home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 3

Лондон

Охота за Габриэлем велась почти столь же напряженно, как и поиски преступников, устроивших бойню в Риме. Габриэль был из тех, кто никогда не сообщает о своих передвижениях, да и дисциплина, существовавшая в Службе, уже не касалась его, поэтому никто не удивился – а меньше всех Шамрон, – что Габриэль покинул Венецию, не потрудившись сообщить никому, куда он едет. Оказалось, что он поехал в Англию повидать свою жену Лию, которая жила в частной психиатрической клинике в уединенном уголке Суррея. Однако прежде всего он остановился на Нью-Бонд-стрит, где по просьбе лондонского торговца искусством по имени Джулиан Ишервуд согласился присутствовать при продаже Старых Мастеров на аукционе в Бонхэмс-хаусе.

Ишервуд прибыл первым, крепко держа в руке потрепанный дипломат и сжимая воротник своего плаща от Бербэрри в другой. В вестибюле уже толпилось несколько торговцев искусством. Ишервуд пробормотал неискреннее приветствие и свернул в гардеробную. А через минуту, избавившись от промокшего плаща, он уже стоял на страже у окна. Высокий, тощий, он был в своем обычном костюме для аукционов – сером, в тоненькую полоску – и в приносившем ему успех малиновом галстуке. Он пригладил растрепанные седые лохмы, прикрывая лысину, и окинул взглядом свое отраженное в стекле лицо. Посторонний человек мог бы подумать, что он после перепоя и все еще немного под парами. К Ишервуду же ни то ни другое не имело отношения. Он был железно трезв. И на страже, как и следует быть обладателю его родного языка. Выпростав руку из манжеты французской рубашки, он бросил взгляд на часы. Опаздывает. Не похоже на Габриэля. Он пунктуален, как девятичасовые «Новости». Никогда не позволит клиенту потоптаться. Реставрируя картину, никогда не сдаст ее позже назначенного срока – если, конечно, не произойдет что-то, неподвластное его контролю.

Ишервуд поправил галстук и опустил узкие плечи, поэтому смотревшая на него из стекла фигура приобрела легкую грацию и уверенность, какими с детства обладают англичане определенного класса. Он вращался в их кругах, продавал их коллекции и приобретал для них новые, однако никогда не был по-настоящему одним из них. Да как он и мог быть таким? Его чисто английская фамилия и манера держаться как англичанин скрывали тот факт, что по крайней мере формально он вовсе не был англичанином. Англичанином по гражданству и паспорту – да, а по рождению он был немцем, по воспитанию – французом и по религии – евреем. Лишь горстка доверенных друзей знала, что Ишервуд попал в Лондон с детьми-беженцами в 1942 году, после того как пара пастухов-басков переправила его через покрытые снегом Пиренеи. Или то, что его отец, известный торговец искусством Самуил Исакович, закончил дни на краю польского леса, в месте под названием Собибор.

Было и еще кое-что, что Джулиан Ишервуд хранил в тайне от своих соперников в лондонском мире искусства – да и почти от всех вообще. На протяжении многих лет он время от времени оказывал услугу некоему джентльмену из Тель-Авива по имени Шамрон. Ишервуд по принятому в отряде Шамрона жаргону именовался на иврите sayan – неоплачиваемый добровольный помощник, хотя большинство его встреч с Шамроном больше походили на шантаж, чем на добровольное согласие.

В этот момент Ишервуд заметил, как среди макинтошей на Нью-Бонд-стрит промелькнули кожа и хлопок. Фигура на мгновение исчезла, затем снова появилась, словно выйдя из-за занавеса на освещенную сцену. Ишервуд, по обыкновению, поразился тому, каким незначительным выглядел этот человек – наверное, ростом пять футов восемь дюймов и весом в одежде сто пятьдесят фунтов. Руки этого человека были засунуты в карманы черной кожаной куртки для автомобильной езды, плечи были слегка наклонены вперед. Он шел легко и, казалось, без усилий, в ногах его была легкая кривизна, что, по мнению Ишервуда, всегда присуще людям, которые либо слишком быстро бегают, либо лихо играют в футбол. На нем были аккуратные замшевые туфли на резиновой подошве, и, невзирая на непрекращающийся дождь, у него не было зонта. В поле зрения появилось лицо – вытянутое, с высоким лбом и острым подбородком. Нос был словно вырезан из дерева, челюсти – широкие и выступающие, а в зеленых неспокойных глазах было что-то от русских степей. Черные волосы были коротко острижены, с сединой на висках. Такое лицо могло принадлежать человеку многих национальностей, а Габриэль к тому же обладал лингвистическими способностями, что они использовал во благо. Ишервуд никогда не знал, кто перед ним, когда Габриэль открывал к нему дверь. Он был никем, он жил нигде. Он был Вечным жидом, странствующим по миру.

Совершенно неожиданно он оказался рядом с Ишервудом. Он не поздоровался и продолжал держать руки в карманах куртки. Манеры, приобретенные Габриэлем во время работы на Шамрона в засекреченном мире, не годились для функционирования в мире открытом. Он оживлялся, лишь когда играл в какую-то игру. В те редкие минуты, когда посторонний человек видел настоящего Габриэля, каким видел его сейчас Ишервуд, перед ними представал тихий, мрачный и патологически застенчивый мужчина. Люди чувствовали себя на редкость неуютно в его присутствии. Это был еще один дар из многих дарований Габриэля.

Они прошли через вестибюль к столу регистратора.

– Кто мы сегодня? – тихим голосом спросил Ишервуд, но Габриэль просто нагнулся и написал в книге регистрации нечто неразборчивое.

Ишервуд забыл, что Габриэль был левшой. Расписывался левой рукой, кисточку держал правой, а нож и вилку – обеими руками. А свою «беретту»? По счастью, Ишервуд не знал ответа на этот вопрос.

Они поднялись по лестнице – Габриэль рядом с Ишервудом, тихий, как охранник. Его кожаная куртка не шуршала, его джинсы не пели, его туфли, казалось, плыли по ковру. Ишервуду приходилось плечом касаться плеча Габриэля, чтобы не забыть, что он все еще тут. На верху лестницы охранник попросил Габриэля раскрыть кожаную сумку, которая висела у него на плече. Габриэль расстегнул молнию и показал содержимое: козырек из Биномага, лампа ультрафиолетового света, инфраскоп и сильный галогеновый фонарь. Охранник, удовлетворив свое любопытство, жестом показал, что они могут пройти.

Они вошли в зал продаж. На стенах висели и на покрытых бязью пьедесталах стояли сотни картин – каждая была освещена тщательно сфокусированным светом. Среди работ бродили группами торговцы – «настоящие шакалы, – подумал Ишервуд, – обгладывающие кости в поисках вкусных кусочков». Одни стояли, чуть ли не прижавшись лицом к картинам, другие предпочитали смотреть издали. Складывались мнения. Речь ведь шла о деньгах. Калькуляторы сообщали о потенциальной выгоде. Это была невидимая сторона мира искусства – сторона, которую так любил Ишервуд. А Габриэль, казалось, ничего этого не видел. Он продвигался как человек, привыкший к хаосу восточного базара. Ишервуду не надо было напоминать Габриэлю, чтобы он не высовывался. Это получалось у него само собой.

Джереми Крэббе, одетый в твид директор отдела Старых Мастеров в Бонхэмс-хаусе, стоял возле пейзажа французской школы, зажав пожелтевшими зубами трубку. Он без особого удовольствия пожал руку Ишервуду и посмотрел на более молодого мужчину в кожаной куртке рядом с ним.

– Марио Дельвеккио, – произнес Габриэль, и Ишервуд, по обыкновению, удивился его безупречному венецианскому выговору.

– А-а, – выдохнул Крэббе. – Таинственный синьор Дельвеккио. Я, конечно, наслышан о вас, но мы никогда не встречались. – Крэббе бросил на Ишервуда заговорщический взгляд. – Что-то задумали, Джулиан? Что-то, о чем вы мне не говорите?

– Он расчищает для меня дорогу, Джереми. Это стоит того, чтобы он сначала посмотрел, прежде чем я сделаю шаг.

– Сюда, пожалуйста, – скептическим тоном произнес Крэббе и провел их в маленькое помещение без окон рядом с главным аукционным залом.

Своеобразие операции требовало, чтобы Ишервуд проявил определенный интерес к другим работам, иначе Крэббе может подсказать кому-нибудь, что Ишервуд положил глаз на определенное полотно. Большинство выставленных на продажу картин были среднего качества – тусклая «Мадонна с младенцем» Андреа дель Сарто, «Натюрморт» Карло Маджини, «Огнедышащий вулкан» Паоло Пагани, но в дальнем углу стояло большое полотно без рамы, прислоненное к стене. Ишервуд заметил, что хорошо натренированный глаз Габриэля тотчас обратился к этому полотну. Заметил он и то, что Габриэль, отличный профессионал, сразу отвел взгляд в сторону.

Габриэль начал с других полотен, посвятив каждому ровно две минуты. Лицо его было маской и не выдавало ни восторга, ни неудовольствия. Крэббе перестал и пытаться понять его настроение и стал вместо этого жевать трубку.

Наконец Габриэль обратил внимание на лот номер 43 – «Даниил в пещере со львами» Эразмуса Квеллинуса, 86 на 128 дюймов, масло, картина ободранная и чрезвычайно грязная. Собственно, настолько грязная, что львы на краю картины полностью заволокло тенью. Габриэль опустился на колени и нагнул голову, стараясь рассмотреть полотно при наклонном свете. Затем лизнул три пальца и провел ими по фигуре Даниила, при виде чего Крэббе фыркнул и закатил свои налитые кровью глаза. Не обращая на него внимания, Габриэль отвел на несколько дюймов лицо от полотна и стал рассматривать то, как у Даниила были сложены руки и одна нога была переброшена через другую.

– Откуда это поступило?

Крэббе вынул трубку изо рта и заглянул в чубук.

– Из кипы георгианских эскизов в Котсуолдсе.

– Когда ее последний раз чистили?

– Мы не вполне уверены, но судя по тому, как она выглядит, во времена, когда Дизраэли был премьер-министром.

Габриэль посмотрел на Ишервуда, тот, в свою очередь, посмотрел на Крэббе.

– Оставь нас на минутку, Джереми.

Крэббе выскользнул из комнаты. Габриэль открыл свою сумку и достал ультрафиолетовую лампу. Ишервуд выключил свет, и в комнате воцарилась темнота. Габриэль включил свою лампу и устремил голубоватый луч на картину.

– Ну что? – спросил Ишервуд.

– Последний раз ее реставрировали так давно, что ультрафиолет даже не показывает этого.

Габриэль достал из своей сумки инфраскоп. Он был удивительно похож на револьвер, и по телу Ишервуда внезапно пробежал холодок, когда Габриэль обхватил рукой ствол и включил люминесцентный зеленый свет. Целый архипелаг черных пятен появился на полотне – следы ретуши последней реставрации. Картина, хотя и очень грязная, в общем, мало пострадала.

Габриэль выключил инфраскоп, затем приложил к глазам увеличительный видоискатель и внимательно стал рассматривать фигуру Даниила при ярком белом свете галогенового фонаря.

– Что ты скажешь? – спросил Ишервуд, прищурясь.

– Великолепно, – сухо произнес Габриэль. – Вот только не Эразмус Квеллинос написал это.

– Ты уверен?

– Настолько уверен, что готов поставить двести тысяч фунтов ваших денег.

– Как убедительно!

Габриэль протянул руку и провел указательным пальцем по грациозной мускулистой фигуре.

– Он был тут, Джулиан, – сказал он, – я его чувствую.


Они пошли на праздничный ленч в район Сент-Джеймс к «Грину», где собирались торговцы и коллекционеры Дьюк-стрит в нескольких шагах от галереи Ишервуда. В отведенной им угловой кабинке их ждала бутылка охлажденного белого бургундского. Ишервуд наполнил два бокала и подтолкнул один из них по скатерти к Габриэлю.

– Mazel tov,[5] Джулиан.

– Ты уверен?

– Я не могу быть абсолютно уверен, пока не загляну под поверхность с помощью инфракрасной рефлектографии. Но композиция явно рубенсовская, и я не сомневаюсь, что манера письма тоже его.

– Я уверен, ты замечательно проведешь время, реставрируя ее.

– А кто сказал, что я собираюсь ее реставрировать?

– Я.

– Я ведь сказал, что установлю ее принадлежность, но я ничего не говорил о том, что буду ее реставрировать. На эту картину потребуется по крайней мере полгода работы. А я, боюсь, нахожусь в середине одного предприятия.

– На свете есть всего один человек, которому я могу доверить эту картину, – сказал Ишервуд, – и это ты.

Габриэль легким наклоном головы ответил на профессиональный комплимент, затем возобновил апатичное изучение меню. Ишервуд сказал то, что думал. Габриэль Аллон, приди он в этот мир под другой звездой, вполне был бы одним из лучших художников своего поколения. Ишервуд вспомнил, как они впервые встретились, – это было в яркий солнечный сентябрьский день в 1978 году на скамейке, с которой открывался вид на озеро Серпантин в Гайд-парке. Габриэль был тогда совсем молодым, хотя на висках его, вспоминал Ишервуд, уже виднелась седина. «Этот юноша уже поработал как мужчина, – сказал ему тогда Шамрон. – В семьдесят втором он окончил Академию искусства в Безалеле. В семьдесят пятом отправился в Венецию изучать искусство реставрации у Умберто Конти».

«Лучше Умберто никого нет».

«Так мне и сказали. И похоже, что наш Габриэль произвел большое впечатление на синьора Конти. Он говорит, что таких талантливых рук, как у Габриэля, он еще не видел. Придется с этим согласиться».

Ишервуд совершил ошибку, спросив, чем занимался Габриэль между 1972 и 1975 годами. Габриэль тогда отвернулся и стал смотреть на пару влюбленных, шагавших рука об руку вдоль озера. А Шамрон с отсутствующим видом принялся отковыривать щепочку от скамейки.

«Считайте его украденной картиной, которую тихонько вернули полноправному владельцу. Владелец не спрашивает, где все это время находилась картина. Он просто счастлив снова повесить ее у себя на стене».

И вот тогда Шамрон попросил Ишервуда о первом «одолжении».

«Один палестинский джентльмен поселился в Осло. Боюсь, намерения этого джентльмена менее чем достойны. И я хочу, чтобы Габриэль понаблюдал за ним, а вас прошу найти ему какую-нибудь респектабельную работу. Скажем, какую-то простую реставрацию – нечто такое, на что потребуется недели две. Можете сделать это для меня, Джулиан?»

Появление официанта вернуло Ишервуда в настоящее. Он заказал овощное рагу и вареного омара, Габриэль – зеленый салат и жареную рыбу-соль с рисом. Последние тридцать лет он большую часть времени жил в Европе, но сохранил простые вкусы мальчика-сабры[6] с фермы в долине Джезреель. Его не интересовали еда и вино, хорошая одежда и быстрые машины.

– Я удивлен, что ты сумел приехать сюда сегодня, – сказал Ишервуд.

– Почему?

– Из-за того, что было в Риме.

Габриэль продолжал рассматривать меню.

– Это не в числе моих дел, Джулиан. К тому же я в отставке. Вам ведь это известно.

– Не надо, – сказал Ишервуд доверительным шепотом. – Так над чем же ты теперь работаешь?

– Заканчиваю реставрацию запрестольной иконы в Сан-Джованни-Кризостомо.

– Еще одно творение Беллини? Ты сделаешь себе на этом имя.

– Оно у меня уже есть.

Последняя реставрация Габриэля – заалтарная икона святого Захария кисти Беллини произвела сенсацию в мире искусства и стала стандартом, по которому будут судить о всех будущих реставрациях Беллини.

– Это компания Тьеполло ведет работы в Кризостомо?

Габриэль кивнул:

– Я теперь работаю почти исключительно для Франческо.

– Но ты же ему не по карману.

– Мне нравится работать в Венеции, Джулиан. Франческо достаточно платит мне, чтобы свести концы с концами. Не волнуйтесь, я живу теперь не совсем так, как жил, когда учился у Умберто.

– Судя по тому, что я слышал, ты последнее время был очень занят. Говорят, у тебя чуть не отобрали заалтарную икону святого Захария, потому что ты уехал из Венеции по личному делу.

– Не надо верить слухам, Джулиан.

– Ах вот как. Я слышал также, что ты поселился в палаццо в Каннареджио с очаровательной молодой женщиной по имени Кьяра.

Острый взгляд, брошенный поверх бокала с вином, подтвердил Ишервуду, что слухи о романтической связи Габриэля являются правдой.

– У малышки есть фамилия?

– Ее фамилия Цолли, и она вовсе не малышка.

– Это правда, что ее отец – главный раввин в Венеции?

– Он – единственный раввин в Венеции. Там не слишком процветающее сообщество. Война положила этому конец.

– А ей известно о твоей другой работе?

– Она связана со Службой, Джулиан.

– Обещай мне, что не разобьешь сердце этой молодой женщине, как это было со многими другими, – сказал Ишервуд. – Бог мой, сколько женщин ты пропустил сквозь свои пальцы! Я до сих пор с величайшим восторгом вспоминаю это существо – Жаклин Делакруа.

Габриэль вдруг пригнулся через стол, лицо его стало серьезным.

– Я собираюсь жениться на Кьяре, Джулиан.

– А Лия? – осторожно спросил Ишервуд. – Как ты намерен быть с Лией?

– Придется все ей сказать. Я увижу ее завтра утром.

– Она поймет?

– Честно говоря, не уверен, но я обязан так поступить.

– Да простит меня Бог за то, что я сейчас скажу, но ты обязан это сделать ради себя. Пора тебе зажить нормальной жизнью. Мне нет нужды напоминать, что ты уже не двадцатипятилетний мальчик.

– Не вам придется смотреть Лие в глаза и говорить, что вы влюблены в другую женщину.

– Извини, что я влезаю в твои дела. Это под влиянием бургундского… и Рубенса. Хочешь иметь компанию? Я тебя туда отвезу.

– Нет, – сказал Габриэль. – Я должен ехать один.

Подали первые блюда. Ишервуд воткнул вилку в свое овощное рагу. Габриэль подцепил листик салата.

– Какой гонорар вы готовы платить за то, чтобы вычистить Рубенса?

– Вот так – из головы? Где-то в пределах ста тысяч фунтов.

– Слишком мало, – сказал Габриэль. – За двести тысяч я бы взялся.

– Хорошо, пусть будет двести тысяч, мерзавец.

– Я позвоню вам на будущей неделе и дам знать.

– А что мешает тебе дать слово сейчас? Беллини?

«Нет, – подумал Габриэль. – Не Беллини. А Рим».


Глава 2 | Властитель огня | * * *







Loading...