home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 1

Если на поезде подземки вы поедете на «Уайтчепел-роуд» («Восточная станция»), а оттуда на желтом трамвае (там конечная остановка) по Коммершал-роуд, мимо памятника Георгу, перед которым стоит — или стоял раньше — высокий флагшток, а рядом с ним сидит — или сидела раньше — пожилая дама, продающая свиные ножки по полтора пенса за штуку, пока не доберетесь до арки железнодорожного моста, пересекающего дорогу, то там вам надо выйти и повернуть направо, на узкую шумную улочку, которая ведет к реке, потом снова повернуть направо, на еще более узкую улочку. Вы ее узнаете по пабу на одном углу и магазину одежды для моряков — на другом (перед ним ветер треплет бушлат и штаны огромного размера, отчего они напоминают привидение). Эта улочка приведет вас к старому церковному кладбищу, окруженному со всех сторон унылыми перенаселенными домами. Очень они печальны, эти маленькие ветхие дома, несмотря на то что за их порогом жизнь бьет ключом. Они и древняя церковь, окруженная ими, похоже, устали от этой бесконечной суеты. Возможно, после долгих лет, в течение которых они слушали молчание мертвых, громкие голоса живых кажутся для их ушей глупыми и бессмысленными.

Заглянув через ограду со стороны, обращенной к реке, вы сможете увидеть в тени потемневшего от сажи крыльца потемневшей от сажи церкви, да если выглянет солнце, что случается редко в этом туманном регионе, и его лучи будут достаточно сильными, чтобы крыльцо отбрасывало тень, необычайно высокий и узкий надгробный камень, когда-то белый и прямой, а теперь грязно-серый и покосившийся от времени. На этом камне высечен барельеф, в чем вы сможете убедиться сами, если войдете в ворота с другой стороны церкви. На нем изображена — видно плохо: время и грязь сделали свое дело — фигура, лежащая на земле, и склоненная над ней другая фигура, а также третья, чуть в стороне. Последняя практически неразличима. Это может быть что угодно, от ангела до столба.

Под барельефом высечены слова, уже наполовину стершиеся, которые вынесены в название этого рассказа. Если вы придете сюда воскресным утром, под звон треснутого колокола, который собирает на службу редких стариков, приходящих под эти древние, в потеках, стены, и разговоритесь с кем-то из них, одетых в длинные сюртуки с медными пуговицами и сидящих на низком камне у поломанной решетки, то, возможно, услышите от них историю, которую они рассказали мне очень давно, не хочется и вспоминать, как давно. Если вы сочтете поездку туда слишком хлопотной или старики, которые могли бы рассказать вам эту историю, устали от разговоров, а вы все-таки хотите ее услышать, я готов записать ее для вас.

Но я не могу представить эту историю в том виде, в каком ее рассказывали мне, потому что для меня это всего лишь легенда, которую я услышал и запомнил, думая, что расскажу ее вновь с выгодой для себя, тогда как для них история эта — реальность, вплетенная в материю их жизни. Когда они говорили, лица, которых я не видел, проходили мимо, поворачивались и смотрели на них, голоса, которых я не слышал, обращались к ним сквозь уличный шум, а потому тонкие, срывающиеся голоса стариков вибрировали от глубинной музыки жизни и смерти. Моя история может не отличаться от их рассказа, но мне не передать эмоций тех, кто видел все наяву.

Джон Ингерфилд, нефте— и жиропереработчик, с Лавандовой пристани, Лаймхаус, принадлежал к тем людям, которых отличает крепкая голова и крепкие кулаки. Первый представитель этого рода, которого взор истории, проникая сквозь сгущающийся туман минувших столетий, способен различить более или менее отчетливо, — длинноволосый, с загоревшим в морских походах лицом мужчина, которого люди зовут по-разному — Инге или Унгер. Чтобы добраться сюда, ему пришлось пересечь бурное Северное море. История повествует о том, как вместе с небольшим отрядом свирепых воинов высадился он на пустынном песчаном берегу Нортумбрии; вот он стоит, вглядываясь в глубь страны, и все достояние у него за спиной. Это всего лишь двуручный боевой топор стоимостью что-нибудь около сорока стик в деньгах того времени. Однако бережливый человек, наделенный деловыми способностями, даже из малого капитала сумеет извлечь большую прибыль. За срок, который людям, привыкшим к нашим медленным современным темпам, покажется непостижимо коротким, боевой топор Инге превратился в обширные земельные угодья и тучные стада, продолжавшие затем умножаться с быстротой, какая и не снилась нынешним скотоводам. Потомки Инге, по-видимому, унаследовали таланты своего предка, ибо дела их процветают, а состояние растет. Этот род сплошь состоит из людей, делающих деньги. Во все времена, из всего на свете, всеми средствами они делают деньги. Сражаются ради денег, женятся ради денег, живут ради денег и готовы умереть ради денег.

В те времена, когда самым ходовым и ценным товаром на рынках Европы считались сильная рука и трезвый ум, все Ингерфилды (ибо имя Инге, давно укоренившееся на йоркширской почве, измененное и искаженное, стало звучать именно так) становились наемниками и предлагали свою сильную руку и трезвый ум тому, кто больше платил. Они знали себе цену и зорко следили за тем, чтобы не продешевить, но, заключив сделку, храбро сражались, потому что их отличала честность и верность своим убеждениям, пусть убеждениям этим и не хватало возвышенности; пожалуй, были они очень даже приземленные.

Потом пришли дни, когда выяснилось, что за океаном несметные сокровища ожидают храбрецов, которые сумеют покорить морские просторы, и спящий дух старого пирата-викинга пробудился в их крови, а в ушах зазвучала дикая морская песня, которой они никогда не слышали. И они построили корабли, и поплыли к берегам Испанского Мейна, и, как с ними всегда и случалось, завладели огромными богатствами.

Позже, когда цивилизация начала устанавливать и вводить более суровые правила в игре жизни и мирные пути обещали стать прибыльнее насильственных, Ингерфилды стали солидными и добропорядочными торговцами и купцами, ибо их честолюбивые помыслы не изменялись из поколения в поколение, а различные профессии служили лишь средством для достижения одной цели.

Что ж, люди эти суровы и жестоки, но справедливы, в том смысле, как они сами понимали справедливость. Они пользуются славой хороших мужей, отцов и хозяев, но при этом невольно думаешь, что к ним питают скорее уважение, чем любовь.

Эти люди взыскивали долги до последнего фартинга, но понятия обязанностей, долга и ответственности не воспринимались ими как пустые слова; мало того, им случалось даже проявлять героизм, а это уже долг великих людей. История может поведать нам, как некоего капитана Ингерфилда, возвращающегося с несметными сокровищами из Вест-Индии — какими путями они ему достались, пожалуй, лучше умолчать, — настиг в открытом море королевский фрегат. Капитан королевского фрегата вежливо обращается к капитану Ингерфилду с просьбой не счесть за труд и немедленно выдать одного человека из команды, который так или иначе обидел друзей короля, с тем чтобы его (упомянутого обидчика) незамедлительно вздернули на рее.

Капитан Ингерфилд столь же вежливо отвечает капитану королевского фрегата, что он (капитан Ингерфилд) с величайшим удовольствием повесит любого из своей команды, если тот такого заслуживает, но за него это не сделает ни король Англии, ни кто бы то ни было другой на всем Божьем океане. Капитан королевского фрегата заявляет на это, что он, к своему величайшему сожалению, вынужден будет отправить капитана Ингерфилда вместе с его кораблем на дно Атлантики, если обидчика незамедлительно не выдадут. Капитан Ингерфилд отвечает: «Именно это вам и придется сделать, прежде чем я выдам одного из моих людей» — и сражается с огромным фрегатом так бесстрашно, что после трехчасового боя капитан королевского фрегата считает за благо возобновить переговоры и отправляет новое послание, учтиво признавая доблесть и воинское искусство капитана Ингерфилда и предлагая, чтобы тот, отстояв свою честь и доброе имя, поступил политически грамотно и пожертвовал ничтожной причиной раздора, получив, таким образом, возможность скрыться вместе со своими богатствами.

«Передайте своему капитану, — кричит в ответ Ингерфилд, осознавший, что есть и другие — кроме денег — ценности, за которые стоит сражаться, — что «Дикий гусь» уже перелетал моря с брюхом, набитым сокровищами, и если Богу будет угодно, перелетит и на этот раз, но что капитан и матросы на этом корабле вместе плавают, вместе сражаются и вместе умирают!»

После этого королевский фрегат открывает еще более яростную стрельбу, и ему наконец удается привести в исполнение свою угрозу. Ко дну идет «Дикий гусь», ибо оборван его полет, идет, зарывшись носом в воду, с развевающимися флагами, и вместе с ним идут ко дну все, кто еще остался на палубе; они и поныне лежат на дне Атлантического океана, капитан и матросы, бок о бок, охраняя свои сокровища.

Этот случай, достоверность которого не вызывает сомнений, убедительно свидетельствует о том, что Ингерфилды, люди жестокие и жадные, стремящиеся приобрести скорее деньги, чем любовь, и предпочитающие холодный блеск золота теплым чувствам родных и близких, все же носят глубоко в своих сердцах благородные семена мужества, которые, однако, не могут прорасти на бесплодной почве их честолюбия.

Джон Ингерфилд, о котором пойдет речь в этой истории, — типичный представитель своего древнего рода. Он выяснил, что переработка нефти и жира не слишком приятное, но чрезвычайно прибыльное дело. Он живет в благодатные времена короля Георга III, когда Лондон быстро становится городом ярко освещенных ночей. Спрос на продукты переработки нефти и жира и сопутствующие товары постоянно возрастает, и молодой Джон Ингерфилд строит большой перерабатывающий завод и склад в растущем предместье Лаймхаус, расположенном между вечно оживленной рекой и пустынными полями, нанимает множество рабочих, отдается работе всем сердцем и душой и процветает.

Все годы молодости он трудится и наживает деньги, пускает их в оборот и снова наживает. Перейдя в средний возраст, обнаруживает, что он богатый человек. Основная задача жизни — накопление денег — практически выполнена: его предприятие прочно стоит на ногах и может расширяться дальше, требуя все меньше надзора. Так что пора подумать о второй жизненной задаче — обзавестись женой и домом, ибо Ингерфилды всегда были добропорядочными гражданами, отцами семейств и хлебосольными хозяевами, устраивавшими пышные приемы для своих друзей и соседей.

Джон Ингерфилд, сидя на жестком стуле с высокой спинкой в своей строго, но солидно обставленной столовой, расположенной на втором этаже над конторой, и неторопливо потягивая портвейн, держит совет с самим собой.

Какой она должна быть?

Он богат и может позволить себе приобрести хороший товар. Он видит ее молодой и красивой, достойной украсить роскошный дом, который он купит для нее в модном районе Блумсбери, подальше от запаха нефти и жира. Он видит ее хорошо воспитанной, с приятными, изысканными манерами, способной очаровать гостей и снискать ему доверие и уважение; главное — она должна быть из хорошей семьи с раскидистым родословным древом, тень которого скроет Лавандовую пристань от глаз общества.

Остальное, присущее или не присущее ей, не слишком его интересует. Разумеется, она будет добродетельна и умеренно благочестива, как это и полагается женщине. Не повредит и мягкий, уступчивый характер, но это не так уж важно, во всяком случае, для него: Ингерфилды не из тех мужей, при которых жены показывают свой норов.

Решив для себя, какой хочет видеть свою жену, он принимается обсуждать с самим собой достойную кандидатуру. Круг его знакомств в обществе узок. Методично он перебирает в памяти всех, мысленно оценивая каждую знакомую девицу. Одни обаятельны, другие хороши собой, третьи богаты, но среди них нет ни одной, которая хоть сколько-нибудь приближалась к столь тщательно прорисованному им идеалу.

Мысль о невесте постоянно у него в голове, он размышляет об этом в перерывах между делами. В свободные минуты записывает имена, по мере того как они приходят на память, на листе бумаги, который специально для этой цели приколот к крышке письменного стола, с внутренней стороны. Он располагает их в алфавитном порядке, а внеся в список всех, кого только удается вспомнить, критически пересматривает его, делая пометки против каждого имени. В результате ему становится ясно, что жену следует искать среди незнакомцев.

У него есть друг, скорее приятель, старый школьный товарищ, превратившийся в одну из тех необычных мух, которые во все времена, жужжа, вьются в самых избранных кругах и о которых, поскольку они не блещут ни оригинальностью или богатством, ни особым умом или родовитостью, люди невольно думают: «И как, черт побери, им удалось проникнуть туда!» Однажды, случайно встретившись с этим человеком на улице, он берет его под руку и приглашает к обеду.

Как только они остаются одни за бутылкой вина и грецкими орехами, Джон Ингерфилд, задумчиво раскалывая твердый орех пальцами, говорит:

— Уилл, я собираюсь жениться.

— Прекрасная мысль, право же! Я в восторге, — отвечает Уилл. Новость эта интересует его определенно меньше, чем тонкий букет мадеры, которую смакует. — На ком?

— Пока еще не знаю, — отвечает Джон Ингерфилд.

Приятель лукаво смотрит на него поверх стакана, не очень-то понимая, чего от него ждут — смеха или сочувствия.

— Я хочу, чтобы ты нашел для меня жену.

Уилл Кэткарт ставит стакан и изумленно глядит через стол на хозяина дома.

— Рад бы помочь тебе, Джек, — мямлит он встревоженным тоном. — Душой клянусь, рад бы, но, право же, я не знаю ни одной подходящей женщины. Душой клянусь, ни одной не знаю.

— Ты встречаешь их во множестве: я хочу, чтобы ты поискал такую, которую мог бы рекомендовать.

— Разумеется, мой милый Джек! — отвечает Уилл, облегченно вздыхая. — До сих пор я никогда не думал о них с такой стороны. Не сомневаюсь, мне удастся найти как раз такую девушку, какая тебе нужна. Приложу все усилия и дам тебе знать.

— Буду весьма признателен, — спокойно говорит Джон Ингерфилд. — Теперь твоя очередь оказать мне услугу, Уилл. Ведь я тебе оказал услугу в свое время, если помнишь.

— Никогда не забуду этого, милый Джек, — бормочет Уилл, ощущая некоторую неловкость. — Такое великодушие с твоей стороны. Ты спас меня от разорения, Джек, буду помнить об этом до конца своих дней. Душой клянусь, до конца дней.

— Тебе незачем утруждать себя в течение столь долгого времени, — возражает Джон с едва уловимой улыбкой на твердых губах. — Срок векселя истекает в конце следующего месяца. Тогда ты сможешь выплатить долг и забыть об этом.

Уиллу кажется, что стул, на котором он сидит, почему-то становится неудобным, а мадера теряет свой аромат. С его губ срывается короткий нервный смешок.

— Черт побери. Неужели так скоро? Я совершенно забыл о сроке.

— Хорошо, что я напомнил тебе, — отвечает Джон, и улыбка на его губах становится отчетливее.

Уилл ерзает на стуле.

— Боюсь, милый Джек, мне придется просить тебя продлить долговое обязательство, всего на месяц или два — чертовски неприятно, но в этом году у меня очень туго с деньгами — никак не могу получить денег со своих должников.

— В самом деле крайне неприятно, — отвечает его друг, — потому что я отнюдь не уверен, что смогу его продлить.

Уилл смотрит на него с некоторой тревогой.

— Но что же делать, если у меня нет денег? — Джон Ингерфилд пожимает плечами. — Не хочешь же ты сказать, милый Джек, что засадишь меня в тюрьму?

— А почему бы и нет? Ведь сажают же туда других несостоятельных должников.

Тревога Уилла Кэткарта возрастает до невероятных размеров.

— Но наша дружба! — восклицает он. — Наша…

— Мой милый Уилл, — перебивает Ингерфилд, — не много найдется друзей, которым я одолжил бы триста фунтов и не попытался получить их обратно. И уж разумеется, ты не в их числе. Давай заключим сделку. Найди мне жену, и в день свадьбы я верну тебе твое долговое обязательство и пришлю, пожалуй, еще сотни две фунтов в придачу. Если к концу следующего месяца ты не представишь меня женщине, которая достойна и согласна стать миссис Джон Ингерфилд, продлевать долговое обязательство я не стану.

Джон Ингерфилд снова наполняет свой стакан и радушно пододвигает бутылку гостю, который, однако, вопреки своему обыкновению, не обращает на нее внимания, а пристально разглядывает пряжки на своих башмаках.

— Ты это серьезно?

— Совершенно серьезно. Я хочу жениться. Моя жена должна быть леди по рождению и воспитанию. Из хорошей семьи, достаточно хорошей для того, чтобы заставить общество забыть о моем нефтеперегонном заводе. Молодая, красивая, обаятельная. Я всего лишь делец. Мне нужна женщина, способная взять на себя светскую сторону жизни. Среди моих знакомых такой женщины нет. Я обращаюсь к тебе, потому что ты, как мне известно, близко связан с тем кругом, в котором ее следует искать.

— Будет довольно трудно найти леди, отвечающую всем этим требованиям, которая согласилась бы на подобные условия, — произносит Кэткарт не без ехидства.

— Я хочу, чтобы ты нашел такую, которая согласится, — заявляет Джон Ингерфилд.

С наступлением вечера, раньше, чем предполагал, Уилл Кэткарт покидает хозяина, серьезный и озабоченный, а Джон Ингерфилд в раздумье прохаживается взад-вперед по пристани, ибо запах нефти и жира для него сладок и ему приятно созерцать лунные блики на складированных бочках.

Проходит шесть недель. В первый же день седьмой недели Джон достает долговое обязательство Уилла Кэткарта из большого сейфа, где оно хранится, и кладет в ящик поменьше, который стоит у стола и предназначен для более срочных и неотложных документов. Два дня спустя Кэткарт пересекает грязный двор, проходит через бухгалтерию и, войдя в святилище своего друга, прикрывает за собой дверь.

С ликующим видом он хлопает мрачного Джона по спине.

— Нашел, Джек! Нелегкую ты поставил передо мной задачу, доложу я тебе: пришлось опрашивать подозрительных пожилых вдов, подкупать преданных слуг, добывать сведения у друзей дома. Черт возьми, после всего этого я мог бы поступить на службу к герцогу в качестве главного шпиона всей королевской армии!

— Как она выглядит? — интересуется Джон, не переставая писать.

— Выглядит? Милый Джек, да ты влюбишься по уши, как только увидишь ее. Пожалуй, немного холодна, но ведь это как раз то, что тебе нужно.

— Из хорошей семьи? — спрашивает Джон, подписывая и складывая оконченное письмо.

— Настолько хорошей, что поначалу я не смел и мечтать о такой. Но она здравомыслящая девушка, без всяких этаких глупостей в голове, а семья бедна как церковная мышь. Собственно… мы с ней стали самыми добрыми друзьями, и она сказала мне откровенно, что хочет выйти замуж за богатого, а за кого именно, ей безразлично.

— Звучит многообещающе, — замечает предполагаемый жених со своей своеобразной усмешкой. — Когда я буду иметь счастье увидеться с ней?

— Сегодня вечером мы пойдем с тобой в «Ковент-Гарден», — отвечает Уилл. — Она будет в ложе леди Хедерингтон, и я тебя представлю.

Итак, вечером Джон Ингерфилд отправляется в театр «Ковент-Гарден», и кровь в его жилах бежит лишь чуточку быстрее, но не более, чем когда он отправляется в доки для закупки жира; оценивает — украдкой — предлагаемый товар с другого конца зала, одобряет, а будучи представлен ей, после осмотра с близкого расстояния одобряет еще больше, получает приглашение бывать в доме, бывает довольно часто и всякий раз чувствует себя все более удовлетворенным ценностью, добротностью и прочими достоинствами товара.

Если Джон Ингерфилд хотел видеть свою жену красивой светской машиной, то в этой женщине он, безусловно, обрел свой идеал. Анна Синглтон, единственная дочь неудачливого, но необычайно обаятельного баронета сэра Гарри Синглтона (по слухам, более обаятельного вне семьи, чем в ее кругу), оказалась прекрасно воспитанной девушкой, полной царственной грации. С ее портрета кисти Рейнольдса, который и поныне висит над резной деревянной панелью на стене одного из старых залов в Сити, на нас смотрит лицо поразительно красивое и умное, но вместе с тем необычайно холодное и бессердечное. Лицо женщины, одновременно и уставшей от мира, и презирающей его. В старых семейных письмах, строки которых сильно выцвели, а страницы пожелтели, можно найти немало критических замечаний по поводу этого портрета. Авторы писем жалуются на то, что Анна, по-видимому, сильно изменилась по сравнению с годами девичества, если в портрете вообще имеется какое-либо сходство с оригиналом, ибо они помнят ее веселое и ласковое лицо в те годы.

Те, кто знал ее впоследствии, говорят, что такое выражение вернулось к ней в конце жизни, а многие даже отказываются верить, что красивая, презрительно усмехающаяся леди, изображенная на портрете, — та самая женщина, которая с нежностью и участием склонялась над ними.

Но во время странного сватовства Джона Ингерфилда он видел перед собой Анну Синглтон, изображенную на портрете сэра Джошуа, и от этого она еще больше нравилась Джону Ингерфилду.

Сам он не связывал с женитьбой никаких чувств, и она также, что значительно упрощало дело. Он предложил ей сделку, и она приняла предложение. По мнению Джона, к браку она отнеслась, как он, собственно, и ожидал от женщины. У очень молодых девушек голова набита романтическим вздором. И раз уж она от этого избавилась, кому от этого хуже?

— Наш союз будет основан на здравом смысле, — сказал Джон Ингерфилд.

— Будем надеяться, что опыт удастся, — ответила Анна Синглтон.


Памяти Джона Ингерфилда и Анны, его жены: история о старом Лондоне в двух главах | Избранные произведения в одном томе | Глава 2







Loading...