home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XII


Весна 1764 года, слишком поздняя, однако очень скоро обнажила все язвы и отбросы, накопившиеся за зиму. Нева вскрылась в неделю и скоро унесла в Балтийское море серые глыбы льдин, бесформенное крошево намерзших заберегов и в половине июня текла уже чистая и серая, мрачная и сверкающая под лучами весеннего солнца.

В столице все прибирались и чистились к лету. Невская першпектива скоро сделалась пыльной и сухой, но окраины, Петербургская сторона неохотно смывали с себя зимнюю копоть и кучи навоза. Полицмейстер генерал Корф целыми днями разъезжал в своей открытой коляске и громким голосом бранил квартальных за нечистоту мостовых, грязные кучи подтаявшего снега у заборов и требовал отчёта у жителей. Но жители старались откупиться от полицейских кто чашкой чая, кто пятаком, кто грубым бранным словом. Кому же хочется чиститься и прихорашиваться, когда надо кормить семью и малых детушек.

Петербургская сторона и прежде никогда не отличалась чистотой. Но зимнее покрывало утаивало от людских глаз всю её грязь и нечистоты, не давало смердеть кучам навоза и выгребным ямам. Теперь, в середине июня, когда солнце начало бессменный караул и ночи стали всё прозрачнее и белёсее, обнажились все язвы и непотребства человеческого неряшества. Посреди улиц, узких и извилистых, кое-как образованных домишками с почернелыми и покосившимися крышами, белели лужи вылитых помоев, рылись в мусоре бродячие собаки, которых велел стрелять прямо на улицах ещё покойный император Пётр Третий, стаи ворон слетались на груды навоза и неубранные трупы собак и кошек.

Ворон всё ещё стреляли, указ Петра Екатерина не отменила, но уже не так бойко и пристрастно, как вначале, поэтому над городом поднимались чёрные тучи воронья и садились на крыши и оголённые стволы чахлых деревьев, подобно муравьям усеивая обнажённые, безлистые их кроны.

К середине июня зелёным туманом затянуло прибрежный ивняк, трава, как опаздывающая на побудку солдатня, лезла из всех пор земли, и скоро Петербургская сторона стала украшаться зелёным ковром бурьяна, лезущими из-под земли крохотными цветочками и принимать летний вид.

Кособокие домишки, ветхие заборы и одноэтажные лачуги скоро скрылись под буйной порослью сорняков и чертополоха, успевавшего в эти недолгие весенние дни набрать силу и соки для раннего цветения.

Посередине улицы брела юродивая Ксения. Одетая, как всегда, в бывшую когда-то зелёной юбку да куцую красную блузу, едва прикрывавшая волосы рваным тёмным платком, она шла, пристукивая суковатой палкой, оставлявшей на мягкой, пропитанной влагой земле глубокие следы.

Прорытые Петром Великим каналы, которыми он уподоблял город ухоженной нарядной Голландии, давно превратились в сточные канавы и испускали зловоние и смрад, а по берегам их квакали лягушки, по ночам устраивая оглушительные концерты.

Жить на Петербургской стороне трудно и боязно — вечерами то и дело раздавался истошный визг избиваемых мужьями жён, крики ограбливаемых и вопли пьяных мужиков, затемно возвращавшихся из кабаков. Уже к вечеру все окошки, маленькие и узкие, накрепко захлопывались, ворота и двери запирались на множество засовов и замков, а во дворах спускались с цепей злые голодные собаки, рыскавшие по дворам в надежде найти хоть огрызок хлеба или прошлогоднюю кость. Но теперь, под нежными распускающимися лучами небогатого теплом северного солнца всё словно бы разнежилось, расслабилось, окошки распахивались настежь, выпуская душную вонь длинной зимы, двери и ворота отворялись и стояли распахнутыми, словно приглашая войти и насладиться гостеприимством хозяев, а старые, одетые в невообразимое рванье хозяева выползали на улицу, присаживаясь на обязательной у каждых ворот лавочке, и чесали языки, славя Бога за тепло и благодать.

Юродивая шла не разбирая дороги. Старые, стоптанные башмаки шлёпали по грязным навозным лужам, скользили по зелёной нежной травке, топтали проезженные колеи, утопали в грязи горбатых мостиков.

Лицо её поднялось к солнцу, голубые огромные глаза незряче широко раскрыты, а с ресниц потоком бежали слёзы. Они заливали её нахлёстанные ветром щёки, скатывались по ярким румяным губам и падали в грязь и навоз улицы.

— Андрей Феодорович, — закричала одна из старух, присевшая на лавочку перед старым покосившимся домом с обомшелой крышей. — Подь сюда, голубчик, чтой-то с тобой?

Юродивая не ответила на зов, а направилась мимо сидевших старух.

Поклонилась им в самые ноги и тихо, внятно сказала:

   — Кровь, кровь, всё в крови, реки крови, моря крови.

И пошла дальше, волоча палку, пристукивая ею по грязной, обнавоженной мостовой.

Старухи заволновались и шёпотом переспрашивали друг друга, что сказала юродивая.

А она шла дальше, и у каждого дома останавливалась, и, переломившись в пояснице, низко кланялась, и снова причитала:

   — Там кровь, кровь, кровь, кровь! Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь, кровь...

   — Уж не обидел ли кто юродивую, — всполошились старухи и бросились за Ксенией, умильно прося её остановиться, откушать чай, съесть ситничка.

Но Ксения всё шла и шла. И опять у каждого дома останавливалась, заливалась слезами и снова и снова повторяла:

   — Там кровь, кровь, реки кровавые, каналы кровавые, кровь, кровь, кровь... — И брела дальше, возвещая о каком-то невиданном бедствии.

   — Уж не к войне ли кричит и голосит, — забеспокоились старухи и побежали звонить по всему городу, де, юродивая кричит и плачет-заливается не к добру...

А Ксения шла и шла по городу и останавливалась почти у каждого дома. Останавливалась и словно ждала вопроса. И её спрашивали, уж не обидел ли кто Андрея Феодоровича, уж не голоден ли он, уж не заболел ли? Вопросов было множество, и на всё Ксения отвечала одним:

   — Там кровь, кровь, реки налились кровью, там каналы кровавые. — И показывала палкой, а то и пальцем на восток, прямо против течения Невы.

Никто не понимал её слов, но все в городе забеспокоились. Извозчики зазывали её прокатиться хоть немного, продавцы и приказчики выбегали на улицу, предлагая то пряничек, то ситничку. Ничего не брала юродивая, не ела, не пила и всё причитала, не утирая слёз, катившихся по лицу.

   — Там кровь, кровь, кровь, там реки налились кровью, там каналы кровавые. — И слёзы струились по её лицу целыми потоками...

Всё повторилось и на второй и на третий день. Никто не понимал, что случилось с Ксенией.

Она была безутешна, плакала и причитала, плакала и кричала свои страшные слова о крови. Кричала у домов, на церковных папертях, возле дворцов и богатых усадеб, кричала везде, где была.

А побывала она за это время почти везде в городе, на кладбищах и в церквах, подле городских лавок и на мусорных свалках, в тихих садах и цветниках, у низменных берегов Невы, заваленных мусором и навозом, на зелёных подсохших лужайках загородных болот.

И всё твердила и твердила своё:

   — Там кровь, кровь, кровь, там реки налились кровью, там канавы кровавые, там кровь, кровь...

Степан натолкнулся на Ксению случайно, уже глубокой белёсой ночью, когда с Невы поднялся лёгкий туман. Белая мгла северной ночи раскинула своё застиранное полотнище над городом. Степан только что отстоял службу в Александро-Невской лавре, молился истово, опять ожидая и страшась лёгкого прикосновения Неведомого. И он почувствовал его, склонившись на истёртый бесчисленными ногами коврик у одного из высоких подсвечников с десятком горящих свечей.

Он не стыдился своих слёз, не стыдился того удивительного блаженства, что вдруг охватило его, когда, спрятав лицо в руки и склонившись до земли, стоял на коленях. Он безмолвно шевелил губами, молясь в душе и не выражая своих чувств словами. И всё ждал этого лёгкого окутывания, словно саваном, словно шатром из сияющих лучей. И когда пришло это ощущение неземной радости и блаженства, когда он почувствовал легчайшее прикосновение к своему плечу, утонул в слезах радости и умиротворения, в слезах, растопивших его сердце и душу.

Долго стоял он так, ушло это ощущение счастья и радости, улетело лёгкое прикосновение, погасли свечи в церкви, темнота окутала небольшое пространство между колоннами. Он тяжело поднялся с колен и отправился к настоятелю монастыря.

Он не знал, что скажет ему, но тот, глубокий старец с длинной седой бородой и венчиком кудрявых седых волос вокруг чёрной скуфейки, всё понял и пригласил его к исповеди. Задыхаясь от слёз и странного, неведомого ему прежде чувства полной открытости, Степан рассказал обо всём, что случилось с ним, попросил благословения и получил его.

И, выходя из церкви, Степан уже знал, что предстоящие ему годы проведёт в одной из тесных и тёмных келий монастыря, что он будет счастлив, несмотря на все неудобства и тяготы жизни.

Бродя по белёсым набережным, по улицам, затканным седой паутиной тумана, он и наткнулся на Ксению. Она лежала, сжавшись в комок, на груде мусора, лицо её, опрокинутое в землю, не виделось Степану, но красная кофта и зелёная юбка, разметавшись по земле, словно саваном, окутывали её тело.

Степан тихо присел возле Ксении. Она дышала легко и свободно и нет-нет да всхлипывала во сне, едва заметными судорожными движениями подёргивались её плечи и руки. Степан сидел возле Ксении, храня её сон и страшась разбудить её.

Бродячие псы, обрыскавшие всю округу в поисках пищи, тихо подошли к Степану и Ксении и обсели кругом. Степан подивился их кротости и тихости. Ещё совсем недавно был он свидетелем, как набросились на Ксению бродячие собаки, пытались изорвать её подол, куснуть за ноги. Она не отмахивалась палкой, своим суковатым посохом, не пыталась уберечься от жадных пастей собак. Тогда и они отстали от неё, рассеялись в душной тишине близлежащих улиц. А теперь они полукругом сидели и лежали возле Ксении, словно охраняли её покой, словно приручённые и домашние. Шерсть на многих из них свалялась и висела клочьями, грязные бока вздымались, судорожно передёргиваясь в стылом воздухе белёсой ночи, но ни один звук не нарушал чуткую тишину.

Ксения пробудилась сама, едва только розовые лучи пробились сквозь клочья уплывающего тумана. Открыла глаза, яркие и голубые, уставилась на собак, на Степана, поворотилась немного и села на груде мусора.

Степан подивился. Словно и грязь к ней не приставала, словно и нет под ней этой грязной кучи отбросов. Лицо её, свежее и румяное со сна, было гладким и чистым. Но едва она завидела Степана, как глаза наполнились прозрачной влагой, слёзы побежали по румяным щекам. Гримаса плача не искажала её лицо, губы не кривились. Только слёзы бежали и бежали по щекам, скатывались по округлому подбородку на грязную, замусоренную отбросами землю.

   — Что ты, что, Ксенюшка? — заволновался Степан. — Что с тобой, кто тебя обидел, али привиделось во сне?

Она повторила своё вчерашнее и позавчерашнее и третьего дня затверженное:

   — Кровь, кровь, там реки кровью полнятся, там каналы кровавые...

И всё указывала рукой на реку, против течения Невы.

   — Что, что? — не понял Степан.

Снова и снова твердила она про кровь. Он не понимал, только блеснула в мозгу мысль, что это предсказание. Но о чём, как предостеречь, как утишить её слёзы, он не знал.

Она встала с земли, больше не обращая на него никакого внимания, и тихо побрела по улице, плача и причитая:

   — Там кровь, кровь, там реки кровью полнятся, там каналы кровавые...

Он пробовал сопровождать её. Она шла по улицам, останавливалась у каждого дома и твердила своё:

   — Там кровь, кровь, кровь...

Ей подавали хлеб, её пытались угостить чаем и булками, приглашали в дом, но она твердила своё и шла так, как будто старалась оповестить всех до единого в этом городе:

   — Кровь, кровь, реки полнятся кровью, каналы кровавые текут.

Степан понемногу отстал от неё, видел вдали её прямую, сухопарую фигуру и слышал удаляющийся голос:

   — Там кровь, кровь, кровь...

Что она хотела этим сказать, о чём предупреждала, о чём плакала, на что жаловалась? Сердце его сжалось. Знать, видела что-то, знать, страдала и плакала из-за чужих страданий, знать, не о себе болело её сердце и её душа. Он медленно вернулся домой и начал распоряжаться своим хозяйством и своим имуществом, готовясь к служению в монастыре...

Но лицо Ксении, залитое слезами, стояло перед ним. Он сам себе удивлялся, почему не бросился целовать это любимое лицо, эти яркие васильковые глаза, почему легко отпустил её бродить и шататься по городу и кричать своё невразумительное: «Там кровь...» Как мог он так легко отступиться от своей любви, от которой долго страдал и которую так и не смог выжечь из своего сердца.

Он вспоминал, как охватила его скованность, он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, только смотрел и смотрел на неё, не в силах ни слова вымолвить, ни обхватить её.

Страх перед ней, страстное желание не обидеть, не дать зародиться в душе грязному чувству. Уж не почитает ли он её святой, уж не стоит ли мысленно перед ней на коленях? Святая? Нет, он никак не мог представить себе святой эту женщину, которую любил, которую иногда ненавидел. Нет, она не святая, твердил он себе. Почему же такой трепет и благоговейный страх охватывал его, когда он её видел, почему немели уста и терялись все слова, что находило на него и сковывало не только губы, но и движение?

Она шла своей дорогой, и ей не нужны ни его защита и помощь, да и самая любовь его... Любовь? Как он понимал это чувство? И Степан впервые задумался о том, какой же любовью любит он Ксению? Что же это за чувство? И почему она избегала и не хотела его любви?

Ясно понял он только сейчас. Для него любовь была привычным, общеизвестным чувством. Он хотел её для себя одного, он хотел её любви только для него, Степана. Он не хотел делиться ею ни с кем...

Так вот она какова, земная и грешная любовь. Только для себя, только чтобы утешить это чувство своей собственности. Ксения не была его собственностью. И это бесило его, заставило пойти на подлое преступление, заставило домогаться силой, насилием. Он так хотел унизить, растоптать её, чтобы она приползла к нему, чтобы молила о пощаде у его ног.

Степан схватился за голову. Каков же он сам, если даже в таком чувстве, как любовь, любил только себя?

Мысли терзали его, кололи его мозг, словно иголки, он метался по дому, не в силах сдерживать стоны и ненависть к самому себе.

Он бросился на колени перед образом Божьей Матери, пытался молиться, но с образа голубыми глазами глядела на него Ксения.

«Не замолить греха, — вдруг подумал он. — И не главное тут Ксения, а его душа, мелкая, себялюбивая, ничтожная и порочная».

И показалось ему, что и не было этого лёгкого прикосновения в церкви и сияющего шатра, что не коснулось его блаженство и радость, что всё это наваждение. И нет ему пощады и прощения...


Глава XI | Украденный трон | Глава XIII







Loading...