home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



3

Граф Петр Александрович Валуев, неожиданно для себя выбранный в старшины Английского клуба, приехал туда обедать в полуфраке, или визитке.

Мужчины (женщин в Английский клуб не принимали) очень дорожили званием члена Английского клуба. Когда у одного дворянина спросили, что он считает в жизни самым важным, тот ответил: «Получить повышение по службе, выгодно жениться и стать действительным членом Английского клуба». Иным претендентам на членство приходилось ждать по десять – пятнадцать лет. А вот вылететь из клуба было очень легко – за неуплату карточного долга, пьянство, дебоши и вообще за недостойное поведение.

Многих привлекала возможность играть в азартные игры, которые официально были разрешены только в Английском клубе. Но еще больше манило общество: здесь собирались самые влиятельные лица, от которых зависело едва ли не все. Обсуждались и самые свежие политические новости, которые излагались нередко точнее, чем в «Правительственном вестнике». Недаром по гостиным ходила крылатая фраза: «Вчера об этом говорили в Английском клубе…»

Валуев был несколько удивлен, когда, попросив разрешения, к нему за столик подсел генерал Скобелев. «Я теперь отставной козы барабанщик, – с грустью подумал он. – И к чему я знаменитому генералу, да еще другу камарильи – графа Игнатьева и Аксакова?»

– Вы газгешите мне, ггаф, быть с вами совегшенно откровенным? – сказал Скобелев, чокаясь за закуской английской горькой.

– Что за вопрос, Михаил Дмитриевич, – ласково улыбаясь, отвечал Валуев. – Именно от вас, кто так верно служит отечеству, престолу и алтарю, я и желал бы выслушать самые откровенные признания…

Быстро взглянув на отставного председателя Совета министров, на его постаревшее, в редеющих бакенбардах лицо, на его либеральную визитку, Скобелев сразу вспомнил строки покойного графа Алексея Константиновича Толстого, посвященные Валуеву:

– Хотелось мне услышать о вас, Петг Александгович, – расправляя пышные рыжеватые бакенбарды, сказал Скобелев, – не замечаете ли вы нынче отсутствие идеалов в совгеменной сгеде?..

– Еще бы не замечать, – с тонкой улыбкой откликнулся экс-председатель Совета министров. – Это просто бьет в глаза! Смотрите: реализм убил идеалы в искусстве и в литературе. Материализм – в технической области. А отрицательное направление – в политической. Последнее наиболее заметно. Я явственно вижу Ruckbildungsprocess des russischen Kaiserreichs.[146] Иногда мне кажется, что дикая, допетровская Россия прет вверх. Меня гнетет испытываемое мною постоянно и с разных сторон и в разных видах чувство уничижения. Мне стыдно перед иностранцами, стыдно перед своими и стыдно за своих!..

Собеседники вышли покурить – мимо карточной и бильярдной – в так называемую «говорильную» комнату, где по традиции велись бесконечные дискуссии, обсуждались действия министров и советников, а порой доставалось и лицам императорской фамилии. «Мне уже нечего терять!» – думал Валуев и, закурив крепкую «гаванну», с пафосом продолжал:

– Разложение императорской России предвещает ее распадение. Давно уже передо мной встает вопрос, к какому осколку я пристану? Но в то же время я не теряю надежды. Ведь происходящее совершается по прямому изъявлению свыше. По-человечески оно было бы просто безрассудно. А если свыше – то к добру…

– Виной всему нигилизм, – прервал его Скобелев. – И пагализовать и даже подавить его можно только возбуждением воинственного патгиотизма!

– Pardones moi, mon general,[147] не могу с этим согласиться.

– Но отчего же? En ce cas la situation est encore plus facheus qu’il ne le pensait.[148]

Граф скорчил кислую мину.

– Все болезненные признаки современного экстерриториального патриотизма России и внутренних смут проистекают от недостатка внутренней политической жизни. Она задавлена!..

– Думаю, дело в ином! – воскликнул герой Плевны. – Жизненно необходимо восстановить пгестиж династии. Он был утгачен в минувшей войне!

Скобелев вспомнил о «закусочной» горке под Плевной – так прозвали в армии царский валик, холм напротив Гривицких редутов. Александр II с великим князем Николаем Николаевичем и свитой наблюдал оттуда за кровавой мясорубкой, в которую превратился третий штурм Плевны. По случаю именин государя там был установлен походный стол с напитками и закуской.

– И тепегь, – продолжал Скобелев, – чтобы вегнуть этот пгестиж, надобна война новая…

– Надежда тщетна, a 1’tnjeu est trop gros![149] – мрачно отрезал Валуев и подумал: «Ничего себе! Как легко эти господа относятся к расходованию народной крови для своих целей!» И не без ехидства спросил:

– А скажите, Михаил Дмитриевич, остановила бы война одесских убийц от их дела?

Хотя повальные аресты и нанесли смертельный удар народовольческому движению, террор продолжался. 18 марта 1882 года среди бела дня в Одессе был убит жандармский генерал Стрельников. Двух террористов повесили, не успев выяснить их личности. Только через два дня после казни установили, что одним из них был Халтурин, произведший два года назад взрыв в Зимнем дворце.

– Остановила бы?! – воскликнул Скобелев. – Да ведь военное положение в стгане немедленно пгивело бы к полному успокоению общества. Итак, война – лучшее лекагство для нашей слабеющей монагхии…

– Да, но опыт обошелся бы слишком дорого. А кроме того, генерал, есть еще одно немаловажное обстоятельство. Вы ставите на славянофилов. Какая ошибка! Впрочем, ее разделяют и верха. Замечательна слепота, с которой державные власти относятся к славянофильскому движению. А вероломство славянофилов внушает мне такое отвращение, что если они – истинная Русь, то я перестаю быть русским! Они твердят о единении царя и народа. Они кадят и льстят самовластию. А между тем мечтают об изгнании той династии, по-ихнему немецкой, перед которой низкопоклонствуют! Года два назад некто из таких корифеев сказал мне, что я напрасно пытался поддержать разумный проект, направленный к конституционным переменам, «потому что они в таком случае остались бы, а от них следует избавиться». И этот корифей был из числа тех, кто обязан династии своим материальным избытком и чьи дочери жаловались фрейлинами! Нет, недаром я еще в 1863 году старался дать нашему государственному строю другие формы и всероссийскими элементами парализовать китайгородские…

Скобелев пронзительно поглядел на Валуева.

– Ваш тгезвый голос был бы очень важен в будущем коалиционном пгавительстве! – несколько волнуясь и картавя более, чем обычно, сказал он. – А что, если вам, ггаф Петг Александгович, предложат вновь занять пост пгедседателя Совета министгов?

– Помилуйте! Кто?! Император?!

– Да пги чем тут импегатог! – почти крикнул Скобелев. – Ведь есть же и дгугие, но здоговые силы…

«Нет! Это роковой человек для России! – подумал Валуев. Его вдруг охватила страшная усталость. – Бессмысленная страна, – пронеслось у него в голове. – Брошу все, уеду в деревню, затворюсь наедине с книгами! Оставлю шалопая сына, который изводит меня своими бесконечными карточными долгами и денежными аферами! И зачем мне снова лезть в грязь политики?! Что дает окончательный итог в человеке? Сумма страданий. Все остальное проходит бесследно или умаляет итог…»

– Я жду, ггаф! – напомнил Скобелев, успокаиваясь и расправляя рыжеватые бакенбарды. – Не забывайте, что династии меняются или исчезают. А нации бессмегтны.

– Бывали и нации, которые распадались. И без следа. – Валуев бросил окурок сигары в бронзовую вазу и прекратил разговор.

Когда Скобелев в раздражении ушел, граф Петр Александрович еще долго сидел за коньяком, рассуждая сам с собой:

– В салонах только и разговоров, что это наш Гарибальди. А он, конечно, Бонапарт! Не остановится перед дворцовым переворотом. Бедная Россия…

Двадцать шестого июня 1882 года в «говорильной» комнате Английского клуба Валуев узнал о смерти Скобелева. Подробности были противоречивы и страшны.

Утром 25-го Скобелев дал знать Ивану Аксакову, что будет у него на другой день, а вечером захотел, очевидно, найти забвение в грубом чувственном кутеже. На углу Петровки и Столешникова переулка была гостиница «Англия», где обитало очень много девиц легкого поведения, в том числе немка Ванда. Она занимала в нижнем этаже флигеля роскошный номер и была известна всей кутящей Москве. В обществе Ванды и двух ее подруг Скобелев провел последние часы своей жизни. Поздно ночью Ванда прибежала к дворнику и сказала, что у нее в номере скоропостижно умер офицер. Прибывшая полиция нашла Скобелева голым, связанным и мертвым.

По слухам, Белый генерал испытывал оргазм лишь тогда, когда денщик связывал его и в самые горячие минуты порол розгами. Делавший вскрытие врач сообщил, что у тридцатидевятилетнего Скобелева сердце оказалось настолько дряблым, что почти расползлось. Очевидно, это была плата за риск, которому генерал подвергал себя, часами гарцуя на белом коне под пулями и гранатами.

Эта внезапная смерть вызвала дикую радость в немецкой печати. Немедленно распространились слухи, что гибель Скобелева была делом рук немцев, что немка Ванда, которую прозвали «могилой Скобелева», действовала как агент Бисмарка.

По другой версии, Скобелев был отравлен бокалом шампанского, присланным из соседнего номера какой-то подгулявшей компанией, пившей за здоровье Белого генерала. Здесь уже все объяснялось происками русского правительства. Народная молва говорила, будто в дни предстоящей коронации предполагалось низложить Александра III и возвести на престол Скобелева под именем Михаила II. Не менее фантастические слухи ходили в Английском клубе. Будто бы правительство учредило под председательством великого князя Владимира Александровича особый негласный суд из сорока человек, который большинством в тридцать три голоса приговорил Скобелева к негласной смерти, причем исполнение приговора было поручено какому-то полицейскому чиновнику…

Как бы то ни было, но один национальный герой скончался в Москве, в то время как другой готовился торжественно короноваться в Первопрестольной.


предыдущая глава | Александр III: Забытый император | cледующая глава