home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ОТ АВТОРА


Печальным осенним днём 12 октября 1989 года электричка несла меня к Петрокрепости сквозь позолоту белых берёз и синюю мглу хмурых елей. Колёса громыхали на стыках, вагон вздрагивал и подпрыгивал. По стёклам немытых окон стекали слезинки дождя, а я считала станции. Пятнадцать остановок от Финляндского вокзала, хотя с той стороны, южной, было бы, наверное, много меньше. Но я поехала северной стороной Невы, мне хотелось окунуться в атмосферу жизни, о которой я собиралась писать...

В глухую осень 1764 года здесь, верно, было вообще не проехать сушей, и ходили по Неве швертботы, барки, шлюпы и рябики. Против течения, ветер — ненадёжный двигатель, а вёслами выгребать — какое же терпение надо, чтобы грести столько вёрст...

Электричка всё неслась и неслась сквозь белую мглу берёзовых лесов. Вдоль всей дороги валялись вразброс тонкие стволы, там, где их застигала широкая лопата и боевой топор бульдозера. Зияли широкие просеки, залитые водой, a no сторонам карандашами натыканы белые тонкие стволы, словно рассыпанные неосторожной рукой.

   — Дачники, гатят дороги, — тихо сказала в ответ на мой вопрос старая женщина в сером платке и старомодном плаще, подпоясанном широким солдатским ремнём.

Просеки мелькали чёткими прямыми линями. Будущие дороги были заполнены осенней коричневой водой.

   — Торф, слой толстый, болотина, расти будет всё как на дрожжах, только осушай знай, — продолжала пояснять старая женщина.

Я уже догадалась, что и она, должно быть, дачница, потому что наряд её вовсе не соответствовал её говору и чему-то неуловимому, что выдавало в ней человека интеллигентного. Корзина, стоявшая у её ног в проходе, заполнена тонкими прутиками саженцев.

За просеками, у самой железнодорожной насыпи, потянулась дорога, вся избитая рытвинами. Сначала тёмно-серая, она вдруг, попав в какую-то необычную почву, стала тёмно-красной. Лужи в рытвинах отливали кровавым.

   — Кровью земля плачет, — снова тихо сказала женщина.

Действительно, кровавая дорога. Наверно, по ней, этой земле, ходил Пётр Великий со своим размашистым топором, и кровь погибших выступает теперь изо всех пор земли.

Думать так было жутко, и я поскорей отвернулась от окна. Тонкие стволы выкорчеванных и никому не нужных брошенных берёзок и эта кровавая дорога как-то соединились, сошлись вместе, скрепились в моём сознании в одно целое.

Ох уж эти писатели и журналисты! Вечно изобретут что-то такое, от чего привычное станет необычным. А всего-то просто красная глинистая почва, дождь идёт, дорогу размыло, лужи отдают красным. Всё очень просто. Но воображение продолжало разыгрываться.

Дождь за окном и не думал переставать. Он то прыскал изо всех сил, то редкими слезинками скатывался по шероховатой, грязной поверхности стекла. Больно печальна эта ленинградская осень. Тоска во всём. Унылое серое небо такое низкое, что кажется, висит на плечах, каждое дерево плачет, роняя на пропитанную влагой землю каплю за каплей. Везде, на всём блестят капли дождя. Но не сверкают, не искрятся, не горят радугой, а лишь отливают каким-то неживым цветом, словно отражают не дневной, а тускло-лунный свет.

Может быть, просто настроение у меня такое? Еду не знаю куда — искать не знаю что. Какое мне вдруг дело затеялось, какая беда легла на плечи? Ну, жил когда-то, давным-давно, больше двух веков назад, один человек. В два месяца от роду он был венчан на царство русское, в полтора года вывезен в ссылку, в Холмогоры, в четыре года оторван от отца и матери и сдан на руки чужим грубым людям, солдатам, и до двадцати четырёх лет просидел в тюрьме, без света и воздуха, как дикий зверь. Даже «зицо» его не разрешалось видеть никому. Вторая железная маска. Только у него маски не было. Забрызганное чёрной краской окно за решёткой да чёрная тряпка на лицо, если кто чужой нагрянет.

Мало ли подобных историй в глубине веков, откуда же эта боль по нему, как будто и не чужой он мне?

Электричка остановилась у платформы. Петрокрепость. Вот и место моего назначения. Неподалёку отсюда, в Шлиссельбургской крепости, восемь лет просидел Иоанн Антонович[1], русский император, венчанный на царство в два месяца от роду и зарезанный своими тюремщиками только потому, что какому-то поручику с Украины, Василию Мировичу, втемяшилось в голову освободить его и возвести на престол, уже давно занятый. Как подумаешь, нелепейшая история. Впрочем, многое в России совершалось нелепо. В результате такого же легкомысленного заговора воцарилась на российском престоле чистокровная немка Екатерина Вторая[2]...

Я вышла из вагона. Дождик снова запрыскал и припустил всё сильнее. Вокруг всё так тускло и уныло, что я чуть было не вскочила обратно в вагон. Но двери электрички тучно чмокнули, захлопываясь, и вагоны покатились обратно, а я осталась.

С одной стороны высокой платформы плескал такой же редкий и тонкоствольный лесок, как и вдоль всей дороги, а с другой стороны стояло три ветхих деревянных дома, подзатянутых моховой плесенью. На одном из этих покосившихся домиков висела табличка с крохотными буквочками — «Петрокрепость». Табличка висела сбоку, на торце домика, забранного узкой доской и окрашенного унылой зелёной краской. А с фасада, возле сгнившей ступеньки бывшего крыльца, висели два объявления — «Билетная касса», «Зал ожидания для пассажиров».

Я спустилась с платформы и пошла по просторной дорожке, залитой лужами. Казалось, вода и не с неба льётся, а просто выступает из земли. Дождик сеялся мелкий, незаметный, и почва мягко пружинила под ногами. Сбоку от платформы лежали кучи угля, торчали покорёженные остовы каких-то металлических штуковин, но тут же стояли вполне современные автомобили — «Волги», «Запорожцы». У одного из водителей я спросила дорогу. Мне махнули рукой — прямо и направо. Я свернула на более заметную тропку, ступая прямо по лужам, перешла через бревенчатые мостки и выбралась на асфальтированное шоссе, пустынное и узенькое — едва разминуться машинам.

Тут и открылся мне посёлок с домами, вросшими в землю и в воду, сдвинувшими замшелые крыши-шапки на самые глаза-окошечки; участки, забранные палисадом, за которыми не виднелось ни одного дерева.

Голые дворы поросли травой и тоже набрякли водой, кое-где виднелись крохотные вскопанные делянки, лежащие так сиротливо, что казалось невероятным, чтобы они хоть что-то родили.

Я зашагала по дороге, подняла глаза и остановилась от неожиданности. Передо мной лежала старинная каменная крепость с приземистыми башнями, узкими бойницами, мощными стенами.

И таким неестественным казалось это далёкое великолепие древней полуразрушенной крепости по соседству с жалкими домишками, выбитой асфальтовой дорогой и пристанью, торчавшей у широкой серой ленты воды, что я долго стояла и смотрела, не в силах оторвать взгляд от мощи и силы этой грозной русской цитадели.

Я подошла поближе и увидела на берегу, усыпанном громадными валунами, великое множество лодок. Открылось передо мною и безбрежное пространство Ладоги, и широченная спокойная лента Невы, и островок посреди, прямо на исходе из озера. Подальше, среди красных буёв, рассыпались по озеру рыбацкие лодки. Словно чёрные мушки покрывали они гладь Ладоги. Стеклянную, прозрачную ширь.

Рыбаки стояли прямо на причале. Двое уже пожилые, вероятно, пенсионеры, а один совсем молодой, лет тридцати, не больше. Все в болотных сапогах по самый пах, в телогрейках и смешных шапках-треуголках, они сосредоточенно вонзились взглядом в воду и обречённо ждали поклёвки. Пока я суетилась на причале, ни один из них ничего не поймал, но они выдёргивали лески из воды и опять закидывали крючки с наживкой, поминутно её меняя и поплёвывая на червяков.

   — Здрасьте, — оживлённо поздоровалась я, взобравшись на причал. Они и не взглянули на меня. — Скажите, когда будет пароход на Орешек?

Па такой нелепый вопрос и ответили так же нелепо. Бровастый пенсионер с толстым красным носом бросил мне не глядя:

   — Следующей весной...

Я решаю, что это шутка или просто злая насмешка над не понимающей ничего гражданкой, и не подумала обижаться.

—Да нет, правда, мне очень в крепость надо, — заторопилась я с объяснениями.

   — Дак навигация ж давно закрылась, — равнодушно пробурчал толстый, не отрывая глаз от поплавка.

   — Как? — Я задохнулась. — Я ж так издалека приехала...

   — Весной и приезжайте, — был мне ответ.

Я чуть не заревела. Стоять на берегу, видеть стены крепости и не попасть туда. Преграда довольно основательная — широченная, километра на три, серая вода.

Я остановилась возле удочки толстого и стала смотреть на воду. Я молчала, просто не знала, что сказать. Смешно, ехать за тысячи километров и не попасть в крепость... Ничего не сделаешь, близок локоток, да не укусишь.

   — Что, сильно на Орешек надо ? — поинтересовался бровастый, не взглянув на меня.

Я молча покивала головой. Расскажи я кому-нибудь, что приехала отыскивать следы двухсотлетней давности, надо мной бы только посмеялись.

Сбоку у причала, в затишке крохотной гавани, бился на волнах катерок с рубкой и мостиком. За стёклами рубки виднелась фуражка с крабом и непромокаемая куртка. Я подошла к катеру. Кранцы[3] на бортах его тёрлись о причал, но катер был так крепко принайтовлен, что даже воды между ним и причалом не было видно.

   — Эй, на катере. — Я перегнулась через перила причала и постучала в стекло рубки.

Человек в фуражке с крабом поднял голову.

   — Перевезите на Орешек! — крикнула я, стыдясь рыбаков.

Человек покачал головой.

   — Не могу, — поняла я через стекло по его губам. — Команды нету.

   — А сами не можете?

Он взглянул на меня маленькими красными глазками и молча покачал головой.

   — Я заплачу, — отчаянно крикнула я, сатанея от собственного нахальства.

Человек за стеклом повернулся ко мне спиной.

Я тоже отвернулась и опять тоскливо упёрлась взглядом в серое волнистое полотнище воды, в старые каменные стены и высокие башни крепости.

Рыбак в пятнистой молодёжной штормовке и спортивной летней кепке на голове резко повернулся ко мне остреньким ярким розовощёким лицом и громогласно заявил:

   — Нет, русскому денег не надо! На кой хрен они ему? Никто не хочет работать. Никто не желает зарабатывать...

Я с интересом посмотрела на него. Верно, один из тех, кто при первом удобном случае заводит разговор о политике. Спасибо, я сыта по горло...

И правда, морщинистый пенсионер с красными, набрякшими от дождя и ветра щеками завёл одну из тех бесконечных песен, от которых мы все так устали.

Бровастый показал мне на лодки.

   — Может, перевезёт кто... — нерешительно пробормотал он.

Я чуть не подпрыгнула от радости. Как же я сама не могла догадаться, что могут перевезти на лодке?

С надеждой и радостью я стала вглядываться в серую даль Ладоги. Издалека шли две моторные лодки. Я дождалась, пока они свернули к причалу и закричала:

   — Эй, на лодке! — Мне было стыдно, но я помнила, что во всех прочитанных мною книгах к людям на воде обращаются именно так. — Перевезите на Орешек!

Лодки подошли ближе. На одной мотор уже сняли и завалили на корму, вёсла лежали по бортам. Лодку несло течением.

   — Спешу на электричку, — отозвался мужик с рыжей курчавой бородой, аккуратно, как рамкой, обрамляющей лицо. Я подивилась — какие розовые, тёплые, красивые лица. У нас на юге — чёрные, коричневые, таких бело-розовых и не встретишь. Ветер, дождь нахлестали кожу — и человек становился красивым. В городе тоже такого лица не встретишь — там унылые серые лица.

Я начала канючить, но рыжий рыбак ловко, одним взмахом весла загнал лодку под маленький мостик между насыпью и причалом, пригнулся, проходя под ним, подогнал лодку к берегу и вытащил её на землю между двух позеленевших валунов так ловко и бережно, будто всю жизнь только этим и занимался. А ведь он, наверное, не рыбак, работает, и это его единственный выходной день...

Не повезло мне и со второй лодкой. У этой сломался мотор.

   — Клёв кончился, сейчас и другие подгребут, — ободрил меня бровастый толстяк. Он всё ещё не поймал ни одной, даже самой крохотной, рыбки.

Сердце моё преисполнилось благодарности к этому человеку. Так одиноко и тоскливо показалось мне на этом причале, что одно только слово надежды давало сил и оптимизма.

Пенистые усы разлетались от носа моторки, идущей с Ладоги. Я обрадованно замахала рукой и закричала, хотя вряд ли меня слышали, но моторка, затарахтев сильнее и выпустив синий клуб дыма, свернула в заливчик по другую сторону пристани и скрылась из глаз. Я побежала туда, полезла на насыпь, закрывающую лодку от меня.

Лодка причалила к противоположному берегу заливчика. Мне показалось, что там меня не услышали. Да и совестно кричать, поэтому я остановилась на высокой насыпи и принялась наблюдать. В лодке не торопились. Один из рыбаков сразу же спрыгнул на сушу и скрылся за углом маленькой усадьбы, стоящей на самом берегу, а другой стал вытаскивать из лодки какие-то узлы, корзины, баулы, сумки. «Улов, — догадалась я. И ещё подумала: — Как много рыбы, на что им? Продавать», — насмешливо ответила сама себе.

Минут через десять вернулся первый рыбак, катя перед собой тележку на резиновом ходу. Он оставил её на косогоре, а сам спустился к воде, забрал несколько сумок и понёс к тележке. Второй сгрёб остальные вещи, и оба стали взбираться на крутой склон берега. «Всё, теперь на электричку», — подумала я. И повернула обратно к причалу. «Всё равно поймаю попутку», — подумала я так, как будто это просто такси или попутная машина.

Но тут второй рыбак вернулся и засуетился в лодке.

Я не выдержала.

   — Эй, на лодке! — Я уже освоилась с этим восклицанием. — В крепость перевезёте?

Ответ пришёл сразу и раскатисто громко:

   — Не могу!

Но я упрямо стояла и курила сигарету за сигаретой, отбросив всякий стыд — никогда не курю на улице, боюсь насмешливых взглядов, — и смотрела на лодку. Рыбак вытащил жестяное корыто, перевернул его, верно, сливал воду, засунул под кормовую скамейку и снова начал топтаться посреди лодки.

Я ничего не ждала, просто смотрела на человека, вернувшегося с Ладоги с богатым уловом. Курила, с раздражением стряхивала пепел на зелёные от мха камни, обложившие всю насыпь.

Рыбак изредка поднимал голову и посматривал на мою фигуру на высокой насыпи. Я словно бы тоже глядела на себя его глазами. Стоит тётка на фоне серого неба, довольно-таки толстая, в длинном кожаном пальто, в сапогах и брюках, в белой шапке по самые глаза, с сумкой через плечо и смолит, смолит... Дымок отлетал от сигареты плотной тучкой и долго стоял в воздухе, не рассеиваясь.

Ещё раз, уже безнадёжно, уловив, что рыбак поднял голову, я махнула рукой в сторону крепости. И, о чудо, рыбак кивнул головой. Я едва не заплясала, засуетилась, побежала к краю пристани, выходящей на Неву. Рыбак ещё раз махнул рукой, и я, счастливая его пониманием, выскочила на причал, где рыбаки, оторвавшись от созерцания своих поплавков, уже взглянули на меня с любопытством.

   — Возьмёт ? — глухо буркнул бровастый.

Я кивнула, радостная, сияющая.

   — Ай родные там? — не удержался от вопроса бровастый.

   — Да нет, — затараторила я, — там царя Ивана зарезали, хочу поглядеть где...

И осеклась. Бровастый с недоверием и скрытой насмешкой окинул меня взглядом с ног до головы. Ну и идиотка, наверно, подумалось ему.

Пускай себе думает...

Моторка подошла к причалу, но сидела в воде очень низко. «Отлив», — с гордостью подумала я и заплясала на причале, не зная, как теперь быть, как спуститься в лодку. Рыбак затормозил моторку, упёршись одной ногой в сваи причала, подвёл лодку ближе к скользкой деревянной лестнице. Я спустилась по ней, но она, увы, кончалась в двух метрах выше моторки. И кончалась в никуда. Держась за смолёные сваи, я стала на перекрестие брёвен, потом на другое, потом на третье...

   — Прыгай, — повелительно сказал рыбак, подняв ко мне своё румяное, яркое лицо.

Не знаю, как я не свалилась, ползая животом по мокрым, смолёным сваям, однако храбро прыгнула и даже удержалась на покатом носу лодки. Подержалась-mo я за причал, а ноги мои понесло прочь от него.

   — Держись за стекло, — скомандовал рыбак, и я отважно ухватилась рукой за скользкое стекло и сошла на дно лодки, гордая и высокомерная — не уронила себя в глазах избранного общества.

Рыбаки сверху следили за моим барахтаньем.

Я было присела на скамейку, но рыбак меня согнал:

   — Тут я правлю. Стойте и держитесь за стекло.

И забил ветер в лицо, и брызги от реки, и дождь. Стёкла очков моих сразу заслезились, видела я плохо, но храбрилась.

Моторка ревела, волны, с причала такие махонькие, вдруг выросли. Стали угрюмыми и зловещими. Моторка качалась и резала их, распуская позади себя пенный след.

Не прошло и десяти минут, как мы уже подлетели к острову. И снова молодой мой провожатый распластался на носу лодки, ногами упёрся в причал, быстро и ловко перебирая тяжёлыми рыбацкими бахилами. Господи, да он же ноги сломает, вскрикнула я про себя. Но тут нос нашей лодки стукнулся о нос другой, привязанной к причалу, и рыбак сказал мне:

   — Переходи на нос.

Он подал мне руку, жёсткую, твёрдую и огромную.

Я встала на покатый нос лодки, качнувшийся под моей тяжестью, и взглянула наверх. Да, тут надо быть обезьяной. Причал висел над моей головой, никаких ступенек. Сваи тоже закреплялись поперечными балками, и можно было вскарабкаться по перекрестиям. Но надо только очень постараться...

Всё-таки вниз легче...

Моторка сзади взревела. К несчастью, я забыла вовремя вынуть из сумки деньги и заторопилась, отрывая руку от скользких смолёных брёвен.

   — Подождите, — закричала я, — я заплачу. — И потом, вы меня подождите. Я тут скоро, какой-нибудь час...

Повиснув между небом и водой, животом прижимаясь к смолёным брёвнам, я обернула голову к лодке.

   — Да не надо ничего, — засмеялся рыбак, показав крупные белоснежные зубы, — а ждать не могу, некогда мне.

Моторка снова взревела и стрелой унеслась от причала, а я так и осталась висеть на смолёных брёвнах. Когда я с трудом взобралась на причал, цепляясь руками и обдирая крашеные ногти о дощатый настил, рыбак уже причаливал к берегу на той стороне.

Первой моей мыслью, когда я наконец встала на твёрдый настил причала, было: «Как же я выберусь отсюда? Навигация закрыта, пароходы не ходят, ещё немного — и стемнеет, все лодки с Ладоги уйдут домой. И что тогда?» Я махнула рукой — если уж добралась сюда, обратно как-нибудь. А нет, стану Робинзоном на этом необитаемом островке...

Я огляделась.

Дождь всё ещё сеялся незаметно и тихо, туман налипал на очки клочьями, но первый же взгляд придал мне отваги. Вездесущие рыбаки есть и здесь. Ура, робинзонада отменяется!

С того берега крепость казалась низенькой, приземистой, напоминала игрушечную. Теперь передо мной высились колоссальные, десятиметровой высоты, гранитные стены, кое-где разрушенные временем и последней войной, башни грозно хмурились как исполины на страже времени и небольшого острова, укреплённого ещё Петром Великим. Странное дело, повернёшься лицом к северу — ты в двадцатом веке, где носятся катера, лодки, а если встанешь лицом к стенам крепости, — сразу окажешься в восемнадцатом. Так и ждёшь, что сейчас просунутся сквозь узкие бойницы старинные пищали и огненное ядро упадёт к ногам.

Повернись к югу. Ещё чуть вправо — и за лентой Невы откроется вполне современный многоэтажный город, белый, как весь Ленинград, большой город-спутник — Петрокрепость.

И только тут, под стенами крепости, — тишина и пожухлая зелень травы да чернеет широкий проход между стенами.

И вдруг я увидела новую, свежую кладку на одной из башен. И суетились рабочие — крепость восстанавливалась, превращаясь в ту самую, что жила в восемнадцатом веке...

Кстати, нигде не нашла я каких-либо материалов о крепости. Кое-какие брошюрки, где вскользь и о крепости на Орешке, но план крепости мне пришлось нарисовать самой, где какие башни и ворота, каналы и мосты были в крепости тогда, больше двух веков назад...


Уже потом я узнала, что точная высота стен измерялась двенадцатью с половиной мерами, сложенными из дикого камня и кирпича. По ширине стен могла проехать тройка лошадей, запряжённая в карету. Внутри стен располагались казармы. А с самой северной стороны стояла та тюрьма, в которой и нашёл свою гибель молодой белокурый император. Не видевший за всю свою жизнь ни одного часа свободы...

Башни полуразрушены — на них почти нет крыш, но стены живёхоньки. Умели строить наши предки...

Прямо с причала я поднялась по откосу к арке к Государевой башне. Над ней шатровая крыша и шпиль с ключом. Крошечный, три-четыре метра длиной и два шириной мостик через полузасыпанный ров. В восемнадцатом веке он был, наверное, широким и глубоким, потому что заканчивался небольшой гаванью. Мостик покачивался на ржавых цепях. Теперь это просто бутафория, а тогда мост действительно поднимался и опускался на цепях, преграждая доступ в крепость. Должно быть, здорово скрежетал. Во всяком случае, в крепость можно было попасть и выйти из неё только водой. Теперь всё это выглядит нелепо и экзотично, но я сразу же одёргиваю себя — легко судить с высоты почти двух с половиной веков.

Гигантские стены обступают меня со всех сторон — площадь внутри совсем небольшая, её можно быстро обойти. Везде то развалины старых зданий, от которых остались одни фундаменты, как от церкви в середине крепости, — то казематы, сохранившиеся почти полностью. Внутри башни темно и мрачно, и мне становится не по себе.

Все историки в один голос утверждают, что царя Иоанна зарезали в башне Светличной. Я останавливаюсь около неё.

Какая же она по нашим масштабам небольшая, вся крепость. Километра нет в длину, а в ширину и того меньше. Слева от входа через Государеву башню тянется ряд арок, в стене. Это казармы. Тут жили солдаты, что невинно пострадали при бунте Мировича. Именно отсюда, из-под этих арок, вывел их Мирович в последний свой свободный час, поставил перед трупом зарезанного императора. Как можно жить в таких помещениях? Узкие длинные каменные мешки, а назывались пышно — кордегардия[4]. Даже для лошадей вельмож строили лучше — вспомнились боярские конюшни в Петергофе, а теперь там — санаторий.

Но как же глубоко в века уходят корни этой крепости. Ещё в 1323 году князь Юрий Данилович, внук Александра Невского, построил на этом месте, на крохотном Ореховом острове, небольшую деревянную крепость. Вот как об этом написано в Новгородской летописи: «В лето 6831. Ходиша новгородцы князем Юрьем и поставиша город на устье Невы, на Ореховом острове». Как отлично ориентировались наши предки. Остров естественно защищён и неприступен — от материка его отделяли две широкие, с естественным сильным течением протоки Невы. Это сейчас пару-тройку километров по воде ничего не стоит преодолеть для техники, для судов, моторных лодок. А тогда? Сколько же крови ушло здесь в землю, чтобы сохранить и удержать за собой Балтийское море. Каждый кусочек этого острова обильно полит кровью русских защитников. Шведы рвались к этой крепости. В 1348 году они сожгли её до основания, держали за собой полгода, но русское ополчение с Ладоги прогнало чужеземцев.

Три года новгородцы строили новую, на этот раз каменную, крепость. Триста пятьдесят два метра крепостных стен, высотой пять-шесть метров, шириной около трёх метров, сложенных из крупных валунов и известковых плит. А фундамент — три ряда валунов, скреплённых глиной. Три прямоугольные башни возвышались над стенами. В двадцати пяти метрах от западной стены пересекал остров с севера на юг трёхметровый канал. Пётр Великий засыпал его, заново укрепляя крепость.

К началу XVI века крепость устарела. Её стены не сдерживали теперь напор артиллерии. И старую, ещё новгородской постройки, крепость разобрали почти до фундамента. Поднялась на острове новая мощная твердыня — почти правильный вытянутый шестиугольник, стороны которого повторили все очертания острова.

Семь башен вознеслись по всему периметру через восемьдесят метров каждая. Все башни, кроме Государевой — прямоугольной — построили круглыми. Диаметр их достигал шестнадцати метров, а толщина стен — четырёх с половиной.

Четырёхэтажные башни на первом ярусе перекрывались каменными сводами, а на каждых следующих трёх — деревянными перекрытиями. Входы в башни оставались на уровне земли.

Единственный проезд в крепость сохранялся через Государеву башню. И сделали его не прямым сквозным, а изогнутым под прямым углом, чтобы не дать врагу возможности применить тараны.

Ворота в западных и южных башнях защищались опускными коваными решётками-герсами. Подъёмные мосты ограничивали доступ в крепость. По верху стен крытый боевой ход соединял все пункты обороны. Со стороны крепостного двора к стенам примыкали каменные лестницы — «взлазы».

В северо-восточном углу крепости находилась небольшая цитадель — крепость в крепости, отделённая от основной территории двенадцатиметровым каналом и защищённая тремя стенами с тремя башнями. Одна из них — Светличная — вход в цитадель.

Я рассказываю о крепости так подробно, потому что не хочется упустить ни одной детали. И прежде, чем войти в эту крепость, я изучала её достаточно основательно.

И вот теперь я вижу эту ещё сохранившуюся Светличную башню. Через канал, огибавший цитадель с западной и южной сторон, был перекинут деревянный подъёмный мост, чтобы в случае опасности он закрыл арку в стене цитадели. Створы ворот и опускная решётка-герса делали вход в эту крепость в крепости совершенно неприступной. Я долго разглядывала остатки камеры, герсы, и воображение рисовало мне тот вид, каким он был, когда сюда привезли безымянного арестанта — белокурого императора российского Иоанна. Вероятно, когда его доставили, «зицо» его было закрыто. И он не мог видеть, а только чувствовал, что его везут по воде.

Скрежетал подъёмный мост, гремели кованые цепи, поднимая герсу, гремели сапоги стражи по каменным ступенькам. И наконец его втолкнули в светлицу, открыли лицо. Наверное, он подсматривал через крошечные, оставшиеся не забрызганными чёрной краской пятнышки окна, видел колодец, вырытый во дворе цитадели, и канал, по которому входили в крошечную гавань суда.

Кто знает, видел ли всё это одинокий арестант, никогда не бывший под вольным небом, арестант, которого нельзя было знать никому в государстве. Почему же стал так опасен этот хилый юноша, едва умевший читать и никогда не узнавший государства, так сильно его охранявшего?

Только именем своим. Ему не повезло. Он родился в слишком высокопоставленной семье...

Я ходила и ходила по крепости, из кусочков сохранившихся камней, из мозаики оставленных временем следов соединяя всё в целостную картину. Мне было очень жаль этого несчастного императора, мальчика, лишённого материнской любви, окружённого грубыми, невежественными солдатами, затравленного своими стражами, а потом и зарезанного ими. Я старалась понять, что представляли собой его стражи, он сам, мысленно видела, как он дрожал от холода, кривил рот, поднося ко рту деревянную ложку с немудрящей едой, надолго вставал перед забрызганным чёрной краской окном, метался по светлице, как зверь в клетке. Даже в церковь его не выпускали. Он молился так, как его научили в самом раннем детстве, немногими наивными молитвами. Он читал только те книги, что давали ему стражи — религиозные, духовного содержания.

И как же трудно ему было среди них — он ведь знал, что он император, он научился критически относиться к своим стражам.

Он не понимал только одного — за что его держат здесь? А может быть, понимал?

Я долго ходила по всем закоулкам острова, сидела на каменном фундаменте церкви, стоявшей тут во времена Иоанна, разглядывала каждый камешек...

Уже темнело, когда я направилась к выходу.

Меня не тревожило, что я могу не уехать, остаться здесь, в крепости, на ночь. И думалось, может быть, это даже лучше — я глубже войду в эту атмосферу двухсотлетней давности, лучше пойму. Но мне повезло. Когда я вышла на причал, с острова уезжали рабочие, реставрирующие крепость. Я уже не боялась потерять «лицо», я вся была ещё мыслями там, в Светличной башне.

Я даже не обратила внимания, как ползу животом по тем же просмолённым брёвнам, стою в лодке, залитая брызгами Невы.

Я вернулась в Ленинград, а мне всё ещё представлялось узенькое окошко, забрызганное чёрной краской, оплывшая свеча в жестяном шандале, разметавшийся на кровати белокурый узник...


Украденный трон


Украденный трон | Украденный трон | ЧАСТЬ ПЕРВАЯ







Loading...