home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


XI

На заре Митрия пробрала дрожь, и когда он очнулся от своего короткого забытья, то увидел, что возы уже разъехались, девки разошлись и от вчерашнего оживления на берегу остались только груды золы да примятая трава. Его спутники уже встали и кто умывался в Дону, кто молился на пламенеющий восток. Особенно рельефно выделялась на фоне зари высокая фигура сумасшедшего старика; он молился долго, с усердием, с всхлипываниями и слезами.

— Ну что, паренек, выспался? — ласково спросила Митрия высокая баба.

— Да плохо, тетенька!

— Уж в дороге, известно, какой сон. Ну, славь богу, теперь недалече осталось. Вишь, вон и город видать!

Она показала рукой вперед. В легкой дымке утреннего тумана действительно что-то маячило... Сердце у Митрия шибко забилось. Вот он, город... этот таинственный, заманчивый город с своею чуждою для Митрия жизнью, с своими особенными людьми, с училищами, не похожими на деревенские. Здесь жил и сочинял свои стихи его любимый Кольцов; здесь он умер и похоронен. Здесь живут и другие сочинители, которые тоже пишут книжки, а в училищах учатся будущие учителя, доктора, сочинители... И все это он, может быть, увидит. Митрию стало и как будто немножко боязно и в то же время весело, а деревня, отец, Домна, — все это побледнело и ушло куда-то далеко-далеко, точно было во сне.

Странники наскоро закусили и двинулись в путь. Дорога была тяжелая, песок, и эти последние 10 верст показались тяжелее, чем предыдущие десятки и сотни. А тут взошло солнышко и сильно начало пригревать. Странники шли молча, красные, потные, еле волоча по песку наболевшие от ходьбы ноги. Особенно истомилась девочка — Танька. Она несколько раз принималась хныкать и приставала к бабушке:

— Бабушка, а бабушка!.. Скоро, что ль? А то я упаду, ей-богу, упаду!

— А зачем шла, назол эдакий! — ворчала старушка. Она, напротив, оживилась и шла бойчее всех, несмотря на то, что ноги ее были давно сбиты до крови. Но близость города придавала ей силы; только бы скорее приложиться к святым мощам, а там хоть и помирать!..

Город было появился, потом опять исчез. По обеим сторонам дороги потянулись какие-то канавы и кучи навоза, издававшие нестерпимое зловоние под жаркими лучами солнца. Город давал себя чувствовать. После утренней свежести поля и его ароматов это было неприятно; только высокая баба не смущалась вонью и почти с завистью сказала:

— Ишь, добра-то зря бросают! У нас бы в поле вывезти, — хлебушко-то какой бы уродился! А здесь вот этого нету.

— Ну, и у нас уже навозят, только не все! — возразил Митрий. — А прежде, старики сказывают, и слыхом не слыхали об этом. Да и теперича еще смеются, кто навозит, — навозниками дразнят.

— Жирны больно! — со вздохом сказала баба.

Наконец свалки нечистот кончились, и город предъявил себя в виде целого ряда кузниц, дрянных лавчонок с сухой таранью и плохих домишек, крытых камышом. А потом потянулись длинные улицы, дома становились выше и красивее, по каменным мостовым загремели извозчичьи пролетки, ломовые телеги, нагруженные кирпичами, железом, песком, с грохотом катились взад и вперед. Широкая улица вывела странников прямо на базар, и они очутились в невообразимой сутолоке. Крики торговок и торговцев, грохот колес, зазывания оглушали их; народ затолкал; то их тянули вперед, то отбрасывали назад, и они совершенно растерялись.

— Ой, батюшки! Ой, Митрофаний-угодник! — причитала старушка. А Танька, у которой разбежались глаза, беспрестанно тянула ее за рукав и шептала: «Бабушка, глянь-ко ся, барыня-то идет! Чтой-то у нее сзади-то? Бабушка, погляди-ко, платки-то какие»...


Митюха-учитель

 Митрий тоже был оглушен, ослеплен и растерян. Его беспрестанно толкали, и он несколько раз принужден был останавливаться и давать дорогу спешившим куда-то людям. В одну из таких остановок он потерял из виду своих спутников и остался один. Ему было очень жаль, что он не простился с ними, а главное, он почувствовал себя как-то жутко в этой незнакомой толпе и совершенно не мог сообразить, что же теперь ему делать и куда идти.

Постояв несколько минут в раздумье посреди тротуара, причем все прохожие немилосердно его ругали за то, что он загородил дорогу, Митрий решил идти так себе, наудачу, посмотреть город. Базар был в полном разгаре; на возах лежали груды картофеля, моркови, луку зеленого, и мужики покрикивали, зазывая покупателей: «За картошкой, за картошкой подходи!» В открытых лавках висели говяжьи и бараньи туши, с которых капала кровь; горы ржаных и пшеничных хлебов высились на прилавках; в огромных корзинах кудахтали куры, крякали утки, бормотали индюки; лотки, наполненные раками, краснели, как кумач... С другой стороны шел целый ряд лавок, заваленных лопатами, кадушками, шапками, лентами, лаптями, мукой, посудой и проч., и проч.

У Митрия в голове закружилось от пестроты и разнообразия товаров, а главное — от количества их. Ему казалось, что всего этого страшно, неимоверно много. «Неужели все это съедят, купят, износят?» — думал он. Но сейчас же сам себя поспешил поправить и успокоить. «Ведь в Воронеже, говорят, шестьдесят тысяч жителей, — вспомнил он. — Ну-ка, по шапке каждому — шестьдесят тысяч шапок! Дурак же я! Есть кому и съесть, и выпить, и износить!» И, глядя на длинный ряд телег, наполненных овощами и корчажками молока, он с гордостью подумал: «А все, видно, мужик кормит город! Ишь, все мужики, все мужики»... Обилие мужиков было ему приятно, и он смелее стал поглядывать по сторонам. Что ж, конечно, он мужик... но вот же, и мужики городу нужны! Вон мужики продают молоко... мужики везут дрова... мужики красят дом... Везде мужики!

Однако, когда базар остался позади и Митрий вышел на широкую красивую улицу, по которой ходила конка, его приподнятое настроение сменилось опять робостью и жутью. Навстречу ему попадались уже не мужики, не торговки, а чисто одетые господа, офицеры, барыни, чиновники, и все они, казалось, смотрели на Митрия странно, как будто негодуя, зачем этот мужик затесался сюда? И Митрий под этими взглядами постарался сжаться, чтобы не очень уж попадаться на глаза, и тихонько пробирался по стеночке* боясь кого-нибудь толкнуть или задеть.

Но вдруг он позабыл свое намерение и, разинув рот, остановился. Перед ним открылись зеркальные окна магазина, и за стеклами он увидел гору книжек в голубых, розовых и желтых обложках. Митрий прильнул к окну и стал разбирать заглавия. Но книжки и авторы их были Митрию незнакомы; попадались такие заглавия, которых он даже и не понимал, а главное, его ошеломили выставленные на некоторых книгах цены — рубль, два рубля, даже шесть! Его даже мороз по коже подрал, и острое, жгучее чувство зависти, смешанной с грустью, зашевелилось в его душе. Нет, видно, не для него все эти книжки; не для мужиков ученье; слишком дорого все это, и никогда, знать, мужику не догнать господ. Вон они едут мимо него, идут, нарядные, сытые, веселые люди; это все для них; они читают эти книги, они все знают, оттого им и хорошо живется, а вот он, грязный, неумытый, оборванный мужичонка, с мешком за плечами, в котором болтается ломоть черствого хлеба, в рваных лаптях, жмется к стеночке и боится даже глаза поднять. А туда же о книжках думает... к чему это? Вон, сиди, ступай, на возу, на базаре, продавай картошку, или дрова таскай, или бочки с нечистотами вози — это твое дело, на то ты мужик. А книжки... не для тебя, Митюха, книжки!

Митрий отошел от книжного магазина и с нахмуренным лицом пошел дальше. Он уже не испытывал того радостного подъема духа, какой чувствовал давеча утром при входе в город; на душе у него становилось все темнее и жутче. Словно темный лес раздвигался перед ним... и никогда он не чувствовал так сильно свое собственное невежество, ничтожество, нищету и оброшенность, как теперь, среди этих незнакомых, недеревенских людей, пышных домов и магазинов, всего этого чуждого и непонятного для него строя жизни... Огромная розовая афиша, приклеенная на стене, обратила его внимание. Он остановился и стал читать. Афиша гласила, что сегодня в летнем городском театре будет дана «Гроза» Островского. «Грозу» Митрий читал еще при покойном Петре Иваныче, и хотя Катерину он тогда хорошенько не понял и даже недоволен был ею за то, что она обманула своего добродушного, забитого мужа, но зловещие фигуры Кабанихи и сумасшедшей барыни очень ему запомнились. «Эх, вот посмотреть бы!» — подумал он и стал читать, сколько стоят места в театре. Но места, так же как и книжки, выставленные в магазине, были дорогие... три рубля, полтора... самые дешевые стоили 25 к. А у Митрия в кармане было всего 18 копеек. «Нет, Ми-тюха, видно, и театр тоже не для тебя!» — подумал Митрий и побрел вперед.

Между тем становилось все жарче и жарче. Тротуары, мостовые, каменные дома накалились, и от них несло теплом, точно от натопленной печи. У Митрия от усталости, волнения и жажды пересохло во рту. Митрию хотелось присесть где-нибудь, отдохнуть, напиться. В это время он поравнялся с Петровским садиком, и зеленая прохлада среди раскаленного камня потянула его. «Зайти бы... а ну как вдруг в шею накладут?» — подумал он, остановившись у входа. Но, видя, что из садика и в садик входят и выходят, он решился и сам зайти. На дорожках, в тени подстриженных акаций и сиреней, было прохладнее, чем на улице; на площадке, у памятника Петра Великого стояли скамеечки, и у Митюхи отлегло от сердца, когда он увидел, что на одной из скамеек сидят два мужика. Он пошел прямо к ним и присел рядом.

— Жарко! — вслух сказал он, вытирая потное лицо рукавом.

Мужики молча на него поглядели. Они имели озабоченный и пришибленный вид; видимо, им было не до разговоров. Но Митрий был рад, что увидел «своих», и чувствовал себя в их присутствии уже не таким заброшенным и одиноким. Ему хотелось говорить, хотелось поделиться впечатлениями.

— Ну город, — продолжал он. — Шел, шел, ажно взопрел. А напиться негде.

— Тут бассейн недалече, — сказал один мужик.— Ты издалече?

Митрий назвал село и уезд.

— А, — равнодушно протянул мужик. — А мы вот с товарищем из Землянскова пришли. Думали, работишку какую ни на есть подыскать, да нетути. Третий день ходим. Обещался тут один купец на мельницу взять, мешки таскать, да обманул. А тут вот до чего подперло, — жрать нечего! Все, что было, проели.

— Ишь ты! — сочувственно вымолвил Митрий. — А дома, знать, тоже плохо?

— Да уж чего там дома! Там не у чего и работать, — одни бабы управятся. Хотели на линию идти, да упоздали, а теперича, вишь, кто и пошел, так назад идут, — нечего делать. Народу набилось видимо-невидимо, цены посбивали, страсть. Ты не слыхал, говорят, на Задонское шоссе наймают камень бить?

— Нет, не слыхал. Я только впервой здесь.

— Тоже насчет работишки, должно?

— Нет... я так... — замялся Митрий.

Мужики посмотрели на него подозрительно и даже немножко отодвинулись. Митрий это заметил, и ему стало немножко обидно. Наступило неловкое молчание, потом мужики стали между собою совещаться, куда им толкнуться еще и как бы разузнать насчет Задонского шоссе. Митрий отошел к памятнику. Вот он, Петр Великий-то! Ишь, бравый какой... Молодец был, сам работал, не гнушался, плотничал, корабли строил. Осмотрев памятник, Митрий вернулся на лавочку. Мужики еще сидели, и на их сумрачных лицах читались забота, голод и печаль.

— Ловко сделано! — сказал Митрий, обращаясь к мужикам. — Чисто живой!

— Денег много ухлопано, оттого и хорошо, — сказал первый мужик. — За деньги все можно сделать.

— Там, на базаре, еще есть, — проговорил второй, молчаливый мужик.

— А энтот кому?

— А кто-е-знат! Мы проходили мимо, видели, а кому — невдомек. Ну, пойдем, что ли! — обратился первый мужик к товарищу.

Они встали. Митрию вдруг стало жаль с ними расставаться; ему хотелось бы пойти с ними, но он видел, что они относятся к нему недоверчиво, и решил рассеять их подозрения.

— Вы куда теперича? — спросил он.

— Да на базар пойдем, — неохотно отвечал первый мужик, переглядываясь с товарищем. — Посмотрим, нет ли на постоялом земляков.

— Вот. что, братцы... — робко начал Митрий. — Вы уж того... я уж с вами пойду до базара-то... а то я чисто как в лесу, ей-богу... боязно одному. — И, видя, что мужики переминаются, он добавил с жаром: — Вы, может, думаете, что я худое что-нибудь... так вот-те Христос, ей-богу, нету ничего.

— Да нет, мы ничего... иди, что ж! — сказал первый мужик. — Оно, конечно, всякий народ бывает... вон вчерась на базаре тоже эдак молоденький паренек вертелся-вертелся да и выпер у барина часы из кармана. Уж его били, били!..

— Да чего там толковать-то! — вмешался вдруг молчаливый мужик, угрюмо усмехаясь. — У нас, брат, и взять-то нечего... чисто! Самим хоть впору воровать... Пойдем!

Они вышли из садика, и опять потянулись огромные здания, магазины, раскаленные тротуары. Сначала шли молча, но мало-помалу разговорились снова. Митрий начал рассказывать, как он давеча стоял около магазина, и что думал в это время, и как горько и обидно было ему сознавать, что все это не для них, мужиков, обреченных на одну черную работу, а для тех, которые живут в этих большущих домах. Мужики слушали его, по-видимому, равнодушно, изредка поддакивая; только раз молчаливый мужик одобрительно кивнул головой и сказал как будто про себя:

— Чего там!.. Верно паренек-то сказывает. Не для нас и есть! Тут вот брюхо от голоду подводит, а не то чтобы что... Э-эх!

В это время они проходили мимо булочной. Из отворенной двери несся теплый запах свежего хлеба; на окнах выставлены были белые калачи, бублики, сайки... Спутники Митрия как-то невольно замедлили шаги, и молчаливый мужик жалобно, совсем по-детски, прошептал: «Хлебца бы...»

Дмитрия осенило. Мужики были голодны; они только и думали об еде, а он-то им рассказывает о книжках, о памятниках!.. «Ах, дурак я, дурак!» — подумал Митрий и, краснея от волнения, обратился к товарищам:

— Вот что, братцы... купить бы нам, что ли, чего... закусить? А?

— Купить-то купить, да купила, брат, нету! — спокойно отвечал ему первый мужик. — Вот что, друг ты мой любезный!

— У меня есть... — сказал Митрий и торопливо стал выворачивать из кармана кисет, где у него вместе с махоркой лежали все его капиталы.

Вот три пятака да семишник... да копейка еще...

Пока Митрий высыпал деньги на ладонь вместе с табаком, пересчитывал их, молчаливый мужик жадно следил за ним загоревшимися глазами, а его спутник конфузливо отвернулся в сторону, точно дело совсем его не касалось, — только глаза его часто-часто моргали.

— Восемнадцать копеек! — сказал молчаливый мужик, когда Митрий кончил считать, и весело захохотал. — Да ты, паря, богач! Эдак, выходит, не ты нас ограбишь-то, а мы тебя!..

— Ну,.будя болтать-то зря! — с неудовольствием сказал его товарищ.

Они пошли к базару. Теперь молчаливый мужик оживился и без умолку разговаривал; напротив, спутник его замолчал и все вздыхал да сморкался. Вот и базар. Но давешнего оживления уже не было, мужики с овощами разъехались, покупатели разошлись, только у бассейна еще сидели торговки и торговцы с огурцами, таранью, яйцами, мужики поили лошадей и переругивались, сборщик на храм гнусавым голосом просил у прохожих на построение храма. Полупьяная торговка с подбитым глазом и зловещей наружностью хриплым голосом пела песню:

Я мать свою зарезал, жену свою убил,

Сестрицу родную я в море утопил!..

— Пожалуйте на построение храма!.. — загнусил сборщик, подходя к ней.

— Нечего подать, нечего, иди, с богом! — отвечала торговка, прерывая пение.

— Да ты, матушка, хошь яичко!..

— Иди, иди, тебе говорят. Господь-батюшка яичка не кушает!

Митрий купил у лотка связку таранок и пучок зеленого луку, потом они зашли в лавку и взяли полкаравая полубелого хлеба и, усевшись в тени какого-то заборчика, принялись закусывать.

— Веришь, миляга, два дня не жрали! — шепотом сообщил молчаливый мужик Митрию, с ожесточением обдирая тарань и запихивая в рот огромный кусок ситного.

Он ел так, что глядеть было страшно. Товарищ его, напротив, все деликатничал и особенно старался о том, чтобы Митрий ел побольше.

Как раз насупротив того забора, где они сидели, был трактир, из открытых окон которого слышалось нескладное пьяное пение, не заглушаемое даже завыванием органа. В окна видны были красные лица мужиков, пивших чай, мелькали половые в грязных белых рубахах, с подносами и чайниками в руках. Вдруг дверь из трактира с шумом распахнулась, и на улицу вылетел оборванный господин, без шапки, с криком: «Разбой!» Сначала он растянулся на тротуаре, но сейчас же поднялся и, отчаянно ругаясь, стал ломиться в дверь. Его снова вытолкали.

— Караул! — кричал господин на всю улицу. — Убили! Благородного дворянина убили!

— Ишь ты, дворянин тоже! — с удивлением сказал Митрий.

— Что ж, милый человек, со всяким несчастье бывает! — вымолвил молчаливый мужик, доедая таранку. — Вчерась часы-то вытащил который, тоже дворянчик, говорят. Молоденький, а ишь до чего дошел! Нужда, брат, доведет...

На крики благородного дворянина собирался народ, послышались полицейские свистки, появились городовые. Дворянина усадили в пролетку и повезли, причем сидевший с ним рядом городовой по дороге усердно накладывал ему в шею, а другой городовой стал разгонять публику. Увидев сидевших под забором мужиков, он кстати набросился и на них.

— А вы чего здесь расселись? Ишь, нашли место! Пошли, пошли отсюдова, а то живо в участок отправлю.

Мужики поспешно собрали свои пожитки и отошли к бассейну.

— Чего это он осерчал? — спросил Митрий.

— Да так, нет ничего! Деньги-то за что ни на есть надо получать, вот он и старается.

Они напились у бассейна, помолились на Смоленский собор, и молчаливый мужик с чувством обратился к Митрию:

— Ну, дай бог тебе здоровья, паренек, за твое угощенье! Накормил ты нас досыта, теперича дня на два хватит опять. А без тебя плохо нам было, хошь Христа ради проси.

— Еще, может, и придется! — со вздохом сказал его товарищ.

— Ну, авось, бог даст, с его легкой руки нам теперича повезет. Пойдем на постоялый, потукаем еще.,, А ты с нами? — отнесся он к Митрию.

— Нет, уж я пойду, еще город посмотрю. Где еще-то памятник, вы сказывали?

— А во-вон, где красная башня. Там сейчас увидишь.

Они дружески распрощались и разошлись. Митрий скоро нашел и Кольцовский сквер и памятник Кольцову. Сердце его шибко забилось, когда он прочел надпись... «Родимый мой, Алексей Васильевич!» — подумал он, обходя кругом памятника и разглядывая бюст. Мраморное лицо поэта грустно смотрело на Митюху с высоты своего облупленного аляповатого пьедестала. В сквере было пустынно, жалкие, затянутые пылью деревья поблекли от жары, изредка по дорожкам поспешно проходили люди, озабоченные своими собственными делами, не обращая никакого внимания на памятник. И бедный мраморный поэт среди этого пыльного сквера, окруженного шумной суетой базара, казалось, чувствовал себя таким же одиноким, каким был и при жизни, и безмолвно тосковал...

— Надоть на могилку-то сходить! — решил Митрий. — По крайности будет чем город помянуть. Эх, жалко, не спросил я мужиков, где кладбище-то, может, они знают. Ну, да небось здесь всякий скажет, где Кольцова могила. Кольцова-то не знать, вона!

Он вышел из сквера и огляделся. Вдали стоял городовой, но Митрий не решился к нему подойти, — пожалуй, опять пугнет ни за что, ни про что. И он всматривался в лица прохожих, раздумывая, кого бы спросить. «Кто подобрее, того и спрошу»...

Показался молодой человек с тросточкой и розаном в петлице. Митрий снял шапку и приблизился к нему.

— Барин, а барин!.. Позвольте вас спросить!..

Молодой человек остановился.

— Вот как бы мне на кладбище пройти... где Кольцов...

— Какой Кольцов? — с удивлением спросил молодой человек.

— Да вон которому памятник...

— А-а... Нет, не знаю. Спроси городового...

И, посвистывая, он удалился. Обескураженный Митрий долго смотрел ему вслед. «Чудно! Барин, а не знает, где Кольцова могила. Приезжий, может. Стой, вон еще идет! Спрошу. Барин, а барин!»

— Бог подаст, бог подаст! — торопливо пробормотал барин и прошел мимо.

Митрий совсем растерялся и не знал, что ему делать. «Ну, город!» — воскликнул он и пошел прямо, куда глаза глядят.

Навстречу ему шла старушка в шляпке, с добрым лицом и книжкой в руках. Книжка внушила Митрию доверие.

— Барыня... можно вас спросить? Мне вот Кольцова могилу разыскать...

— Кольцова? Это какого Кольцова? Павла Степановича? Купца?

— Нет, не того... стихи который писал... вон памятник еще ему...

— Ах, этого?.. Нет, голубчик, не знаю... этого, право, не знаю.

Недоумение Митрия возрастало. Живут люди в Воронеже и не знают, где Кольцов похоронен! «Эдакий человек на всю Россию... да что же это, батюшки мои? Уж это и не знамо что такое... Постой, вон еще идет, спрошу в последний раз. Этот уже наверное знает, в очках, лицо такое серьезное, на Некрасова похож...»

Серьезный господин в очках вытаращил на Митрия глаза и долго оглядывал его с ног до головы.

— Кольцова могилу? Кольцова? — повторил он несколько раз. — Сочинителя Кольцова?.. Хм... На что тебе?

Митрия начала наконец разбирать досада. Ну, Кольцова, ну и что ж такое... Уж коли мужик, так ему и Кольцова не нужно... ишь ты!..

— Поклониться желаем... — сухо отвечал он.

— Хм... Поклониться!.. Странно. Родня, что ли, он тебе?

— Не родня... а эдакий человек... на всю Россию!— уже сердито сказал Митрий, весь красный от волнения. — Всякому желательно...

— Желательно!.. Вот как! Хм... — продолжал серьезный господин. — Любопытно!.. Эт-то любопытно! А откуда ты?

Митрий сказал.

— Хм!.. И нарочно для этого пришел сюда? (Митрий молчал.) Удивительно!.. Нет, серьезно, очень удивительно... Но, любезный, вот что, я сам хорошенько не знаю, где его могила. Кажется, на Чугунном... а может, и на Новостроящемся... Нет, постой, постой, на Чугунном, непременно на Чугунном! Это, видишь ли, как надо идти, сейчас отсюда направо... Нет, впрочем, не на Чугунном, совсем не на Чугунном...

Он долго еще что-то толковал Митрию и, окончательно сбив его с толку, ушел, повторяя: «Удивительно! Нет, ей-богу, удивительно!..»

— Тьфу! — плюнул ему вслед выведенный из терпения Митрий, у которого в ушах все еще гудело: чугунное... новостроящееся... чугунное... нечугунное... «Вот очкастый черт!.. Я думал, он путный, а он тоже... Брёхи вы все, вот что, а еще господа... Ну город!..»

Он пошел наудачу вперед и скоро очутился на какой-то длинной и довольно глухой улице. Прохожих почти совсем не было, только впереди Митрия шел мальчик лет 12 с мешком муки на плечах. Мешок был пуда в два, и мальчику, очевидно, было тяжело его тащить. Он часто останавливался, осторожно прислонял мешок к тумбе и отдыхал. Митрий его нагнал.

— А что, паря, тяжело, чай? — спросил он.

— Да ничего, есть таки!

— А идти-то далече?

— Да еще язык высунешь разов десять.

— Сем-ка, я тебе подмогу, давай сюда мешок-то!

Он протянул за мешком руку, но мальчуган не давал мешка и подозрительно глядел на Митрия.

— Да ну, давай, что ли! А то все кишки растрясешь!

— А ты не убежишь с мешком-то? — спросил мальчик недоверчиво.

— Эх, как у вас в городе-то... о, господи! Все друг дружку боятся... Да куда я убегу-то? Ну город!

— Ну ладно, тащи... А ты говоришь, боятся друг дружку... Да как же не бояться? Тут вон вчерась барина всего обснимали. Шел из Кольцовского сквера, а его за шиворот да все как есть, и пальто, и часы, и сюртук — все обснимали...

— Ловко! Экие отчаянные народы есть! А чевой-то ты говоришь — Кольцовский сквер. Это чего такое?

— Да где памятник Кольцову стоит! На базаре, нешто не видал?

— Нет, как не видал, видал. А ты знаешь про Кольцова-то?

— Вона! Как же не знать, у нас в училище учат...—

И мальчик, припрыгивая, запел: — «Ну, тащися, сивка, пашней-десятиной!..»

— Вот как! — воскликнул восхищенный Митрий. — Здорово! А вот небось где могила Кольцова, и не знаешь?

— Да как же не знать, знаю! Нас учитель сколько разов водил!

— Ну?

— Сколько разов! Там они рядышком, и Никитин, и Кольцов. Я и Никитина стихи знаю: «Ясно утро, тихо веет теплый ветерок...»

— Постой, постой... Ты мне сначала про кладбище-то скажи... — попробовал было остановить его Митрий, но мальчуган уже не слушал его и без передышки катал заученные стихи. Прочитав их до конца, он перевел дух и указал Митрию на крест, чуть-чуть блестевший из-за груды домов.

— Во-он, вон крест виднеется, видишь? Это и есть Новостроющая. Там и кладбище тебе будет, а там и Кольцова могила. Вот он, проулок-то, сейчас направо, потом налево и все прямо, так и лупи... Ну, а теперь давай сюда мешок-то, я сюда...

Они расстались, очень довольные друг другом, и Митрий пошел по указанию мальчика. Было уже 4 часа; в церквах звонили к вечерне; улица, на которую вышел Митрий, была пустынна, город здесь уже кончался. На покосившихся воротах невзрачных домиков часто попадались вывески портных, сапожников, лудильщиков; в отворенные окна виднелись фигуры людей, согнувшихся над работой. Потом потянулся ряд закопченных кузниц с пылающими горнами; слышалось тяжкое дыхание мехов; черные силуэты кузнецов мелькали перед огнем.

Около котельного заведения мальчик стучал молотком по железным листам, и оглушительный лязг железа отдавался на противоположной стороне улицы. После базарной сутолоки, пьяной ругани торговок, трактирного гвалта, праздной суетни разряженного городского люда эти мирные трудовые картины произвели на Митрия успокоительное впечатление. Взволнованные мысли его приняли обычное течение и возвратились к знакомым вещам и делам. «Ишь, жара какая, а они у горна работают! — подумал он, проходя мимо кузниц. — Это ведь, пожалуй, еще жарче, чем в поле... там все-таки ветерком обдувает. Чай, и мы тоже скоро в поле поедем, рожь зачинать... Что-то Филиппова корова?..» И ему вдруг показалось, что он бог знает как давно ушел из деревни, что там без него все уже изменилось, да и сам он стал совсем какой-то другой...

Впереди забелела стена кладбища — город кончился. Здесь было еще пустыннее и глуше, только по большой дороге, проходившей мимо кладбища, тянулась телега, нагруженная кирпичом и камнем. Облако пыли медленно и неохотно ползло за ними; подводчики, лежа на возах, лениво между собою переругивались. Митрий вошел в отворенную калитку и робко огляделся. Ему все думалось: а ну как и здесь где-нибудь притаился городовой и вот сейчас ему задаст окрик: «Куда прешь?» Но никого не было, никто его не остановил; кресты, памятники, могилы — все молчало.

Митрий снял шапку и перекрестился на церковь с торжественным и благоговейным чувством. Все житейские мысли — о Филипповой корове, о ржи и домашних делах — вылетели у него из головы среди этого величественного безмолвия смерти. Осторожно ступая, словно боясь потревожить покой мертвецов, он свернул налево, по узенькой тропинке, заросшей сочной густой травой. Тропинка извивалась между могилами и терялась наконец в высоком бурьяне, где пышно раскидывались жирные лопухи, цвели красные, желтые и белые мальвы, колючий тоторник гордо покачивал своими малиновыми пушистыми шапками. Здесь пахло медом; отяжелевшие пчелы лениво жужжали над цветами; ласточки нежно щебетали в кустах сиреней и жимолости. Из-за ограды глухо доносились голоса извозчиков и грохот нагруженных камнем телег, но эти посторонние звуки не нарушали мирного кладбищенского покоя и своеобразной жизни, кипевшей здесь. Мертвецы крепко спали в своих могилах, цветы благоухали, пчелы собирали мед, птицы вили гнезда и распевали свои песни, и не было им никакого дела до того, что творилось за белыми стенами кладбища...

Митрий прошел уже несколько памятников, тщательно прочитывая надписи на них, но фамилии все были незнакомые: «Должно быть, все какие-нибудь богатеи-купцы...» — думал он. Наконец тропинка вывела его на небольшую утоптанную площадку, посреди которой возвышался высокий белый памятник с бюстом, заостренный профиль которого рельефно вырезывался на фоне окружающей зелени. Несколько поодаль стоял другой, из серого мрамора, и Митрию прежде всего бросилась в глаз выпуклая надпись: Алексей Васильевич Кольцов. «Вот он! — подумал Митрий, чувствуя, как в груди его что-то подымается и захватывает дыхание, а руки и ноги холодеют. — А вот и Иван Саввич Никитин»... Поэты лежали рядом, и было что-то глубоко трогательное и в этом соседстве, и в этих бедных, почти убогих памятниках, собранных кое-как на гроши, а теперь забытых, облупившихся и потрескавшихся от времени. С стесненным сердцем, с закипающими на глазах слезами Митрий порывисто снял шапку и поклонился в землю сначала Кольцову, потом Никитину... «Да, вот они, лежат здесь оба и не чуют, что их песенки по всей России поются и читаются! Пошли им, господи, царство небесное!.. Много хорошего от них осталось и даже вот до него, глупого мужика, дошло... А ведь еще совсем молодые померли... тоже, видно, жизнь не сладка была».

О жизни Кольцова Митрий кое-что слыхал еще от покойного Петра Иваныча, но о Никитине ничего не знал и потому с особенным вниманием стал читать надписи на их памятниках, ища в них разгадки их ранней смерти. «Только тешилась мной злая ведьма-судьба,— прочел он у Кольцова, — только силу мою сокрушила борьба!»

— Э-эх! — горько воскликнул Митюха и перешел к Никитину.

«Вырыта заступом яма глубокая... — простонал будто кто-то у него над ухом. — Жизнь бесприютная, жизнь одинокая».

Митрия точно в сердце ударило этими словами... он растерянно оглянулся кругом, и слезы горючим потоком хлынули у него из глаз. А песня все стонала, и жаловалась, и рыдала.


...Вот она слышится, песнь беззаботная...

Гостья погоста, певунья залетная,

В воздухе синем на воле купается,

Звонкая песнь серебром рассыпается.

Тише!.. О жизни покончен вопрос...

Больше не нужно ни песен, ни слез.


Рыдающие звуки смолкли... только ласточки, эти «певуньи залетные», о которых пела скорбная песня, щебетали над могилами, да там, далеко, за оградой, смутно слышался городской гул, тяжело громыхали возы и все куда-то ехали без конца, и напряженно, злобно ругались ломовые... Митрий сел на лавочку, схватился за голову и рыдал; нестерпимая боль, жалость и тоска наполняли его душу; его блуждавшая в потемках мысль страшно просветлела и расширилась. Он плакал о Кольцове и Никитине, об их «одинокой и бесприютной» жизни, так рано порвавшейся, об их молодых силах, «сокрушенных борьбой»... Плакал о себе, простом деревенском парне, с темным будущим, с темною душой, ищущей света, — плакал о тех, которые бились из-за куска хлеба там, за белою стеною, которые бродили по городу, изнемогая от голода, ругались, везли куда-то камни, — озлобленные, дикие, приниженные, темные... Их было много, страшно много... тысячи, миллионы... Там был и его отец, Иван Жилин, и Домна, и его жалкий, кривоногий сынишка, и Сенька Латнев; там были и те, которые толпами шли к угоднику по пыльной большой дороге, — баба, у которой убило мужа на фабрике... старик, обиженный родным сыном... пьяные мужики и девки на берегу Дона... голодные мужики, ищущие работы... маленький пастушонок, которому не в чем ходить в школу... И все они такие жалкие, несчастные; все они живут в темноте, в темноте умирают, и некогда подумать им о чем-нибудь другом, кроме хлеба, и некуда им деться от бедности и темноты...

Митрию вспоминалась родная деревня и беспросветная деревенская жизнь... и таких деревень сотни, тысячи, и везде одно и то же, везде невежество, нищета, суеверие, — и с особенной ясностью представилась Митрию та огромная пропасть, которая отделяла эту темную деревню от города, где есть театры и гимназии, где живут и пишут Кольцовы и Никитины, где читают и сочиняют непонятные книжки, виденные им в магазине... И все это не для мужика, а для тех, которые живут там, в больших домах, и, веселые, разодетые, гуляют по тротуарам... Они ходят в театр, они читают и учатся в гимназиях; все им, а мужику ничего, — разве только какие-нибудь крохи из милости... А мужик сидит в трактире и поет дикие песни или везет куда-то камни и ругается и не знает даже, что вот здесь, в двух шагах могилы Кольцова и Никитина, да и кто такие они были, — тоже, может быть, не знает... Отчего? Чем они виноваты? За что они должны погибать в темноте, как звери, и отовсюду их гонят, везде пред ними затворяют двери?..

— Братцы! — рыдая, воскликнул Митюха, простирая к кому-то руки в жестокой обиде и тоске. — Братцы... ведь люди же мы, люди, ай нет?..

Но кругом все молчало, никто не ответил на страстный призыв Митрия, да и где они были, эти «братцы», к которым он обращался с своею лютою тоской? Не было их здесь, были одни безмолвные могилы, да кресты, да «гостьи погоста» заливались своей птичьей радостной песенкой, и не было им дела до Митрия и его горьких слез.

Тогда глухая злоба и отчаяние закипели в сердце Митрия. Он вспомнил свои скитания по городу, горькие мысли у магазина, окрик городового... и чувство обиды за себя, за всех темных людей поднялось в его взволнованной пробужденной душе. Проклятый город!.. шумный, равнодушный, жадный... Это для него они работают; он жрет их хлеб, их кровь, их силы; он все взял себе, а им не дает ничего... Будь он проклят!.. Он и их погубил — вот этих, которые лежат здесь в могилах; он измучил их, истерзал их кроткие сердца, а когда они умерли, забыл о них... Ведь никто там не мог даже указать ему могилы их... только один маленький мальчик... «Жизнь одинокая, жизнь бесприютная», — застонала у него в ушах тихая жалоба поэта. И Митрию вдруг почудилось, что эти слова выговаривает ему знакомый голос... и вспомнились ему тихие зимние вечера в школе, учитель Петр Иваныч, его молодое доброе лицо, хмурый взгляд, его смех. Он смеялся часто, но Митрий только теперь понял, что это был невеселый смех... Кто знает? — может быть, он тоже тосковал над их мужицкой глупостью и темнотою, проводя одинокие вечера в своей убогой школьной каморке, и наконец не выдержал, запил и, никем не понятый, всеми забытый, умер. Даже и похоронить его, кажется, было не на что... земство прислало немного на похороны, поп даром отпел, и отнесли его на погост, и где теперь его могилка,— не найдешь, пожалуй, потому что некому было поставить на ней ни памятника, ни креста. «Жизнь одинокая, жизнь бесприютная»...

«Не надо проклинать, надо любить, — шептал Митрию тот же голос. — Вот и я вас любил, а что вы со мной сделали?.. И не я один... нас много... посмотри, подумай, не проклинай, люби, терпи»...

Митрий перестал плакать, сел на лавочку и глубоко задумался. Да, мудреная штука — жизнь!..

Была уже ночь, когда Митрий вышел на большую дорогу. Город, душный, вонючий, негостеприимный, остался далеко позади в удушливой пыли, в тусклом зареве своих огней. Вокруг была просторная, вольная степь, по ней носился свободный ветер, на небе роились крупные яркие звезды, и под их величавый хоровод в голове Митрия роились думы. Тихо было в степи, тихо и в его душе; он шел один, ночью, по большой дороге и ничего не боялся; он знал, что никто не отнимет у него того, что он бережно нес в себе с глухого кладбища. Не было злобы, не было отчаяния и тоски; осталась одна любовь, и ее нес он в деревню, чтобы отдать отцу, Домне, сыну, Филиппу, всем, всем им, темным, забитым деревенским людям.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...