home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава X


Занятый своими мыслями, одним только стремлением выручить Ксению из Петропавловской крепости, Степан не замечал пышного великолепия парка. Он не видел, как нежно и ярко укрывала ковром землю трава, как зелёным туманом окутались деревья в садах, как смутно просвечивали сквозь стройные ряды сосен свинцовые статуи, какой радугой озарялись пышные шапки фонтанов. Степан спешил к императрице, последней своей надежде. В эти прошедшие дни где он только не бывал. Он хотел попасть на аудиенцию к императору, но тот занимался увеселительными прогулками, раутами и парадными обедами. Степана не допустили к Петру. Побывал Степан и во дворце у фаворитки императора, подкупив слуг и придворных лакеев.

Елизавета в пышном нарядном платье, голубом с глазетовыми разводами, примеряла у зеркала украшения, которые следовало надеть на очередной был. Она бросала бриллиантовые ожерелья, швыряла диадемами и перстнями, рылась в шкатулках, навешивала на уши бирюзовые, с камнями в кулак, подвески и всё оставалась недовольной. Ей хотелось, чтобы она вся сверкала и искрилась, чтобы мушки закрывали наиболее выделяющиеся на лице рубцы, оставшиеся от оспы. Когда она смотрелась в зеркало, ей хотелось изменить лицо, выбелить кожу до полной гладкости, нарумянить щёки...

Степан остановился за её спиной. Елизавета сидела в большом резном кресле, вокруг суетились придворные статс-дамы и камеристки, принося большие шкатулки с уборами и перстнями.

   — Говорите, — шепнула ему одна из камеристок.

   — Простите, что тревожу, — только и вымолвил Степан, склонился в глубоком поклоне и застыл в ожидании, когда на него обратят внимание.

Елизавета повернула лицо к просителю, кинула на него беглый взгляд и отрывисто бросила:

   — Ну что ещё?

   — Смилуйтесь, матушка, — быстро забормотал Степан, — юродивую освободите, только на вас уповаю...

   — Юродивую заточили? — удивилась Елизавета и всем телом повернулась к Степану. — Это за что ж?

   — Да наболтала неизвестно что императору, слова какие-то несмышлёные, да ведь и сама не знает, что говорит, одно слово — полоумная. А теперь вот в крепости сидит, в цепях, дура полоумная.

Елизавета встала из-за туалета, прошлась по комнате, оглядела Степана.

   — Что ж такое сказала, что государь осердился? — полюбопытствовала она. — Значит, уж такие слова, что стоит за них и в крепость посадить...

   — Помилуйте, матушка, — повалился Степан в ноги, — помилосердствуйте, только вы можете помочь, уж я ко всем ходил...

   — Да что ж такое она сказала? — сердито выкрикнула Елизавета. Она не терпела, чтобы любопытство её не удовлетворялось.

   — Помилуйте, матушка, — всё молил Степан. — Выговорить страшно, да ведь она дура несмышлёная... Удавленник, сказала, — выговорил он наконец страшное слово. И умолк, замер, ожидая решения судьбы Ксении.

   — Ишь ты, — удивилась Елизавета Воронцова, — дура, дура, а нашла словцо...

   — Простите её, матушка, дура полоумная, десять лет уж как бродит по городу, все знают её, знают, что она юродивая, да никого никогда не обижала...

Степан ещё что-то бормотал, что-то говорил, кланялся, стоя на коленях, до самой земли, бился лбом об пол. Но уже сердцем чувствовал, как стена отчуждения поднялась между ним и этой разряженной женщиной. Какое ей дело до его забот, что ей до какой-то юродивой?

Так и случилось.

   — Особа императора священна, — важно сказала Елизавета, — это если все дураки будут такое говорить царю, что ж будет? Правильно он засадил её в крепость, пусть в железах почует, что можно говорить, а что нет...

Она вернулась на своё место перед зеркалом, снова начала примерять драгоценности, и Степан понял, что его время вышло и он более здесь ничего не добьётся. Он ещё покланялся креслу и, пятясь, задом вышел в приёмную.

Оставалась последняя надежда, на Екатерину. Но он знал, при дворе ему нашептали, что матушка-государыня вовсе не в почёте, а в опале, что скоро её арестуют и сошлют в монастырь, а царствовать будет Елизавета. Так давно решил государь Пётр...

Оставив кучера с коляской за воротами Петергофского парка, Степан отправился разыскивать дворец Монплезир, в котором помещалась Екатерина. Он шёл мимо парадного дворца Верхнего сада, окидывая взглядом панораму открывавшегося перед ним Финского залива, но ничто не привлекало его внимания. Он скользил глазами по открывающейся ему красоте Петергофского комплекса, но не воспринимал этой красоты. Впервые после смерти Елизаветы он был здесь — раньше ему приходилось певать в Большом дворце, и он не переставал восхищаться огромностью и поразительной ухоженностью дворцовых покоев и редкой красотой разбитого парка. Но теперь одна мысль сверлила его мозг, одно видение было перед ним — Ксения, сидящая на соломе в узком каменном мешке Петропавловской крепости, тяжёлые цепи, звеневшие при каждом её движении, побледневшее и похудевшее лицо, которое он знал таким царственным и красивым, и только сияющие при этом лице огромные голубые глаза, блеск которых не смог погасить даже каземат.

Он поражался силе духа этой женщины, не обращавшей внимания на окружающую обстановку, не видевшей во всём, что с нею случилось, ничего особенного. Сколько же сил должно быть у неё, или уж действительно её разум помутился, и ей ничего не стоит всё это пережить...

Задумавшись, он и не заметил, как подошёл к парадной двери Монплезира, небольшого, в два этажа, приземистого здания слева от парадного Большого дворца. Двери обычные, едва ли выше человеческого роста, и сам Монплезир выглядел скромно и бедно по сравнению со всеми остальными строениями.

Ни перед дверью, ни за дверью никого не было, и Степан, волнуясь и удивляясь, вступил в полутёмную переднюю. Он стоял, едва переводя дыхание от неожиданной простоты, с которой попал в царский дворец, апартаменты государыни, и очнулся лишь, когда увидел подходящую к нему женщину, вероятно, статс-даму в скромном тёмном платье.

   — Вы кого-то ищете? — остановилась она перед ним.

Он молча подал письмо-рекомендацию от графа Александра Ивановича Шувалова и ждал, пока она прочтёт его.

   — Пройдите в Нижний сад, — сказала ему дама. — Государыня гуляет в саду, да не напугайте её, она там одна...

Степан опять удивился лёгкости, с которой можно увидеть царицу, и молча вышел из дворца.

В Нижнем саду лишь кое-где на часах стояли гвардейцы в скромных зелёных мундирах, пробегали слуги в роскошных золотых ливреях. Степан покосился на одного из гвардейцев, застывшего по команде «смирно» и прошёл мимо.

Никто ничего не спрашивал у него, Степан опять подивился. Там, во дворце в городе, прежде чем попасть в покои Елизаветы, он прошёл через частую сеть гвардейцев, каждому показывая свой пропуск и письмо, полученное от Шувалова. Здесь никто не интересовался им.

Среди стволов сосен и клёнов видел он сереющую гладкую поверхность Финского залива. Канал, проведённый от залива, полнился зеленоватой, заросшей водорослями, водой. Ярко сверкали среди работающих фонтанов, золотились фигуры, расставленные по краям главного каскада.

Степан шёл по главной аллее, ведущей к нижнему дворцу Монплезир, построенному ещё Петром Великим, и тишина и покой наполнили его душу. Как бог даст, помолился он в душе и снова шёл и шёл вперёд, высматривая среди стволов сорокалетних клёнов, дубов и сосен императрицу.

Он нашёл её сидящей возле статуи фавна с козлёнком, задумчиво чертящую что-то на земле концом чёрного кружевного зонтика, и снова подивился. Скромно и строго одетая в траурное чёрное платье с кружевными манжетами и кружевным воротничком, она сидела одна во всём парке, и лишь смутная фигура сопровождавшего её лакея проглядывалась сквозь зелень травы и кустов. Лицо её закрывала широкополая шляпа из чёрных кружев.

Степан остановился перед императрицей и встал на одно колено. Екатерина подняла взгляд и увидела стоящего перед ней человека в строгом мундире новой формы с регалиями полковника. Секунду она рассматривала его, а потом кротко спросила:

   — Кто вы и зачем здесь?

Торопясь и волнуясь, Степан изложил своё дело. Он горячо говорил о Ксении, высказывая всё, что думал, и от волнения забывал слова, с которыми шёл к царице.

   — Юродивая? — переспросила Екатерина. — Та юродивая, что ходит по городу и называет себя Андреем Феодоровичем?

Слёзы побежали из глаз Степана.

   — Да встаньте, — с неудовольствием проговорила императрица, — расскажите всё. Зачем её в крепость, почему и какое вам до неё дело?

Степан встал и опять, торопясь и волнуясь, пересказал всю историю, не забыв упомянуть и о слове, за которое Ксения посажена в крепость в железа...

   — Есть у вас прошение? — спросила Екатерина и взяла листок бумаги, над которым Степан корпел много ночей, стараясь яснее и доступнее изложить историю юродивой. Екатерина пробежала её глазами и, сложив лист, сказала: — Эта женщина больна, разум её помутился... Конечно, нельзя оставлять её в крепости, и я сделаю всё, что могу, чтобы освободить её. Но ей нужен уход, ей нужен лекарь... Я давно думала о том, чтобы открыть в городе больницу для таких, как она. Пусть живут там, ни в чём не нуждаясь, не просят кусок хлеба для пропитания. И чтобы всегда лекари могли их призреть...

Она взглянула на Степана и, похлопав рукой по скамье, пригласила:

   — Сядьте да не волнуйтесь так. Всё, что могли, вы уже сделали. Теперь всё зависит от властей предержащих...

Степан хотел поблагодарить Екатерину, но не нашёл нужных слов. Ком стоял в горле и не давал ему говорить.

   — А знаете, — печально и тихо продолжала Екатерина, — я видела вашу невесту. Она стояла у Казанской церкви, когда я раздавала милостыню... Она не взяла у меня ничего, наоборот, подарила мне «царя на коне»...

Она подняла руку к горлу, потянула за тонкую золотую цепочку и вытащила из-под воротничка медный грошик.

   — Я всегда ношу его с собой, — сказала Екатерина. — Никто не делал мне таких дорогих подарков...

Степан снова подивился простоте, с которой говорила императрица, слёзы сжали ему горло. Он ничего не мог вымолвить и только склонился к руке Екатерины.

   — Молитесь за неё и за меня, — сказала Екатерина. — Я сделаю для неё всё, что смогу, насколько хватит моих сил и влияния...

Степан поспешно встал со скамьи, откланялся и быстро пошёл прочь, унося в душе умилительное и нежное чувство к этой женщине, вдохнувшей в него надежду и радость...

Екатерина смотрела ему вслед и вдруг, как тогда у церкви, почувствовала острый прилив зависти к юродивой. Вот же, никто, нищенка, безумная, юродивая, грязная и нечёсаная, а есть человек, которому она дорога, дорога просто ради неё самой, не ради богатств, почестей и славы, дорога сама по себе, сама её личность. Есть ли у неё, императрицы, такие люди, верные ей так, как верен этой юродивой только что покинувший её человек? Она думала про Григория Орлова, про Панина, про... Да, их много. Но ради чего вся их привязанность к особе Екатерины? Она никогда не жалела для них подарков, она всегда награждала верность и преданность, но стань она нищей, как эта бедная юродивая, и все отвернутся от неё, не будет никого, кто мог бы и ей стать таким же верным другом. Только соблазн богатства, славы, влияния и значения при дворе держали весь круг людей, которые рядом с ней.

Что ж, каждому своё, у каждого своя судьба. Она отдала себя в руки надёжных, казалось бы, людей, может быть, они вместе с нею лишатся не только богатства, но и головы. Но они знали, на что идут, знали, что в случае успеха жизнь будет к ним более чем благосклонна. И она понимала, что впредь, если Бог даст, будет покупать людей — за славу, за богатство, за влияние. Никогда она не скупилась, всегда была в долгах как в шелках, никогда не позволяла себе обирать своих подданных за карточным столом, как делал это Пётр, богатейший в мире человек, никогда она ничего не пожалеет ни для кого. Чем больше дашь, тем больше вернётся. Она всегда поминала про себя эту старинную русскую пословицу. Скупость оборачивается недружелюбием, а щедрость — верностью и преданностью.

И с досадой вспомнила, что опять в долгах. Не далее как вчера пришлось одолжить сто тысяч. И это ещё не самые большие деньги.

Екатерина опять усмехнулась, вспомнив историю, произошедшую на днях. История эта уходила корнями ещё во времена Елизаветы. Притесняемые Австрией, католической религией, сербы, венгры и некоторые другие православные депутации написали Елизавете письмо, направили к ней делегатов, чтобы императрица помогла им избежать притеснений католических священников, требующих перемены веры. Они просили отвести им на юге России пустующие земли, где они смогли бы поселиться и продолжать исповедовать православную веру. Елизавета, хотя и была союзницей австрийской императрицы Марии Терезии, хорошо приняла посланцев, снабдила их всем необходимым для переезда, отвела земли и разрешила сформировать несколько гусарских полков.

Один из депутатов, некто Хорват, втёрся в доверие к стоящим у трона и завладел властью над всеми выделяемыми деньгами. Когда несколько тысяч сербов прибыли на место, он не отдал им деньги, а присвоил и с прибывшими стал обходиться как со своими крепостными.

Жалобы переселенцев дошли до императрицы, но смерть её помешала рассмотрению дела.

Тем временем Хорват прибыл в Петербург и подарил по две тысячи червонцев Льву Нарышкину, генералу Мельгунову и генерал-прокурору Глебову.

Эти двое доложили императору. Он похвалил их за честность, забрал себе половину из полученных денег и обещал потребовать в Сенате решения дела в пользу Хорвата. Он так и сделал. Бесчестный человек, мошенник и жулик, Хорват выиграл дело, а сотни несчастных переселенцев так и остались крепостными, другие сотни тех, кто думал перебраться в Россию, остановились, узнав, в какую кабалу попали их соотечественники.

Пётр узнал, что и Лев Нарышкин получил деньги. Он не только отобрал у него обе тысячи червонцев, но ещё и много дней издевался над шутом, то и дело спрашивая, куда тот потратил полученную взятку.

Пётр нисколько не скрывал этой истории, и она мгновенно разнеслась по Петербургу. Все смеялись над императором и его глупым шутом Нарышкиным. И в этом смехе исчезла та небольшая доля уважения, которой овеяно звание императора.

Думая об этой выходке, Екатерина решила, что злейшим врагом себе стал сам Пётр. Презрение к власти, её своекорыстию, издевательству над здравым смыслом — всё это так недалеко лежит от неподчинения и бунта...


Глава IX | Украденный трон | Глава XI







Loading...