home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 8. Истоки писательского воображения

Живя бок о бок с Литвиновым, я заметил, что он никогда не видится с родителями. В квартире не было ни одной фотографии, Мишель порой вспоминал бабушку-блокадницу, дважды в год неизменно бывал на кладбище и следил за порядком на могиле, но никогда не говорил об отце или матери. Я долго не решался спросить его о них, боясь ненароком наступить на больную мозоль, но как-то вечером разговор возник сам по себе.

Литвинов как всегда, валялся на диване, с точностью часового механизма перелистывая длиннопалой рукой страницы, потом отбросил книгу, закурил и задумался, глядя в потолок. Я поинтересовался, что он читал и о чём думает?

— Читал я Хемингуэя, — без всякого выражения ответил он. — Он сказал, что лучшей начальной школой для писателя считает несчастное детство. Об этом-то я размышляю.

Я слышал о таком впервые и удивился. Мысль показалась странной. Мои родители давно развелись, порядком отравив мне начальные годы, но при чём тут школа жизни?

— Он имеет в виду развод родителей или сиротство? — спросил я. — Но это в любом случае нелепость. Вспомни курс возрастной педагогики. Дети разведённых нередко озлоблены и агрессивны, чувствуют себя никому не нужными, замкнуты и молчаливы. Те, у кого есть братья и сестры, вымещают тревогу друг на друге, снижая напряжение, а наиболее уязвим при распаде семьи единственный ребёнок. Но мне кажется для писателя полезней атмосфера любви, хорошее образование, знание нескольких языков. А здесь… Воспитанные без отцов мальчишки почти не умеют сочувствовать, у них больше шансов стать людьми, лишёнными угрызений совести. — Эти слова были для меня в какой-то мере осмыслением собственного пути. — Считается, что без влияния отца нарушается развитие интеллекта, страдают математические и аналитические способности…

— … За счёт усиленного развития способностей вербальных, Юрик, — перебил меня, возразил Литвинов. — Речь-то на курсе шла лишь о часто встречающихся тенденциях. Но это всё вздор. Развитию интеллекта может способствовать сильный отец, но на самом деле высокий уровень творческих способностей как раз отмечается у детей, брошенных отцами, а умственные способности выросших без отца на поверку выше, чем у детей из полных семей.

— Ты это серьёзно?

Литвинов откинулся на подушку и вздохнул.

— Когда ты отвлёк меня от размышлений, я как раз формировал доказательную базу.

— Не познакомишь ли с аргументами? — иронично хмыкнул я.

— Аргументы появятся после рассмотрения фактов. Я пока вспоминаю. Впрочем, давай проанализируем вместе. — Мишель снова откинулся на подушку. — Я как раз перебирал классиков. — Жуковский — незаконнорождённый сын помещика Афанасия Бунина и пленной турчанки, привезённой крепостными Бунина, участниками русско-турецкой войны. Фамилию ребёнок получил от жившего в имении бедного белорусского дворянина Андрея Жуковского, который стал крёстным отцом ребёнка и затем его усыновил. Незадолго до рождения Василия, Бунины потеряли своего последнего сына Ивана, и жена Бунина воспитала новорождённого как родного сына. Потом Афанасий Бунин умер, не оставив сыну и полушки. Малышу на момент смерти отца не было и девяти лет. Таким образом — никакого влияния отца здесь не наблюдается. При этом едва ли умный мальчик не понимал своего двойственного положения в доме и не страдал от него.

— Пусть так.

— Далее — Пушкин, — продолжил Литвинов. — Отец — Сергей Львович, светский острослов и поэт-любитель, мать Надежда Осиповна — внучка Ганнибала. Из восьми их детей, кроме Александра, выжили дочь Ольга и сын Лев. Надежда Осиповна была строга с детьми, любимцем отца и матери был сын Лев, отношения же Пушкина и его матерью всегда были холодными. С отцом — тоже. Достаточно сказать, что у поэта нет ни одного стихотворения, посвящённого родителям: он никогда не упоминает ни отца, ни мать. Зато упомянута, и не раз, няня Арина Родионовна. «Подруга дней моих суровых» — это поэт говорит о детстве. С шести лет мальчика сбыли с рук в пансион. Таким образом, — подытожил Мишель, — влияние отца минимально, семья не значима в духовном и умственном развитии гения.

— Ну, хорошо, с этим не поспоришь. — Я знал, что поэт сблизился с матерью только за год до её смерти.

— Лермонтов… Юрий Петрович охладел к матери Лермонтова по причине её женской болезни, завёл интимные отношения с бонной своего сына, молоденькой немкой, и, кроме того, блудил с дворовыми девками. Буря разразилась после поездки семьи к соседям Головниным. Марья Михайловна стала упрекать мужа в измене, а тогда пылкий и раздражительный Юрий Петрович ударил жену кулаком по лицу, что и послужило впоследствии поводом к тому невыносимому положению, какое установилось в семье. С этого времени с невероятной быстротой развилась чахотка Марьи Михайловны, которая и свела её в могилу. После смерти и похорон жены Юрию Петровичу ничего более не оставалось, как уехать в своё собственное тульское имение, что он и сделал, оставив своего сына на попечение тёщи. Памятник матери поэта венчает сломанный якорь — символ несчастной семейной жизни. Прожила она неполных двадцать два года. Лермонтов в юношеских произведениях весьма точно воспроизводит события и действующих лиц своей личной жизни. Отец не имел средств воспитывать сына, — и Арсеньева, имея возможность тратить на внука «по четыре тысячи в год на обучение разным языкам», взяла его к себе с уговором воспитывать до 16 лет, сделать своим единственным наследником и во всём советоваться с отцом. Но последнее не выполнялось: свидания встречали непреодолимые препятствия со стороны старухи. Ребёнок сознавал противоестественность этого положения. Его окружали любовью и заботами — но светлых впечатлений детства, у него не было. Лермонтов в детские годы был агрессивен, страдал золотухой, и признавал влияние болезни на ум и характер: «он выучился думать… Лишённый возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привыкал побеждать страданья тела, увлекаясь грёзами души. Вероятно, что раннее умственное развитие немало помешало его выздоровлению…» Это раннее развитие стало для Лермонтова источником огорчений: никто из окружающих не только не был в состоянии пойти навстречу «грёзам его души», но даже и не замечал их. В угрюмом ребёнке росло презрение к людям. Всё злобное возбуждало в нём горячее сочувствие: он сам одинок и несчастлив, — всякое одиночество и чужое несчастье, происходящее от людского непонимания, равнодушия или мелкого эгоизма, кажется ему своим…» Не будем характеризовать детства поэта, но заметим, что влияние несчастья поэтом отмечено, а влияние семьи нет.

— Ладно, пошли дальше.

Литвинов кивнул и продолжил.

— Николай Гоголь. Его детство было омрачено дурным здоровьем, он был хилым и болезненным. До него у матери дважды рождались мёртвые дети. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский умер, когда сыну было 15 лет. Умер и брат. Боль за болью. Отношение же Гоголя к матери было в высшей степени странным. Его «почтительная сыновья любовь» к ней уживалась с нежеланием её видеть. Он находил разные предлоги, чтобы не приезжать, отговаривался делами, нездоровьем и тем, что он дома испытывает хандру. Он писал: «Когда я был в последний раз у Вас, я думаю, сами заметили, что я не знал, куда деваться от тоски. Я сам не знал, откуда происходила эта тоска…» Гоголь нигде и никогда не называет свое детство счастливым.

— Так, а Тургенев?

— Тургенев? Там ещё хуже. Его мать была чрезвычайно нервной и властной. Её озлобленность из-за обострявшегося конфликта с мужем выплёскивалась на детей, которых она секла собственноручно и жестоко. Широко известен эпизод, когда мать заподозрила сына в каком-то не совершённом поступке. «Одна приживалка, уже старая, донесла на меня моей матери, — рассказывал Тургенев. — Мать, без всякого суда, тотчас начала меня сечь, — секла собственными руками, и на все мои мольбы сказать, за что меня наказывают, приговаривала: «Сам знаешь, сам должен знать, сам догадайся, за что я секу тебя!» На другой день, когда мальчик отказался признать за собой какую-либо вину, наказание повторилось, на третий — тоже. Мать заявила, что будет сечь его до тех пор, пока он не признается в своём преступлении. И вот ночью, глотая горькие слезы, Ванечка собрал в узелок нехитрые пожитки и решил бежать из дому. «Я уже встал, потихоньку оделся и в потёмках пробирался коридором в сени, — вспоминал Тургенев. — Не знаю сам, куда я хотел бежать, — только чувствовал, что надо убежать, чтобы не нашли, и что это единственное моё спасение. Я крался как вор, тяжело дыша и вздрагивая. Как вдруг в коридоре появилась зажжённая свечка, и я, к ужасу своему, увидел, что ко мне кто-то приближается — это был немец, учитель мой. Он поймал меня за руку, очень удивился и стал меня допрашивать. «Я хочу бежать», — сказал я и залился слезами. «Как, куда бежать? — Куда глаза глядят. — Зачем? — А затем, что меня секут, и я не знаю, за что секут. — Не знаете? — Клянусь богом, не знаю…» В итоге Тургенев вырос безвольным баричем, не имея сильного личностного начала.

— Подобные вещи могут и усилить, — пробормотал я.

— Могут, но мы анализируем не личность, а зависимость таланта от несчастного детства. Так, кто дальше? — спросил Литвинов и сам себе ответил. — Фёдор Достоевский. Михаил Достоевский своих детей держал в «ежовых рукавицах», воспитывая их в страхе и повиновении. Вспышки его гнева были ужасающими и приводили в трепет всех домочадцев. Возможно, поэтому Фёдор Достоевский всю жизнь тяготился воспоминаниями о своём детстве, и в его творчестве нет никаких следов светлых воспоминаний об отце, которого потом убили за лютость крепостные. Но о матери Достоевский всегда отзывался с горячей любовью. И, размышляя в «Дневнике писателя» о «случайных семействах», он говорит: «Без святого и драгоценного, унесённого в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек. Иной, по-видимому, о том и не думает, а все-таки эти воспоминания бессознательно да сохраняет. При этом самые сильные влияющие воспоминания всегда те, которые остаются из детства» Итак, влияние отца здесь тоже минимально и негативно.

— А Лев Толстой?

— Лев Толстой? Там и говорить не о чем. Он — четвёртый ребёнок в семье. Мать умерла через полгода после рождения дочери от «родовой горячки», когда Льву не было ещё двух лет. Летом 1837 года, когда Толстому было девять лет, внезапно умер отец, и трое младших детей поселились в Ясной Поляне под наблюдением Татьяны Ергольской и тётки по отцу, графини Остен-Сакен, назначенной опекуншей. Здесь Лев Николаевич оставался до 1840 года, когда умерла Остен-Сакен, потом дети переселились в Казань к новому опекуну — сестре отца П. Юшковой. Никакого ментального влияния отца нет, есть только смутная память о матери.

— Так, кто дальше?

— Антон Чехов. Общеизвестны слова Чехова: «В детстве у меня не было детства». Унизительные телесные наказания, тяжёлый трудовой режим, постоянное недосыпание, жестокость отца и его непомерные религиозные требования выродились в неприятие семьи и отвращение к вере. Ни о каком влиянии отца, кроме негативного, говорить не приходится.

— Система какая-то.

Литвинов почесал за ухом и кивнул.

— Иван Бунин тоже вспоминает детство как «время несчастное, болезненно-чувствительное, жалкое», оно отмечено болезнью и смертью близких ему людей: умерла бабушка, потом на глазах его погиб один из деревенских мальчишек, вместе с лошадью упал в овраг, засосавший всадника вместе с лошадью. Потом смерть младшей любимой сестры. Отец пил, и каждый день дом был полон гостей, никто не заметил болезни ребёнка. «Я вдруг понял, что и я смертен, что и со мной каждую минуту может случиться то дикое, ужасное, что случилось с сестрой, и что вообще все земное, все живое, вещественное, телесное, непременно подлежит гибели, тленью, той лиловой черноте, которой покрылись губки сестры к выносу ее из дома. И моя устрашённая и как будто чем-то глубоко опозоренная, оскорблённая душа устремилась за помощью, за спасением к Богу…». Никакого положительного влияния отца мы тоже тут не наблюдаем.

— Ну, ничего себе… Кто ещё остаётся?

— Александр Куприн. Ему был всего год, когда его отец умер от холеры, а мать, оставшись совсем без средств, перебралась с детьми в Москву с целью дать им воспитание. Больших хлопот и унижений стоило ей определить дочерей в институты на казённый кошт, а сама она с сыном нашла приют в московском Вдовьем доме. Мать его была деспотична и требовала от мальчика беспрекословного подчинения. Даже когда дети Любови Алексеевны выросли, общение с матерью было тягостным для них. Детство Куприна было тесно сопряжено с постоянным ощущением приниженности и «второсортности». По свидетельству первой жены, однажды он сказал: «Каждый раз, когда я вспоминаю об этих ранних впечатлениях моего детства, боль и обида оживают во мне с прежней силой. Я опять начинаю недоверчиво относиться к людям, становлюсь обидчивым, раздражительным, и по малейшему поводу готов вспылить». Ну, что, довольно? Или ещё Есенина можно вспомнить напоследок? Тот большую часть детства провёл в доме своего деда по матери, Фёдора Титова. Семейная жизнь его родителей с самого начала не заладилась: то мать возвращалась к родителям, то отец уезжал на заработки в Москву, где работал в мясной лавке. Брак их, тем не менее, не распался, после Сергея со значительными перерывами родились дочери, Екатерина и Александра. Ни о каком влиянии отца на сына речи тоже идти не может.

— Ну, это уж слишком, — возмутился я. — Неужели не было ни одного исключения?

— Было, — кивнул Литвинов. — Это Набоков. Он единственный, кто говорил о своём «совершенном детстве», но, боюсь, это именно то исключение, которое подтверждает правило. Он родился в семье миллионера и жаловаться ему и вправду не на что.

Я задумался. Мне казалось, что каждое дитя — художник, и трудность именно в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста, но если в детстве человек не имеет возможности развиваться и обогащать ум, когда же этим заняться-то? В человеке прочно и надёжно лишь то, что всосалось в первую пору жизни. Однако экскурс Мишеля в детство национальных гениев пробуждал совсем другие мысли.

— Получается, что высокий уровень творческих способностей отмечаются у брошенных отцами, и ума тоже больше у детей, выросших без отца. Но почему?

Литвинов задумался.

— Это разные вопросы, Юрик. Почему дети из несчастных семей умнее сверстников, хоть зачастую слабее и беззащитнее, или агрессивнее? Потому что в их случае в медленный процесс формирования ума вторгается некое роковое обстоятельство. Я цитировал тебе Бунина: «Я вдруг понял, что и я смертен, что и со мной каждую минуту может случиться то дикое, ужасное, что случилось с сестрой, и что вообще все земное, все живое, вещественное, телесное, непременно подлежит гибели, тленью, той лиловой черноте, которой покрылись губки сестры к выносу ее из дома. И моя устрашённая и как будто чем-то глубоко опозоренная, оскорблённая душа устремилась за помощью, за спасением к Богу…» Это — вторжение смерти, стресса из стрессов. Однако ужасный конец лучше ужаса без конца. Для ребёнка череда извечных скандалов родителей стоит единовременного прикосновения к тайне распада. Она каждодневно раскалывает для него мир на части. Но оба эти обстоятельства вынуждают ребёнка начать… думать. Не пассивно воспринимать информацию, а начать анализировать иррациональное. Дети из счастливых семей остаются детьми порой до двадцати, а некоторые — так никогда и не умнеют по-настоящему. Обделённые же семьёй начинают думать на десяток лет раньше сверстников, а детство — это когда в год укладывается эпоха. В итоге они к двадцати годам — ментально зрелые люди и, если пережитое в детстве их не сломало, значит, укрепило. Так появляются умные сильные люди.

— Но если рядом с мальчишкой будет умный наставник-отец, неужели ребёнок сформируется глупее?

— Ну почему? При условии, что отец вложит в сына всю душу и его собственная душа будет кристальна, он вполне может сформировать одарённого человека. Беда в том, что отцов с кристальными душами мало, и ещё меньше тех, кто готов посвятить всего себя детям.

Возразить мне было нечего. Мои родители развелись, завели новые семьи, но я был единственным сыном отца и всегда мог во время учёбы рассчитывать на финансовую помощь, однако — не на разговор по душам.

Литвинов же методично вернулся к теме.

— Вопрос же о том, почему высокий уровень творческих способностей отмечаются у брошенных отцами — на это косвенно отвечает Лермонтов. Вспомни: «Он выучился думать. Воображение стало для него новой игрушкой. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привыкал побеждать страданья тела, увлекаясь грёзами души…» Помимо размышлений над несообразностями мира, в несчастном ребёнке растёт стремление отдохнуть от слишком тяжёлого для его лет труда мысли, и он уходит в мир иллюзий, в мир воображения. Гармоничное развитие интеллекта нарушается, это правда, страдают математические способности, — это верно, но растут и усиливаются способности вербальные и аналитические, сфера воображения чудовищно усиливается, — вот тебе и готовый писатель и поэт.

Я осторожно поинтересовался.

— А у тебя… развитое воображение?

Литвинов горько усмехнулся.

— Развитое. Моим родителям в их скандалах всегда было не до меня. Сегодня ситуация зеркально поменялась — мне не до них. У меня богатое воображение, хорошие аналитические способности и дар слова. Косвенно я этим обязан им обоим, но вспоминая свои детские ночи в слезах отчаяния, я сегодня не чувствую себя благодарным. Я не имел любящих родителей вчера и не хочу притворяться любящим сыном сегодня.

— И считаешь, что эмоциональность — сродни ущербности? — предположил я, вспомнив Аверкиеву.

Мишель не ответил, но поинтересовался:

— Не отсюда ли, кстати, и кривизна в семейной жизни гениев? Не узнавшие тепла семьи, они редко способны найти счастье в браке, допуская много ошибок в сердечных делах, а внутренняя нервозность, заложенная в детстве, не позволяла сохранить мир в семье. В любом случае, им лучше в брак не вступать, ведь, заметим, редко кто из них был счастлив в семье сам.


Глава 7. Певец Прекрасной Дамы… или «поэзия должна быть глуповата» | Шерлок от литературы | Глава 9. «Взгляд иль нечто…»