home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Пролог

А теперь наступил черед пролога. Вообще-то, он, конечно, должен был стоять в начале, но никто не знал о нем вплоть до самого конца. Его рассказал командиру Рафлтону товарищ-француз, в мирное время бывший художником и обретавшийся среди себе подобных — особенно тех, кто находит вдохновение на широких просторах и в овеянных легендами долинах старосветской Бретани. Впоследствии командир рассказал обо всем профессору, и единственной настоятельной мольбой профессора было: не рассказывать об этом доктору — хотя бы первое время. Потому что доктор увидит во всем лишь подтверждение своим ограниченным, привязанным к органам чувств теориям, тогда как для профессора тут было бесспорное доказательство абсолютной истинности всей истории.


Началось это в тысяча восемьсот девяносто восьмом году (нашей эры), одним изрядно непогожим вечером в конце февраля — «ненастным зимним вечером», как написал бы автор рядового романа. Наступил он и в одинокой хижине мадам Лявинь, приткнувшейся с самого краю вересковой пустоши, в которой утопала приземистая деревушка Аван-а-Крист. Мадам Лявинь вязала чулки (она зарабатывала на жизнь вязкой чулок), когда ей послышались чьи-то шаги и будто бы легкий стук в дверь. Она тут же прогнала эту мысль: кто может проходить мимо в такой час? Да и, к тому же, здесь нет дороги… Но спустя несколько минут легкий стук повторился, и мадам Лявинь, взяв в руку свечу, пошла посмотреть, кто там. Едва она отодвинула засов, как свечку задуло порывом ветра, и увидеть ей так никого и не довелось. Она подала голос, но ответа не получила. Она уже хотела было закрыть дверь, как вдруг расслышала слабый звук. Это был не совсем плач. Казалось, будто кто-то, кого ей не видно, тоненьким голоском сказал что-то, но что — она разобрать не смогла.

Мадам Лявинь перекрестилась и забормотала молитву, а потом услышала звук снова. Доносился он как будто откуда-то из-под ног, и, пошарив руками (она подумала, что, может, это кошка какая-нибудь приблудилась), она обнаружила довольно объемистый сверток. Он был тепл и мягок, хотя, разумеется, слегка сыроват. Мадам Лявинь внесла его в дом и, закрыв дверь и вновь зажегши свечу, положила на стол. И тогда увидела, что это наикрохотнейший из младенцев.

Положение такое всегда оказывается затруднительным. Мадам Лявинь поступила так, как поступило бы на ее месте большинство людей. Она развернула малютку и, взяв на колени, уселась перед тусклым торфяным огнем и погрузилась в раздумья. Ребенок был на удивление доволен, и мадам Лявинь решила, что лучше всего раздеть да уложить его спать, а самой вновь засесть за вязанье. Утром она испросит совета у отца Жана и, как он скажет, так она и поступит. В жизни своей не видала она столь прекрасных одеяний. Она снимала маленькие одежки одну за другой, любовно ощупывая материю, а когда наконец удалила последнюю, и крохотное белое существо осталось лежать перед ней совершенно голым, мадам Лявинь с криком подскочила и чуть не выронила его в огонь. Она увидела известную всякому бретонскому крестьянину метку и поняла, что это не ребенок, а эльф.

Ей надлежало, как она хорошо знала, распахнуть дверь и вышвырнуть его в темноту. Большинство женщин деревни так и поступили бы, а остаток ночи провели бы на коленях. Но кто-то, очевидно, выбирал не наобум. На мадам Лявинь нахлынули воспоминания о ее добром муже и трех рослых сыновьях, которых одного за другим забрало у нее ревнивое море, и, будь что будет, а она не могла так поступить. Маленькое существо все поняло — это было ясно: оно улыбалось с совершенно знающим видом и протянуло к ней свои маленькие ручонки, дотронувшись до бурой морщинистой кожи мадам Лявинь и растревожив забытые биения в ее сердце.

Отец Жан — судя по всему, терпеливый, мягкий и мудрый старик — ничего предосудительного в этом не увидел. То бишь, если, конечно, мадам Лявинь сможет позволить себе такую роскошь. Вдруг это — добрая фея. Принесет ей счастье. И действительно, кудахтанье кур теперь слышалось у мадам Лявинь чаще, чем прежде, а сорняков как будто стало меньше в маленьком огородике, отвоеванном ею у пустоши.

Весть, конечно, разошлась. Похоже, что мадам Лявинь задирала-таки нос. Но соседи лишь покачивали головами, и девочка росла одинокой, люди ее избегали. К счастью, хижина стояла в стороне от остальных домов, и под боком всегда были огромные луга со своими глубоко упрятанными тайниками. Единственным товарищем в играх был ей отец Жан. Он брал ее с собой в дальние пешие походы по своему раскиданному приходу, оставляя за ширмой чертополоха и папоротника перед уединенными фермами, куда наносил свои визиты.

Он уже знал, что все это бесполезно: все попытки матери Церкви выбранить из этой окруженной морем и вересковыми лугами паствы их языческие предрассудки. Он предоставил это времени. Впоследствии, быть может, появится возможность поместить дитя в какой-нибудь монастырь, где оно научится забывать и вырастет добрым католиком. Пока же необходимо жалеть бедное одинокое созданье. Может, и не ради одной ее пользы: милая малютка с ласковой душой, не по годам мудрая — такой казалась она отцу Жану. Под сенью деревьев или в теплом убежище, которое делили с ними ласковоглазые коровы, он учил ее из того небогатого запаса знаний, каким обладал сам. И нет-нет она поражала его своей интуицией, до странного недетским замечанием. Словно давным-давно знала обо всем этом. Отец Жан кидал на нее быстрый взгляд из-под своих лохматых бровей и замолкал. Любопытно было и то, как дикие твари полей и лесов не выказывали страха перед ней. Порой, возвращаясь туда, где он ее спрятал, отец Жан приостанавливался и недоумевал, с кем это она там разговаривает, а подойдя поближе, слышал топоток улепетывающих лапок или испуганное вспархивание крыльев. У нее были эльфьи повадки, и излечить ее от них не представлялось возможным. Часто этот добрый человек, возвращаясь с очередного позднего визита милосердия с фонарем и крепкой дубинкой в руках, останавливался и прислушивался к блуждающему голосу. Он никогда не оказывался достаточно близко, чтобы расслышать слова, и сам голос был ему незнаком, хотя он понимал, что никто другой это быть не может. Мадам Лявинь лишь пожимала плечами. Что она может сделать? Не ей перечить «чаду», будь даже и какой-то прок от запоров да засовов. Отчаявшись, отец Жан бросил это. И не ему было слишком часто запрещать или читать нотации. Возможно, лукавые нежные повадки свили свою паутину вокруг сердца бездетного бедного господина, заставив его и немного побаиваться. Может, отвлечь ее другим?! Ведь мадам Лявинь никогда не позволяла ей делать ничего, кроме самой легкой работы. Он научит ее читать. Она настолько быстро обучалась, что отцу Жану временами казалось, будто она просто притворяется, что не знала этого раньше. Но он получал свою награду, наблюдая радость, с какой она поглощает излюбленные ею причудливые печатные тома романов и исторических книг, которые он привозил ей из своих редких поездок в отдаленный город.


Ей было около тринадцати лет, когда приехали дамы и господа из Парижа. Это, конечно, были не настоящие дамы и господа. Всего лишь небольшая компания художников в поисках новых сюжетов. Они «сделали» побережье и деревянные домики на узких улочках, и один из них предложил обследовать уединенные, неизведанные земли глубинки. На девочку они наткнулись, когда та сидела на старом сером камне и читала что-то в древней на вид книге, — и она поднялась и сделала им реверанс. Она никогда не испытывала страха. Она сама возбуждала страх. Нередко с легкой грустью смотрела она вслед улепетывающим от нее детям. Но тут, конечно, ничего нельзя было поделать. Она — фея. Она не причинила бы им никакого зла, но невозможно ожидать, чтобы они в это поверили. Перемена была восхитительна: встретить человеческих существ, не визжащих и не бормочущих второпях «отче наш», а отвечающих на улыбку улыбкой. Они спросили, где она живет, и она показала. Они остановились в Аван-а-Кристе; и одна из дам осмелела настолько, что поцеловала ее. Смеясь и болтая, они все вместе спустились с холма. Мадам Лявинь они застали за работой в огородике. Мадам Лявинь сняла с себя всякую ответственность. Решать самой Сюзанне. Дело в том, что им хотелось бы нарисовать, как она сидит на том сером камне, где они ее обнаружили. Конечно, позволить им было лишь любезно; а потому на следующее утро она была там и ждала их. Они дали ей монету в пять франков. У мадам Лявинь возникли сомнения, как с нею поступить, но отец Жан поручился за то, что это — добрые республиканские деньги; и с каждым днем черный чулок мадам Лявинь, который она каждую ночь вывешивала в трубу, стало оттягивать все ниже и ниже.

Кто она такая, обнаружила дама, поцеловавшая ее первой. Они и так все с самого начала чувствовали, что она фея, и что «Сюзанна» не может быть ее истинным именем. Они обнаружили его в «Гептамероне[175] странствующего монаха Боннэ, в коем записаны многочисленные похождения достославного и могущественного Рианса — короля Бретани», на который один из них наткнулся на Кэ-о-Флёр[176] и прихватил с собой. Там подробно рассказывалось о Белых Дамах, и там же была описана она. Ошибки быть не могло: тело — прекрасно, подобно иве, колышимой ветром; белые ступни способны пройти, не обронив росы с травы; глаза — сини и глубоки, будто горные озера; золотые локоны, к которым ревновало солнце.

Все стало совершенно ясно. Она — Мальвина, некогда фаворитка Гарбундии — королевы Белых Дам Бретани. По причинам, дальнейший намек на которые воспрещала учтивость, она сделалась скиталицей и никто не знал, что с нею сталось. А теперь вот волею каприза она явилась в виде маленькой бретонской девочки-крестьянки неподалеку от мест своей былой славы. Они стали пред нею на колени, предлагая свое подданство, а все дамы поцеловали ее. Господа компании думали, что наступит и их черед. Но этого не произошло. И помехой тому послужила не их собственная стеснительность — нужно отдать им здесь должное. Дело было так, словно некую юную королеву, сосланную и безвестную среди чужих людей, неожиданно узнала небольшая группа случайно проезжавших мимо верноподданных. А потому, вместо веселья и смеха, как намечалось, они остались стоять с непокрытыми головами; и никому не хотелось заговаривать первым.

Милостивым жестом она распустила их — или хотя бы попыталась. Но внушила всем свое желание сохранить дело в тайне. И отпущенные таким образом, они вернулись в деревню на удивление трезвой маленькой компанией, испытывая все те чувства, что переживает честной люд, будучи допущен взглянуть одним глазком на высшее общество.

Приехали они и на следующий год — по крайней мере некоторые из них — и привезли платье, более достойное Мальвины. Это было всё, на что только способен оказался Париж в попытке приблизиться к истинному и оригинальному костюму, как он был описан добрым монахом Боннэ — сотканному за одну ночь из лучей луны колдуном-пауком Караем. Мальвина приняла его с милостивой благодарностью и была явно довольна оказаться вновь в одеянии себе под стать и приличествующем ее сану. Платье было спрятано для нечастых случаев в место, о котором знала лишь сама Мальвина. Но по нижайшей просьбе дамы, поцеловавшей ее первой, чьей специальностью были феи, Мальвина дала согласие надеть его, чтобы позировать для портрета. Картину и по сей день еще можно увидеть в «Palais des Beaux Arts»[177] в Нанте («Бретонский» зал). Изображена на ней одинокая маленькая фигурка, стоящая прямо, словно стрела, посреди лишенного деревьев верескового луга. O платье ее говорят, что оно выписано совершенно чудесно. «Мальвина Бретонская» — гласит надпись под картиной, а дата стоит «тысяча девятьсот тринадцатый год».


На следующий год Мальвины там не стало. Мадам Лявинь, сложив вместе узловатые руки, пробормотала свою последнюю «Отче наш». P`ere[178] Жан стал настаивать на монастыре. Но впервые она заупрямилась с ним. Будто какая-то блажь нашла на ребенка. Что-то, явно связанное для нее с бескрайними и безлесыми лугами, поднимавшимися к югу туда, где их венчал древний менгир короля Тарамиса. Мягкий старик, по обыкновению, уступил. Покамест имелись небольшие сбережения мадам Лявинь. Запросы у Сюзанны были немногочисленны. С редкими необходимыми покупками отцу Жану под силу было справиться самому. С приходом зимы он вновь поставит этот вопрос, и тогда уж будет вполне тверд. Теперь же как раз стояли те летние ночи, в какие Сюзанна так любила бродить по округе. Что же до опасности! Не было ни одного парня на десять лье вокруг, который не пробежал бы лишнюю милю, лишь бы не проходить даже среди бела дня мимо той хижины, что стояла там, где вересковые луга ныряют вниз к побережью моря.

Но можно прийти к выводу, что даже фея может почувствовать себя одинокой. Особенно отверженная фея, как бы повисшая между землей и небом, знающая, что смертным девушкам уготованы поцелуи и ласки, тогда как собственные ее товарищи скрываются от нее. Возможно, ей пришла в голову мысль: а вдруг после всех этих лет они уже простили ее? Ведь, согласно преданиям, это было местом их встреч, особенно в пору самых коротких ночей. Теперь-то людскому глазу редко доведется хотя бы мельком увидеть сияние их одежд, но высоко на безлесой вересковой пустоши все еще можно услышать, — стоит лишь набраться храбрости, — ритм их ног, танцующих под музыку Дамы Источника. Если поискать их и тихонечко позвать, не откроются ли они ей, не дадут ли вновь место в своем вихрящемся кругу? Есть мысль, что надежды могло прибавить и платье из лунного света. Признает же философия, что если человек хорошо одет, то это придает ему уверенности в себе.

Если только все они не поисчезали: например, после трех поцелуев в губы со смертным мужчиной не обратились в женщин? Эта возможность, похоже, из тех, к каким Белая Дама должна быть подготовлена. То бишь, если она сама захочет подвергнуться ей. Если же нет, то горе чересчур дерзкому смертному. Но если бы он добился благосклонности в ее глазах! Его смелость доказывалась его ухаживанием. Если же к тому же он пригож собой, добр и силен в поступках, и с влекущими тебя глазами? История свидетельствует о том, что такие мечты посещали даже Белых Дам. И быть может, особенно — в пору самых коротких ночей, когда луна светит в полную мощь. Именно в такую ночь сэр Герилон разбудил поцелуем сестру Мальвины — Сигиль. У истинной Белой Дамы всегда должно хватать смелости взглянуть в глаза своей судьбе.


Такая же участь, похоже, постигла и Мальвину. Одни рассказывали отцу Жану, будто он прибыл в запряженной крылатыми конями колеснице, а гром его прибытия разбудил многих в спящих внизу деревнях. Другие — что он прилетел в образе огромной птицы. Отец Жан и сам слышал непонятные звуки, и неоспоримо было то, что Сюзанна пропала.

Спустя несколько недель отцу Жану довелось услышать иную версию от одного английского офицера инженерных войск, что приехал на велосипеде с ближайшей базы распаленный и с жаждой, точно у ворона. И отец Жан, получив обещание, что сможет увидеть Сюзанну при первой же возможности, поверил ей. Но для большей части его паствы она прозвучала пустой небылицей, рассказанной с целью прикрыть истину.


Так заканчивается мой рассказ, или вернее, рассказ, который я собрал по крупицам из полученных мною сведений противоречивого характера. И к какому бы выводу вы ни пришли — разложили ли всё по полочкам вместе с доктором; или же вместе с профессором Литлчерри (доктором права, членом Королевского общества) полагаете, будто мир еще не полностью исследован и нанесен на карту, — фактом остается то, что Мальвине Бретонской пришел конец. Младшую миссис Рафлтон, прислушивающуюся на суссексских холмах Даунс к глухим, далеким звукам, заставляющим биться ее сердце, и сильно нервничающую при виде мальчишек-телеграфистов, уже настигли некоторые из неудобств, сопутствующих ее новому положению женщины. И все же при взгляде в эти таинственные бездонные глаза создается впечатление, что она ничего не стала бы у себя менять — даже если бы вдруг смогла.


И как все закончилось раньше времени | Избранные произведения в одном томе | Улица вдоль глухой стены







Loading...