из нас своя несчастная полоса в жизни бывает, и все мы друг другом живем, друг от друга учимся... Я сам, брат, пропадал, а вот услыхал слово божие — и возродился. А знаешь, кто мне его сказал? Солдаты в казарме... да еще вот кто!..

И Андрей Сидорыч указал на бородатого старика, который все так же сумрачно и величаво смотрел на них со стены.

Вошла учительница, и долго еще они толковали, стеснившись вокруг стола, на котором тихо шумел самовар. Андрей Сидорыч вспоминал кое-что из своей жизни, а Митрий рассказал, как он ходил в город и как он там в первый раз осознал свое бессилие и свою отчужденность от всего, что лежит за пределами их бедной и темной деревни. И ему было теперь нисколько не стыдно и не страшно, и никто над ним не глумился, и чувствовал он себя не скотиной, а человеком.

Все небо было уже засыпано звездами, когда Митрий собрался домой. Андрей Сидорыч вышел на крыльцо его провожать.

— Ну, что же, Дмитрий, в запряжку теперь? — пошутил он, прощаясь. — А книжки бросить?

— Нет уж, Андрей Сидорыч, не поминайте, — сказал Митрий. — Уж ежели я теперь скажу эдакое — самый последний человек буду, и наплюйте мне тогда в глаза.

Он бодро зашагал по улице. Но безмолвная ночь с своими грустными звездами, и таинственные шорохи, и разметавшиеся в тяжелом мертвом сне косматые избы разбудили его затихшую тоску. «А дома-то, дома-то что теперь?» — подумал он. Слезы закипели бы* ло у него на глазах, но он сделал над собой усилие и подавил их. «Ах, Ванюшка, Ванюшка!.. Не дожил ты до моей радости»...

Дома еще не спали, когда Митрий вошел в избу. Ванюшку уже убрали, и он лежал в переднем углу, накрытый белым коленкором. Перед образами горела тоненькая восковая свечка, и в избе разливался странный полусвет-полумрак. Пламя, колеблясь, то вспыхивало, то пропадало; по стенам ползали какие-то сумрачные тени, то вырастая до потолка, то съеживаясь в комок и прячась по углам. И среди этого непрерывного движения и мелькания теней белый коленкор под образами особенно поражал своею неподвижностью. Домна сидела за столом, у ног покойника, с красными, распухшими от слез глазами и тихонько что-то причитала. А Анисья с Николавной шептались у печки. Мужиков и ребят не было, их выселили на двор, и они давно уже спали.

При входе Митрия бабы притихли. Они боялись, кабы опять он не начал лютовать, как давеча, когда прибежал с гумна и застал сына мертвым. Больше всех трусила Анисья: это она накормила бедного Ваньку огурцами и хотя убеждена была, что помер он не оттого, но в душе у нее все-таки что-то ныло и сосало, и она ревела целый день.

— Хорошо, что ли, убрали-то, Митя?— робко сказала Домна. — Поди погляди.

— Чего там глядеть? — горько вымолвил Митрий.— Теперь глядеть нечего... Черви будут глядеть, а не я!..

— О, господи!.. — послышался у печи вздох. — Ведь что скажет-то...

— Чего же говорить еще? Лучше бы живого берегли, а помер... теперь уж нечего! Эх, вы!., и с огурца-ми-то своими...

— Да уж будет тебе!.. — плачущим голосом отозвалась Анисья. — Огурцы, огурцы... с огурцов это, что ль? Всего-то он, родименький, может, три огурчика и съе-ел...

И, вспомнив, как она давеча кормила Ваньку огурцами, приговаривая: «Кушай, кушай, Ваня, на здоровье!» — Анисья залилась слезами.


Митюха-учитель

Митрий хотел было уйти, но не вытерпел, подошел к покойнику и поднял саван. Ванюшка, чистенький, причесанный, словно на праздник, лежал, степенно сложив ручки на животе. Кривые голые ножки пятками врозь торчали из-под новой красной рубашки, подпоясанной под мышками голубым пояском. Эти кривые Ниги особенно почему-то были жалки и милы Митрию; все сердце у него перевернулось и сознание непоправимого горя наполнило его душу нестерпимой болью.

— Э-эх!.. — вымолвил он и, схватившись за голову руками, сел у стола.

Глядя на него, заплакала и Домна, причитая: «Закатилось ты, мое ясно солнышко, улетел ты, мой голубь сизокрылый!» Анисья с воплем выбежала из избы.

Не плакала только Николавна. Она подошла к сыну, положила руку ему на плечо и сказала убедительно и спокойно:

— Ну будя, будя, Митрий... А ты лучше возьми да богу помолись... помолись богу-то, вот оно и полегчает.

Митрий, весь бледный, поднялся с лавки, достал псалтырь, перекрестился и стал читать. И всю ночь до рассвета он читал, а Домна слушала эти торжественные, непонятные для нее слова и плакала, и торжественное, непонятное чувство просыпалось в ее темной душе.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...