home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Женщина с Саэтера

Выслеживание северного оленя — крайне волнующее занятие, как можно предположить, слушая рассказы бывалых охотников на веранде какого-нибудь норвежского отеля. Следуя указаниям своего проводника, юноши с мечтательными и грустными глазами обитателя долин, вы покидаете фермерскую усадьбу ранним утром, чтобы уже в сумерки прибыть в заброшенную бревенчатую хижину, которой и предстоит стать вашим унылым жильем на время пребывания в горах.

На рассвете вы поднимаетесь и, позавтракав вяленой рыбой и кофе, вскидываете на плечо «ремингтон» и выходите в холодный туман. Проводник закрывает дверь за вашей спиной, ключ со скрипом поворачивается в ржавом замке.

Час за часом вы топаете по сонной, каменистой земле или петляете между соснами, разговаривая шепотом, чтобы ваш голос не долетел до чутких ушей вашей будущей добычи, которая всегда держит нос по ветру. Здесь и там в низинах вы видите широкие снежные поля, по которым идти нужно с предельной осторожностью, прислушиваясь к шуму потока, бурлящего где-то под вашими ногами, и гадать, выдержит ли ледовый мостик над ним вес вашего тела. Время от времени, когда цепочкой по одному вы продвигаетесь по какому-то скалистому гребню, вам удается разглядеть зеленый мир, находящийся в трех тысячах футах ниже, но долго смотреть на него вы не можете, потому что ваше внимание приковано к следам вашего проводника, потому что шаг вправо или влево может привести к тому, что вы вернетесь в долину, точнее — вас там найдут.

Все, что вы делаете, очень полезно для здоровья по части физических упражнений и бодрит. Но северного оленя вы не видите, и если только, сокрушив предубеждения вашей совести британца, не выстрелите по вдруг попавшейся на глаза лисе, то карабин могли бы оставить и в хижине — принес бы не меньше пользы. При этом ваш проводник продолжает пребывать в прекрасном расположении духа и на ломаном английском, помогая жестами, рассказывает об ужасной бойне, учиненной другими охотниками, которых он вывел на оленей, и об огромных стадах, обычно пасущихся в этих местах. А когда вы уже теряете надежду встретиться с оленями, он начинает что-то бормотать о медведях.

В какой-то момент вы действительно наткнетесь на след и долгие часы будете идти по нему, пока он не приведет к отвесной пропасти. Как это объяснить — самоубийством или склонностью местных животных подшучивать над охотниками, — решать вам. Но в этом месте, с учетом многих миль, отделяющих вас от заброшенной хижины, где предстоит ночевать, преследование вы прекращаете.

Я рассказываю исключительно о личных впечатлениях.

Весь день мы шагали под безжалостным дождем, остановившись лишь на час в полдень, чтобы поесть вяленого мяса и выкурить трубку под защитой нависающего над нами утеса. Вскоре после этого Майкл из своей двустволки подстрелил белую куропатку (птицу, которой было лень уступить вам дорогу). Первая добыча нас подбодрила, а вскоре настроение еще поднялось, потому что мы нашли очень свежие оленьи следы. По ним мы и пошли, забыв в охотничьем азарте об увеличивающемся расстоянии до охотничьей избушки, близком вечере и сгущающемся тумане. След уводил нас все выше и выше, все дальше и дальше в горы, пока резко не оборвался на берегу быстрой горной речушки. Пока мы стояли, переглядываясь, пошел снег.

Если бы в ближайшие полчаса нам не удалось найти пастушью хижину, то ночь мы бы провели под открытым небом. Мы с Майклом повернулись к проводнику, и хотя он с присущей норвежцам стойкостью был полон оптимизма, мы смогли разглядеть в сгущающихся сумерках, что он, как и мы, не знает, куда идти. Не теряя времени на слова, мы начали спуск, прекрасно понимая, что любое человеческое поселение расположено гораздо ниже.

Спускались, не обращая внимания на порванную одежду и поцарапанные руки, а темнота все плотнее окутывала нас. И внезапно стало черно — черно как в шахте. Мы уже не видели друг друга. Еще один шаг мог означать гибель. Мы вытянули руки и нащупали друг друга. Почему говорили шепотом, я не знаю — наверное, боялись собственных голосов. Решили, что предпринять ничего не можем, кроме как оставаться здесь до утра, держась за короткую траву, поэтому легли бок о бок и пролежали то ли пять минут, то ли час. Потом, пытаясь повернуться, я не сумел вновь ухватиться за траву и покатился. Пытался, конечно, задержать или остановить падение, цепляясь за землю, но склон был слишком крутым. Сколько я падал, сказать не могу, но в конце концов что-то остановило меня. Я осторожно поддал ногой препятствие, затем, изогнувшись, коснулся его рукой. Препятствие крепко вбили в землю. Я повел рукой направо, потом налево и закричал от радости, потому что оказался у изгороди.

Поднявшись и передвигаясь на ощупь, я нашел в ней проход и побрел, вытянув перед собой руки, пока не наткнулся на бревенчатую стену. Двинулся дальше, пока не нащупал дверь. Постучал. Не получив ответа, постучал громче, потом толкнул, и тяжелая деревянная дверь со стоном распахнулась. Но внутри было еще темнее, чем снаружи. Остальным удалось ползком спуститься вниз и присоединиться ко мне. Майкл зажег восковую спичку и поднял над головой. Медленно из темноты выступила комната и окружила нас.

Потом произошло нечто удивительное. Оглядевшись, наш проводник громко вскрикнул и бросился прочь. Мы последовали за ним к двери, позвали, но из темноты до нас долетели только его выкрики: «Saetervroven! Saetervroven!» («Женщина с саэтера!»)

— Полагаю, какое-то глупое суеверие, связанное с этим местом, — пожал плечами Майкл. — В этой глуши люди согласны и на компанию призраков. Давай разожжем огонь. Возможно, увидев в окнах свет, он решит, что еда и крыша над головой все-таки лучше.

На маленьком дворе мы насобирали хвороста, чтобы разжечь огонь в открытой плите в углу комнаты. К счастью, в рюкзаках у нас оставалось вяленое мясо и хлеб. Этим мы и поужинали, добавив жареную куропатку и содержимое наших фляжек. Насытившись, провели беглый осмотр странного орлиного гнезда, куда попали.

Это оказалась старая бревенчатая пастушья хижина. Некоторые из этих хижин, затерянных высоко в горах, такие же древние, как каменные руины в других странах. На почерневших балках мы увидели вырезанных ножом странных животных и демонов, а на двери обнаружили надпись руническими буквами: «Хунд построил меня в дни Хорфагера[117]». Дом состоял из двух больших частей. Несомненно, первоначально эти две хижины стояли раздельно, но потом их соединили длинной низкой галереей. Большая часть мебели древностью не уступала стенам, но кое-что добавили гораздо позже. Теперь, разумеется, все медленно, но верно догнивало.

Создавалось ощущение, что последние обитатели этого жилища покидали его в страшной спешке. Кухонная утварь осталась там, где ее бросили, заржавевшая и грязная. Открытая книга, влажная и заплесневелая, лежала на столе переплетом кверху, другие валялись в обеих комнатах. Хватало и листов бумаги, исписанных выцветшими чернилами. Занавески на окнах порваны в клочья, на гвозде за дверью висело женское платье, каких давно уже не носили. В дубовом сундуке мы нашли перевязанную пачку пожелтевших писем с разными датами, охватывающими период в четыре месяца. Там же лежал большой конверт, в котором их, вероятно, намеревались отправить по лондонскому адресу, давно уже не существующему.

Неуемное любопытство легко одержало верх над слабыми угрызениями совести, и мы прочли письма при слабом свете горящего хвороста, а когда дочитали последнее, откуда-то снаружи донесся протяжный крик, и всю ночь он то слышался, то замолкал. Одному Богу известно, был ли он рожден нашим воображением.

Вот они, эти письма, чуть подправленные и сокращенные…

Отрывок из первого письма:

«Не могу передать словами, мой дорогой Джойс, как же мне здесь покойно после всей этой городской суеты. Я практически поправился, и с каждым днем сил у меня прибавляется. И, радость из радостей, мой рассудок вернулся ко мне, более бодрый и энергичный, чем прежде. В тишине и уединении мысли мои поплыли свободно, и трудности, которые мешали мне продвигаться вперед в моей работе, исчезли как по мановению волшебной палочки. Мы расположились на крошечном плато на полпути к вершине горы. С одной стороны грозно вздымаются утесы, пронзая небо, с другой, в двух тысячах футах под нами, бурный поток изливается в черный фьорд. Дом состоит из двух комнат, точнее — это две хижины, соединенные коридором. В той, что побольше, мы живем, во второй спим. Слуг у нас нет, так что все приходится делать самим. Боюсь, иногда Мюриэль тоскует. Ближайшее человеческое поселение в восьми милях, по другую сторону горы, и к нам никто не приходит. Я, однако, провожу с ней как можно больше времени днем и нагоняю, работая ночью, когда она уже спит. Когда я спрашиваю, как ей здесь, она только смеется, говорит, рада, что я принадлежу только ей. (Здесь ты цинично улыбнешься, я знаю, и скажешь: «Гм, посмотрим, как она запоет, когда они проживут шесть лет, а не шесть месяцев».) В любом случае теперь я работаю и закончу первый том к весне, а потом, мой дорогой друг, ты должен постараться приехать сюда, и мы будем гулять и говорить среди «грозовых чертогов богов». Я почувствовал себя другим человеком, после того как приехал сюда. Если прежде «мозги сохли», как мы говорили, то теперь мысли так и роятся. Этой работой я сделаю себе имя».

Часть третьего письма (во втором речь шла только о книге — похоже, историческом романе, над которым работал автор письма):

«Мой дорогой Джойс! Я написал тебе два письма, это будет третьим… но не смог их отправить. Каждый день ждал, что из деревни кто-нибудь да придет, потому что норвежцы очень тепло относятся к иностранцам, не говоря уже о том, что нам можно что-то и продать. Однако прошло полмесяца, пора было подумать о пропитании, поэтому вчера я поднялся до рассвета и отправился в долину. И теперь мне есть что рассказать. Близ деревни я повстречал крестьянку. К моему изумлению, вместо того чтобы ответить на мое приветствие, она лишь посмотрела на меня как на какого-то дикого зверя, а потом отшатнулась, насколько позволяла ширина дороги. В деревне меня ждал такой же прием. Дети убегали, взрослые сторонились. Наконец седой старик, похоже, пожалел меня, и от него я услышал объяснение столь необычного поведения крестьян. С домом, в котором мы теперь живем, связано странное суеверие. Наши вещи принесли туда двое мужчин из Тронхейма, но местные боятся подходить к этому дому и предпочитают держаться подальше от любого, кто как-то с ним связан.

Легенда гласит, что дом это построил некий Хунд, «создатель рун» (несомненно, один из тех, кто писал саги), и поселился там с молодой женой. И все для него шло хорошо, пока, к несчастью для Хунда, в него не влюбилась девушка с соседнего саэтера.

Ты уж прости, если я говорю тебе то, что ты и сам знаешь, но саэтерами называют высокогорные пастбища, куда летом отгоняют скот, и в пастухи обычно определяют девушек. Там они и живут три месяца, отрезанные от всего мира. С течением времени в этих краях ничего не меняется. Две или три такие хижины действительно находятся сравнительно близко от нашего дома, только выше по склону. Так что в те давние времена дочери тогдашних фермеров могли видеть оттуда Хунда, «создателя рун».

Каждую ночь эта женщина спускалась вниз по опасным горным тропам и легонько стучала в дверь Хунда. Хунд построил две хижины, одну рядом с другой, связанные, как я тебе уже писал, между собой крытым коридором. В маленькой они жили, во второй он вырезал руны и писал. Пока молодая жена спала, «создатель рун» и женщина с саэтера тихонько шептались друг с другом.

Как-то ночью молодая жена все узнала, но не сказала ни слова. Тогда, как и теперь, глубокое ущелье перед ровным участком, где стоял дом, пересекал легкий дощатый мостик, по которому ночью всякий раз проходила женщина, спускающаяся с саэтера. И как-то днем, когда Хунд отправился ловить рыбу в фьорде, жена взяла топор и подрубила мост. С первого взгляда он по-прежнему казался крепким и прочным, но ночью, когда Хунд сидел, дожидаясь женщину, до его ушей долетел отчаянный крик, сопровождаемый треском дерева, а потом тишину нарушал только рев протекающей внизу реки.

Но женщина не умерла неотомщенной, потому что той же зимой какой-то человек, углубившись в фьорд, заметил что-то странное, вмерзшее в лед. Приблизившись, он понял, что это два трупа, мужчины и женщины, вцепившихся в горло друг другу. Тела принадлежали Хунду и его молодой жене.

С тех пор, как говорят, призрак женщины с саэтера следит за домом Хунда, и если видит свет в окнах, стучится в дверь, но никому не удается не впустить ее в дом. Многие в разные времена пытались там поселиться, и потом о них рассказывали такие странные истории. «Люди не живут в доме Хунда, — заключил старик. — Они там умирают».

Я убедил нескольких самых смелых жителей деревни отнести продукты и самое необходимое на плато, которое начиналось примерно в миле от нашего дома. Подойти ближе они ни за что не соглашались. Для меня это непостижимо, видеть мужчин и женщин, вполне образованных и интеллигентных, во всяком случае, многих из них, рабами предрассудков, над которыми будут смеяться даже дети. Но к суевериям никакая логика не применима».


Отрывок из того же письма, но написанный днем или двумя позже:

«Дома я бы тут же забыл эту историю, но эти горные просторы очень даже подходят для того, чтобы стать последним оплотом сверхъестественного. Та женщина уже начала преследовать меня. Глубокой ночью, вместо того чтобы работать, я прислушивался к стуку в дверь. И вчера произошел случай, который заставил меня испугаться за собственный здравый смысл. Отправившись в одиночку на долгую прогулку, я добрался до дома, когда сумерки уже совсем сгустились. Внезапно я увидел женщину, которая стояла на холме по другую сторону ущелья. Она накинула на голову капюшон плаща, закрывающий лицо. Я снял кепку и громко пожелал ей доброй ночи, но она не ответила и не шевельнулась. Потом — Бог знает почему в голове у меня в тот момент роилось столько мыслей — я почувствовал, как меня обдало холодом, во рту пересохло, язык буквально прилип к нёбу. Я застыл как памятник, глядя на эту женщину через глубокое ущелье, которое разделяло нас. Она исчезла, растворившись в ночи, а я продолжил свой путь. Не знал даже, что сказать Мюриэль, и ничего не сказал. Внутренний голос подсказывал, что лучше промолчать». Из письма, датированного несколькими днями позже:

«Она пришла. Я знал, что она придет, с того самого вечера, как увидел ее на горе, и прошлой ночью она пришла, и мы сидели и смотрели друг другу в глаза. Ты, разумеется, скажешь, что я свихнулся, не оправился от болезни, слишком много работал, что услышал глупую сказочку и это все плод воспаленной фантазии, — но она тем не менее пришла. Существо из плоти и крови? Эфемерное существо, созданное моим воображением? Какая разница! Для меня эта женщина была реальной.

Она пришла прошлой ночью, когда я сидел один, работал. Каждую ночь я ждал ее прихода, прислушивался, жаждал, теперь я это знаю. Я услышал ее легкие шаги по мосту, тихий стук в дверь. Она постучала трижды — тук, тук, тук. Внутри у меня все похолодело, кровь застучала в висках. Я ждал, вцепившись в спинку стула, и стук повторился — тук, тук, тук. Я поднялся и задвинул засов на двери, которая вела в крытый коридор и другую комнату. Потом открыл тяжелую входную дверь, ворвался ветер, разметав на столе мои бумаги, и женщина вошла, а я закрыл за ней дверь. Она скинула капюшон с головы, развязала шейный платок и положила на стол. Потом села перед огнем, и я заметил, что ее босые ноги влажны от ночной росы.

Я подошел и стал смотреть на нее, а она улыбнулась — странно, озорно, но я мог положить душу к ее ногам. Она молчала и не двигалась, мне тоже не хотелось говорить. Теперь понятно, почему те, кто поднялся на вершину, говорят: «Давай разобьем здесь палатку. Нам тут хорошо».

Сколько прошло времени, не знаю, но в какой-то момент женщина подняла руку, прислушиваясь, и из другой комнаты донесся какой-то шум. Она быстро накинула капюшон на голову и исчезла, неслышно затворив за собой дверь. Я сдвинул засов на внутренней двери, подождал — все было тихо, — сел и, должно быть, скоро заснул на стуле.

Проснувшись, я мгновенно вспомнил о шейном платке, который могла оставить женщина, и уже начал подниматься со стула, чтобы спрятать его, но жена сидела за накрытым к завтраку столом, подперев подбородок руками, и смотрела на меня с каким-то новым выражением в глазах.

Она поцеловала меня холодными губами, а я пытался убедить себя, что мне все это приснилось. Но днем, проходя мимо открытой двери — жена стояла спиной ко мне, не замечая, — я увидел, как она достала шейный платок из ящика и стала разглядывать его.

Я говорил себе, что это шейный платок жены, что вся эта история — плод моего воображения, а если нет, то моя странная гостья была не призраком, а женщиной. Но с другой стороны, если человек может отличить другого человека от призрака, тогда прошлой ночью рядом со мной не сидело существо из плоти и крови. Да и откуда здесь взяться женщине? Ближайшее высокогорное пастбище в трех часах ходьбы для крепкого мужчины, а тропы опасны даже днем. Какая женщина могла пройти по ним ночью? Какая женщина могла выстудить воздух вокруг себя до такой степени, что кровь стыла в моих жилах? И однако если она придет вновь, я заговорю с ней и протяну руку, чтобы понять, живая она, или это только воздух».


Пятое письмо:

«Мой дорогой Джойс! Сомневаюсь, увидят ли твои глаза эти письма. Отсюда мне никогда их тебе не отослать. И тебе покажется, что писал их безумец. Если я когда-нибудь вернусь в Англию, то, возможно, покажу их и буду вместе с тобой смеяться над ними. В настоящее время я пишу их для того, чтобы потом спрятать, — слова, изложенные на бумаге, спасают меня, отпадает необходимость выкрикивать их.

Теперь она приходит каждую ночь, садится на свое место у огня и смотрит на меня этими глазами, и адское пламя ее взгляда сжигает мне разум. Иногда она улыбается, и тогда моя душа покидает меня и принадлежит ей. Я даже не пытаюсь работать. Сижу и прислушиваюсь, жду ее шагов по скрипучему мостику, шороха травы у двери, легкого стука в дверь. Мы еще не обменялись ни словом. Каждый день я твержу себе: «Когда она придет вечером, я заговорю. Протяну руку и прикоснусь к ней». Однако когда она приходит, все силы покидают меня.

Прошлой ночью, когда я стоял, глядя на нее, и моя душа наполнялась ее удивительной красотой, как озеро лунным светом, губы ее раздвинулись, и она поднялась со стула. Повернувшись, я подумал, что увидел бледное лицо, прижавшееся к оконному стеклу, но оно тут же исчезло. Она завернулась в плащ и ушла. Я отодвинул засов, который задвигал всегда, прошел в другую комнату и, взяв фонарь, осветил кровать. Мюриэль лежала с закрытыми глазами, как во сне».


Отрывок из следующего письма:

«Я теперь боюсь не ночи, а дня. Я ненавижу эту женщину, с которой живу, которую называю женой. Я боюсь ее холодных губ, боюсь проклятия ее каменных глаз. Она увидела, она узнала, я это чувствую. Знаю. И однако она обвивает руками мою шею, и называет меня любимым, и приглаживает мои волосы лживыми, мягкими руками. Мы говорим друг другу глупые словечки любви, но я знаю, что ее жестокие глаза повсюду преследуют меня. Она готовит свою месть, и я ненавижу ее, ненавижу, ненавижу!»

Часть седьмого письма:

«Утром я пошел вниз, к фьорду. Сказал жене, что не вернусь до вечера. Она стояла у двери, глядя мне вслед, пока мы не превратились в точки друг для друга, а потом я скрылся за горным уступом. К фьорду спускаться не стал, отошел чуть дальше по склону и начал подниматься уже не по тропе. Поднимался медленно, тяжело. Иной раз приходилось делать большой крюк, чтобы обойти ущелье. Дважды я добирался до гребня, а потом приходилось спускаться обратно, потому что за гребнем меня ждала пропасть. Но в конце концов гребень я перевалил и тайком начал спуск. Нашел место, откуда видел свой дом как на ладони, и затаился. Она — моя жена — стояла у хлипкого мостика. В руке держала короткий топорик, каким пользуются мясники. Прислонившись плечами к сосне, второй рукой она потирала поясницу, словно снимая боль после долгой работы в согнутом положении. Даже с такого расстояния я видел жестокую улыбку на ее губах.

Я вновь поднялся на гребень, спустился с другой его стороны, дождался вечера, а потом поднялся по тропе. Когда приблизился к дому, она, увидев меня, помахала мне носовым платком, а я в ответ помахал своим и прокричал проклятия, которые ветер унес к горной речке. Она встретила меня поцелуем, а я ничем не намекнул, что все знаю. Решил: пусть будет как будет. Потому что тогда мне станет понятно, кто приходит ко мне. Если это призрак, мостик под ним не шелохнется, если женщина…

Но я отогнал эту мысль. Если она настоящая, то почему лишь сидела и смотрела, почему не разговаривала со мной? Почему мой язык отказывался задавать ей вопросы? Почему в ее присутствии силы полностью покидали меня и происходящее казалось сном? Но если это призрак, почему я слышал шаги? И почему капли ночного дождя блестели на ее волосах?

Я стал терпеливо ждать. Давно наступила ночь, я пребывал в одиночестве, прислушивался. Если это призрак, она придет ко мне, если женщина, я услышу ее крик даже сквозь шум дождя. А вдруг это демон разыгрывает меня?

Раздался крик; громкий и пронзительный, он перекрыл и шум дождя, и треск ломающегося дерева. Доски настила и камни посыпались вниз. Я слышу его, как слышал тогда. Он поднимался вверх из глубин ущелья. И сейчас, когда я пишу, наполняет комнату.

Я на животе полз по оставшейся части моста, пока не нащупал расщепленный, в занозах, край доски, и посмотрел вниз. Но пропасть до краев заполняла темнота. Я закричал, но ветер отнес мой голос, презрительно смеясь. Сейчас я сижу и чувствую, как безумие все ближе подступает ко мне. Я говорю себе, что все это плод моего горячечного бреда. Мост прогнил. Ветер и дождь разбушевались. Крик этот один из многих голосов гор. Но я слушаю, и он поднимается, ясный и пронзительный, перекрывая стон сосен и плеск воды. Он бьется в моей голове, и я знаю, что больше она не придет».


Отрывок из последнего письма:

«Я напишу на конверте твой адрес и оставлю его среди других писем. Тогда, если вернуться мне не удастся, останется шанс, что конверт найдут, переправят тебе и ты все узнаешь.

Мои книги и рукопись остаются нетронутыми. По вечерам мы сидим вместе — эта женщина, которую я называю женой, и я. Она держит в руках вязанье, но не вяжет, я — книгу, раскрытую всегда на одной и той же странице. Украдкой мы наблюдаем друг за другом, кружа по безмолвному дому. Порой, резко оглянувшись, я замечаю на ее губах торжествующую улыбку, которая, естественно, тут же исчезает.

Мы разговариваем как чужие о том о сем, скрывая собственные мысли. Мы находим себе все новые и новые дела, позволяющие держаться порознь.

Поздним вечером, сидя среди теней при тусклом свете очага, я иногда думаю, что слышу стук в дверь. Подхожу, мягко отворяю ее и выглядываю. Но за дверью только ночь. Тогда я затворяю дверь, закрываю на задвижку, и она — живая женщина — спрашивает меня тихим голосом, что я там услышал, и склоняется над вязаньем, пряча улыбку. Я что-то отвечаю, подхожу к ней, обнимаю, чувствую ее мягкость и податливость, и задаюсь вопросом, скоро ли услышу треск костей, если изо всех сил сожму ее обеими руками.

Ибо здесь, среди дикой природы, я тоже становлюсь дикарем. Древние первобытные страсти — любовь и ненависть — кипят во мне, яростные, жестокие и сильные. Нынешним людям их не понять. Придет день, и я сомкну пальцы на ее полной шее, и ее глаза медленно поползут ко мне, рот откроется, и красный язык вывалится наружу; и мы будем двигаться шаг за шагом, я буду толкать ее перед собой, глядя ей в лицо, и тогда придет моя очередь улыбаться. Мы минуем дверь, пройдем по тропинке между кустами жимолости, и настанет миг, когда ее пятки повиснут над краем пропасти и держаться за жизнь она будет только пальцами ног. Тогда я наклонюсь к ней, буду наклоняться, пока наши губы не сольются в поцелуе, а потом мы полетим вниз, вниз, вниз, пугая морских птиц, мимо мха, мимо сосен, вниз, вниз, вниз, полетим вместе, пока не найдем ту, которая покоится сейчас под водами фьорда».


Этими словами заканчивалось последнее письмо без подписи. С первым светом зари мы покинули этот дом и после долгих блужданий нашли спуск в долину. О нашем проводнике мы больше ничего не слышали. По-прежнему ли он в горах или, оступившись, сорвался в пропасть, нам неведомо.


Глава 2 | Избранные произведения в одном томе | Язык мюзик-холла







Loading...