home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Цена доброты

— Доброта, — настаивала маленькая миссис Пенникуп, — ничего не стоит.

— Ах, если говорить обобщенно, моя дорогая, она ценится ровно по себестоимости, — ответил мистер Пенникуп, который, будучи аукционистом с двадцатилетним опытом работы, имел массу возможностей проверить отношение публики к сентиментальности.

— Мне все равно, что ты говоришь, Джордж, — упорствовала его жена. — Возможно, он неприятный сварливый старый грубиян, и я не говорю, что он не такой. Все равно этот человек уезжает, и скорее всего мы никогда больше его не увидим.

— Если бы у меня промелькнула мысль, что мы рискуем встретиться с ним еще, — заметил мистер Пенникуп, — я бы повернулся спиной к англиканской церкви и стал методистом.

— Не говори так, Джордж, — с упреком произнесла его жена. — Тебя может слушать Господь.

— Если бы Господу приходилось слушать старого Крэклторпа, он посочувствовал бы мне, — выразил мнение мистер Пенникуп.

— Господь посылает нам испытания для нашего же блага, — объяснила жена. — Они призваны научить нас терпению.

— Ты не ктитор, — возразил ее муж. — Ты можешь избегать общения с ним. Ты слышишь его, только когда он стоит на кафедре, где ему в некоторой степени приходится сдерживаться.

— Ты забываешь о благотворительных распродажах старых вещей, Джордж, — напомнила ему миссис Пенникуп. — Не говоря об украшении церкви.

— Благотворительная распродажа, — подчеркнул мистер Пенникуп, — проходит лишь раз в году, и в это время твой собственный характер, как я заметил…

— Я всегда стараюсь помнить, что я христианка, — перебила маленькая миссис Пенникуп. — Я не притворяюсь святой, но, что бы я ни сказала, всегда сожалею о своих словах потом. Ты знаешь, что это так, Джордж.

— Об этом я и говорю, — объяснил муж. — Викарий, который за три года добился, чтобы каждый его прихожанин возненавидел один только вид церкви… что ж, в этом есть что-то ненормальное.

Миссис Пенникуп, милейшая из маленьких женщин, положила пухлые и все еще красивые ручки на плечи супруга.

— Не думай, дорогой, что я тебе не сочувствовала. Ты нес это бремя достойно. Я иногда удивлялась, как ты умудрялся держать себя в руках после всех его слов.

Мистер Пенникуп невольно избрал такую позицию, наводившую на мысль об ископаемой добродетели, обнаруженной лишь недавно.

— Сам бедный человек, — заметил он с гордым смирением, — может смириться с оскорблениями, которые носят исключительно личный характер. Но даже в таких случаях, — добавил старший ктитор, снизойдя на мгновение до уровня человеческой натуры, — никому не понравится, когда подобные намеки посыплются публично через стол в ризнице, который кое-кто решил обойти с кружкой для подаяния слева с первоочередной целью незаметно миновать собственную семью.

— Дети всегда держали наготове трехпенсовики, — возмущенно объяснила миссис Пенникуп.

— Многое из того, что он говорит, призвано лишь посеять беспокойство, — продолжал ктитор. — Но именно дела, которые он творит, я не выношу.

— Ты имеешь в виду дела, которые он творил, дорогой, — усмехнулась маленькая женщина, сделав акцент на слове «творил». — Все кончено, и мы скоро избавимся от него. Полагаю, дорогой, если бы мы знали правду, то оказалось бы, что дело в его печени. Знаешь, Джордж, я ведь в день его приезда сказала тебе, какой он бледный и до чего у него неприятный рот. Этого людям не скрыть, знаешь ли, дорогой. Стоит взглянуть на них в свете страданий и пожалеть их.

— Я мог бы простить ему этот поступок, если бы он не имел такой вид, как будто получает от этого удовольствие, — произнес старший ктитор. — Но, как ты говоришь, дорогая, он уезжает, и единственное, о чем я молюсь и на что надеюсь, — это никогда больше не видеть ему подобных.

— И ты пойдешь вместе со мной нанести ему визит, Джордж, — настаивала добрая маленькая миссис Пенникуп. — В конце концов, он был нашим викарием три года и, должно быть, все чувствует… Бедняга, как бы то ни было, он уезжает, зная, что все рады пожелать ему доброго пути.

— Что ж, я не буду говорить ничего, чего я на самом деле не чувствую, — заявил мистер Пенникуп.

— Это нормально, дорогой. Главное, чтобы ты не говорил, что на самом деле чувствуешь. И мы оба постараемся сдерживаться. Что бы ни случилось, помни — это происходит в последний раз.

Намерения миссис Пенникуп были добрыми и христианскими. Преподобный Огастес Крэклторп собирался покинуть Уичвуд-он-зе-Хит в следующий понедельник и никогда больше не ступать, как искренне надеялся сам преподобный Огастес Крэклторп и каждый его прихожанин, на близлежащие земли. Пока ни одна из сторон нисколько не старалась скрыть обоюдную радость расставания. Преподобный Огастес Крэклторп, магистр искусств, возможно, и мог бы послужить своей церкви, скажем, в каком-нибудь приходе Ист-Энда с отвратительной репутацией, на какой-нибудь миссионерской станции далеко в глуши средь полчищ язычников. Там его врожденный инстинкт противостояния всему окружающему, его неистребимое пренебрежение к чувствам и взглядам других людей, его вдохновенная вера, что все, кроме него, всегда ошибаются, вкупе с решительностью говорить и действовать без всякого сомнения в своем убеждении, нашли бы себе применение. В живописном маленьком Уичвуд-он-зе-Хит среди Кентских холмов, любимом пристанище удалившихся на покой купцов, старых дев со скромными средствами, вставших на путь истинный представителей богемы, которые начали воспитывать в себе тайное стремление к респектабельности, эти качества способствовали лишь скандалам и разладу.

За последние два года прихожане преподобного Крэклторпа вместе с другими жителями Уичвуд-он-зе-Хит, которым приходилось иметь дело с почтенным джентльменом, пытались донести до него при помощи намеков и прочих инсинуаций, не допускавших двоякого толкования, свое искреннее и растущее с каждым днем недовольство им как священником и как человеком. Ситуация достигла апогея, когда ему официально объявили о решении, в связи с отсутствием других путей выхода, подождать распоряжений его епископа относительно опеки прихожан. Именно это и заставило преподобного Огастеса Крэклторпа понять, что как духовный наставник и утешитель Уичвуд-он-зе-Хит он не состоялся. Преподобный Огастес постарался позаботиться о других душах. В следующее воскресенье утром он собирался провести прощальную службу, и следовало ожидать, что событие будет иметь успех во всех отношениях. Прихожане, не посещавшие церковь Святого апостола Иуды долгие месяцы, твердо решили не отказывать себе в удовольствии ощутить, что слушают преподобного Огастеса Крэклторпа в последний раз. Преподобный Огастес Крэклторп подготовил проповедь, которая благодаря ясной речи и прямоте обещала произвести впечатление. У прихожан церкви Святого апостола Иуды в Уичвуд-он-зе-Хит были свои слабости, как у каждого из нас. Преподобный Огастес льстил себе, будто не пропустил ни одну из них, и в приятном предвкушении ждал, какую сенсацию сотворят его ремарки, начиная с того, что «во-первых», и заканчивая тем, что «в-шестых и в-последних».

Единственным, что омрачало все предприятие, была импульсивная натура маленькой миссис Пенникуп. Преподобный Огастес Крэклторп, которому, когда он сидел в кабинете, сообщили о визите мистера и миссис Пенникуп, вошел в гостиную через четверть часа, холодный и суровый, и без намека на рукопожатие попросил как можно скорее сообщить о цели визита. Заранее подготовленная речь уже вертелась на языке миссис Пенникуп.

Мимоходом, без особого нажима, в ней говорилось об обязанности, возложенной на всех нас, вспоминать при случае: что мы христиане; что нам дана привилегия забывать и прощать; что в общем и целом недостатки есть у обеих сторон; что никогда нельзя расставаться в гневе, — короче говоря, маленькая миссис Пенникуп и Джордж, ее супруг, ожидавший, пока наступит его очередь высказаться, жалеют обо всем, что бы они ни сказали и ни сделали в прошлом, если это задело чувства преподобного Огастеса Крэклторпа, и хотели бы пожать ему руку и пожелать счастья в будущем. Ледяная холодность преподобного Огастеса разбила эту тщательно отрепетированную речь вдребезги. И миссис Пенникуп оставалось лишь удалиться в гнетущей тишине либо ухватиться за посетившее ее вдохновение и сочинить что-то новое. Она выбрала последнее.

Сначала слова выходили с запинкой. Супруг, как настоящий мужчина, покинул ее в самый трудный час и принялся теребить дверную ручку. Суровый взгляд преподобного Крэклторпа, вместо того чтобы охладить пыл миссис Пенникуп, раззадоривал еще больше. Она ринулась в бой. Святой отец должен ее выслушать. Она заставит его понять ее добрые чувства к нему, даже если придется схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. По истечении пяти минут преподобный Огастес Крэклторп, сам того не зная, принял довольный вид. По истечении еще пяти минут миссис Пенникуп остановилась — не потому, что ей не хватало слов, а потому, что не хватало дыхания. Преподобный Огастес Крэклторп ответил голосом, который, к его собственному удивлению, дрожал от волнения. Миссис Пенникуп осложнила его задачу. Он собирался покинуть Уичвуд-он-зе-Хит без сожалений. Теперь он знал, что вопреки всему один представитель паствы понимает его (поскольку миссис Пенникуп доказала ему, что понимает его и сочувствует ему), знал, что по крайней мере одно сердце — сердце миссис Пенникуп — потянулось к нему. Благодатное облегчение, которого он так ждал, вдруг превратилось в бесконечную печаль.

Мистер Пенникуп, вдохновленный красноречием жены, добавил пару нерешительных слов от себя. По словам миссис Пенникуп, он всегда считал преподобного Огастеса Крэклторпа викарием своей мечты, но разногласия все же возникали самым непостижимым образом. Преподобный Огастес Крэклторп, судя по всему, всегда втайне уважал мистера Пенникупа. Если хоть когда-то его высказывания могли создать обратное впечатление, вероятно, причиной тому служила бедность нашего языка, не позволяющая передавать едва уловимую разницу в значениях.

Затем последовало приглашение на чай. Мисс Крэклторп, сестру преподобного Огастеса, леди, поразительно похожую на брата во всех отношениях и отличавшуюся от него только тем, что он был чисто выбрит, а у нее пробивались небольшие усики, попросили накрыть на стол. Визит закончился на том, что миссис Пенникуп вспомнила, что сегодня вечером Вильгельмина должна была принять горячую ванну.

— Я сказала больше, чем собиралась, — призналась миссис Пенникуп супругу по пути домой, — но он меня разозлил.

Слухи о визите Пенникупов разлетелись по всему приходу. Другие леди сочли своим долгом показать миссис Пенникуп, что она не единственная христианка в Уичвуд-он-зе-Хит. Миссис Пенникуп, как опасались многие, возомнит о себе невесть что после этого события. Преподобный Огастес с простительной гордостью повторял кое-что из сказанного миссис Пенникуп. Миссис Пенникуп и не воображала себя единственным человеком в Уичвуд-он-зе-Хит, способной на великодушие, которое ничего не стоит. Другие леди тоже умели сочинять ничего не стоящие цветистые фразы, и даже лучше ее. Супругов, облаченных в праздничную одежду и тщательно отрепетировавших свою партию, приводили и ставили в почти бесконечную процессию безутешных прихожан, которые колотили в дверь дома священника при церкви Святого апостола Иуды. Между утром четверга и ночью субботы преподобный Огастес, к собственному изумлению, пришел к выводу, что пять шестых прихожан любили его с самого начала и до сих пор просто не имели возможности выразить свои истинные чувства.

Наступило богатое событиями воскресенье. Преподобный Огастес Крэклторп был так занят, выслушивая сожаления по поводу своего отъезда, заверения в уважении, которое до сих пор от него скрывалось, объяснения мнимых грубостей, на деле являвшихся признаками исполненного любви расположения, что у него не осталось времени подумать о других делах. До тех пор, пока святой отец не вошел в ризницу без пятнадцати одиннадцать, он и не вспоминал о своей прощальной проповеди. Это не давало ему покоя на протяжении всей службы. Выступить с ней после открытий последних трех дней было просто невозможно. Такую проповедь Моисей мог бы прочесть фараону в воскресенье, предшествовавшее исходу евреев из Египта. Расстраивать ею свою паству из обожателей, убитых горем, оплакивающих его отъезд, было бы бесчеловечно. Преподобный Огастес попытался придумать, какие части проповеди можно выбрать и изменить, но таких не оказалось. С начала и до конца в ней не нашлось ни одной фразы, которой при всем желании можно было придать приятное звучание.

Преподобный Огастес Крэклторп медленно поднялся на кафедру, не представляя, что будет говорить. Солнечные лучи упали на обращенные к нему лица людей, заполнивших всю церковь. Такую счастливую, такую жизнерадостную паству преподобный Огастес Крэклторп ни разу еще не видел в своем приходе. Он почувствовал, что ему не хочется покидать этих людей. Разве можно было сомневаться в том, что они не желали его отъезда? Только если рассматривать их как сборище самых бесстыдных лицемеров, которые когда-либо собирались вместе под одной крышей. Преподобный Огастес Крэклторп отмахнулся от мимолетного подозрения как от порочного, свернул аккуратную рукопись, лежавшую перед ним на кафедре, и убрал ее. Прощальная проповедь больше ему не требовалась. Достигнутые договоренности легко менялись. Преподобный Огастес Крэклторп впервые заговорил с кафедры экспромтом.

Святой отец желал признать, что заблуждался. Наивно полагаясь в своих суждениях на свидетельства пары человек, имена которых упоминать не обязательно (эти члены паствы, как он надеялся, однажды пожалеют о своих опрометчивых поступках — они тоже его братья, и их надо простить), он пришел к выводу, что прихожане церкви Святого апостола Иуды в Уичвуд-он-зе-Хит невзлюбили его как личность. Он желал публично извиниться за свою невольную несправедливость. Теперь он из их собственных уст услышал, что на них возвели напраслину. До сих пор ему казалось, что они жаждали его отъезда, однако теперь стало очевидно: его уход принесет им великую печаль. Теперь, когда святой отец знал об уважении — быть может, следует даже сказать: благоговении, — с которым большинство представителей паствы относилось к нему, хотя узнал это лишь недавно, он понял, что сумеет помочь их душам. Оставить паству столь преданную может только недостойный пастырь. Не прекращавшийся поток сожалений по поводу его отъезда последние четыре дня заставил святого отца остановиться и обдумать происходящее. Он останется с ними, но при одном условии. По морю тел внизу пробежало движение, которое зритель более наблюдательный мог бы сравнить с судорожным цеплянием утопающего за случайно проплывавшую мимо соломинку. Но преподобный Огастес Крэклторп был погружен в мысли о самом себе.

Приход большой, а он не молодел. Пусть эти люди предоставят ему мыслящего и энергичного викария. Кое-кто был у него на примете — близкий родственник, который за небольшое жалованье, скромное настолько, что даже не стоит о нем упоминать, согласится занять эту должность. Кафедра не подходящее место для обсуждения подобных вопросов, но после службы святой отец будет счастлив поговорить в ризнице с теми прихожанами, которые решат остаться.

Во время исполнения гимна большинство присутствующих волновал один вопрос: сколько времени им потребуется, чтобы выбраться из церкви? До сих пор теплилась надежда, что преподобный Огастес Крэклторп, не обретя викария, сочтет подобающим своему достоинству покинуть приход, щедрый на сантименты, но удивительно скупой, когда дело доходило до денег в карманах.

Однако для прихожан церкви Святого апостола Иуды то воскресенье стало поистине несчастливым днем. Прежде чем можно было подумать об уходе, преподобный Огастес воздел руку и попросил возможности ознакомить их с коротенькой запиской, которую ему только что передали. Он не сомневался: от этого их сердца наполнятся радостью и благодарностью. Среди них нашелся человек, являвший собой образец христианской благожелательности, который оказал большую честь церкви.

Тут вышедший на пенсию оптовый продавец одежды из лондонского Ист-Энда — низенький тучный джентльмен, который недавно купил здесь особняк — заметно покраснел.

Джентльмен, до сих пор никому не известный, ознаменовал свое прибытие проявлением неслыханной щедрости, которое должно было стать блестящим примером для подражания всем богатеям. Мистер Горацио Коппер — священник, очевидно, с трудом мог разобрать имя.

— Купер-Смит, сэр, через дефис, — раздался тихий шепот — это был голос торговца с багровым лицом.

Мистер Горацио Купер-Смит, прибегнув — в этом преподобный Огастес не сомневался — к не самому недостойному способу как можно скорее заслужить любовь остальных жителей городка, изъявил желание оплатить расходы на викария исключительно из собственных средств. При таких обстоятельствах больше можно было не говорить о расставании преподобного Огастеса Крэклторпа со своими прихожанами. Преподобный Огастес Крэклторп смел надеяться, что останется пастором церкви Святого апостола Иуды и проживет здесь до самой смерти.

Более мрачная и серьезная толпа прихожан, чем толпа, покидавшая церковь Святого апостола Иуды в Уичвуд-он-зе-Хит в то воскресное утро, наверное, никогда не проходила через двери Божьей обители.

— Теперь у него еще больше времени, — произнес мистер Байлс, удалившийся на покой оптовый торговец скобяными товарами и младший ктитор, обращаясь к миссис Байлс, когда они заворачивали за угол Акация-авеню. — У него будет больше времени на то, чтобы стать настоящим бичом и камнем преткновения.

— А если этот его «близкий родственник» хоть чем-то похож на него…

— В этом можно не сомневаться, иначе он никогда не подумал бы о нем, — выразил мнение мистер Байлс.

— При встрече с миссис Пенникуп, — заявила миссис Байлс, — я выскажу все, что о ней думаю.

Только какой от этого будет прок?


Миссис Корнер, не ценившая своего счастья | Избранные произведения в одном томе | Любовь Ульриха Небендаля







Loading...