home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Александр II желал походить на отца – решительного и прямодушного Николая I, но характером своим, пожалуй, был ближе дяде – двоедушному Александру Павловичу. В нем также жили два совершенно разных человека с резко выраженными индивидуальностями, которые постоянно боролись друг с другом. И эта борьба становилась тем сильнее, чем более старился государь. Он был очень мягок с друзьями – и допускал по отношению к ним равнодушную жестокость, достойную XVII века; мог оставаться беспредельно обаятельным и вдруг делался грубым зверем; перед лицом смертельной опасности проявлял полное самообладание и мужество и постоянно жил в страхе опасностей, существовавших только в его воображении; подписывал самые реакционные указы и потом приходил от них в отчаяние.

В нем уживалось, казалось бы, несовместимое – слабохарактерность, сентиментальность, даже плаксивость – с отвагой и мужеством. Однажды на охоте государь выстрелил в медведя, только ранив его первой пулей. Разъяренный зверь с окровавленной мордой бросился на подручного охотника. Словно щепку, сломал он рогатину и смял самого медвежатника. Император, крикнув, что идет на помощь, кинулся спасать своего подручника. Медведь отбросил охотника и пошел на Александра II, поднявшись на задние лапы и злобно рыча.

«Не дал Бог медведю волчьей смелости, а волку медвежьей силы», – вспомнилось государю. Он хладнокровно выстрелил в упор и сразил огромного зверя.

Но теперь охота шла на самого императора, который временами ощущал себя затравленным перестарком медведем – огромный, худой, с обтянутой кожей лицом. Ужас почти не покидал его, в выпуклых голубых глазах читались обреченность и отчаяние. Он забывался только в объятиях княжны Екатерины Михайловны, чувствуя себя счастливым и беззаботным. Но потом… испытывал приступы безумного страха перед непонятностью грядущих событий.

Казалось, он осчастливил народ великими реформами, освободил от рабства крестьян, сломив страшное сопротивление дворянства и чиновной бюрократии. И где же благодарность? Не только революционно настроенные умы, но даже законопослушные обыватели из числа либералов и тут и там твердят о введении парламентаризма, не понимая, что парламентаризм в России невозможен. Россия – мужицкая страна. Если дать ей свободы, широко разольется безнаказанность, а там и пугачевщина. Распадется великая империя, которая создавалась и раздвигала свои пределы тысячу лет. Нет, он не имеет никакого права позволить кучке безумцев ограничить самодержавие!

Поражало и то, что среди революционеров большинство составляли великороссы, а случалось, попадались и дворяне, даже лица из лучших фамилий! Кто растил их, учил молитвам, читал им Жуковского и Пушкина? Да, не полячишки и жиды хватались за пистолеты, делали подкопы, устанавливали мины и адские машины, писали возмутительные прокламации. Главарь анархистов Кропоткин, бежавший из тюремной больницы и обосновавшийся за границей, был князь, воспитанник Пажеского корпуса, которого сам государь не раз видел на караулах в Зимнем. Агенты докладывали: Кропоткин любит в шутку говорить своим подельникам анархистам, что имеет больше прав на российский престол, чем голштинский род нынешних Романовых. Неслыханная дерзость! А революционерки? Дети действительных статских советников, губернаторов, генералов – Армфельд,[89] Батюшкова,[90] Перовская, Лешерн[91] фон Герцфельд! В генерал-губернатора Трепова, семидесятилетнего старика, стреляла дворянка Засулич. И почему? Только потому, что Тре-пов приказал высечь в тюрьме какого-то Боголюбова.[92] А присяжные, которые и появились-то в России благодаря судебной реформе, проведенной императором, завороженные краснобайством велеречивого адвоката и рыданиями революционерки, оправдали ее! Из сводок III отделения Александр Николаевич узнал, что молодежь, собравшаяся на Литейном, дикими криками приветствовала освобождение террористки.

Нет, все перевернуто с ног на голову! Высечь злодея – преступление. А убивать ответственных государственных лиц, на которых возложено бремя забот о спокойствии и благоденствии общества, – героический поступок. С какой жестокостью был заколот среди бела дня кинжалом на Михайловской площади в августе прошлого года шеф жандармов Николай Владимирович Мезенцев!..

Размышляя об этом, государь в девятом часу утра 2 апреля 1879 года вышел на обычную прогулку из Зимнего дворца.

Было зябко, от Невы дул пронизывающий ветер. Запахнув шинель на медвежьей подкладке, император снова ощутил себя зверем, на которого нацелены сотни стволов. Он шел по Миллионной, Зимней канавке и Мойке, потом повернул на площадь Гвардейского штаба. Позади трусил пристав. Постепенно Александр Николаевич обрел спокойствие и уверенность и прибавил шагу, возвращаясь назад, в Зимний дворец.

Через площадь проходил какой-то высокий господин в пальто и форменной гражданской фуражке с кокардой. От угла Гвардейского штаба он направился прямо навстречу императору. Увидев этого человека, Александр Николаевич внезапно почувствовал, что приближается враг. Государь оглянулся. Пристав отстал шагов на двадцать пять. По ту сторону площади, у подъезда Министерства финансов, стоял жандармский штабс-капитан.

Государь хотел крикнуть, чтобы позвать его на помощь, но стало стыдно, и крик замер на губах. Промелькнуло несколько мгновений, и вот уже высокий человек приблизился настолько, что Александр Николаевич встретился взглядом с его серовато-голубыми глазами, которые как будто искали кого-то. Но кого? Не его ли? Или высматривали сопровождающих его лиц?

Незнакомец еще не успел опустить правую руку в карман, как государь все понял и пригнулся. Прогремел выстрел. Шестидесятилетний император, сам удивляясь своей ловкости, кинулся бежать, делая петли, в сторону Певческого моста.

Затылком он чувствовал, что неизвестный догоняет его, прицеливаясь вновь. Александр метнулся в сторону еще и еще раз, словно зверь на охоте. А выстрелы гремели и гремели, но все мимо. Видно, охотник оказался неопытным, отчего вдруг стало жарко и весело. Внезапно выстрелы оборвались. Государь резко обернулся. Незнакомец, уже без фуражки, валялся на мостовой, его окружала толпа…

Вернувшись в Зимний, государь, не снимая шинели, сел в подъемную машину и поднялся на третий этаж – в покои княжны Долгорукой, которые находились как раз над его комнатами во втором этаже.

Поцеловав детей – семилетнего Георгия и пятилетнюю Ольгу, он отослал их погулять с няней и прошел с Екатериной Михайловной в ее спальню. Она еще ничего не знала о покушении и, сняв с императора фуражку, любовно провела мягкой рукой по его, увы, уже редеющим волосам.

– Бог мой! Ты же мокрый, Саша…

– Только не волнуйся… Я сейчас все тебе гасскажу, – говорил государь, целуя ее лицо и шею. – Сейчас мне нужна твоя ласка… Помнишь, что я говогил тебе в Пагиже?.. И готов повтогить еще и еще газ… С тех пог как я полюбил тебя, дгугие женщины пегестали для меня существовать…

– Мой дорогой! Успокойся, – отвечала Долгорукая, снимая с него шинель. – Да ты мокрый насквозь! За кем же ты гонялся, Саша? – Она обняла его и притянула к своим губам.

– Это они гонялись за мной… Анагхисты… – бормотал император. – Найди в шкафу вчегашнее вино… Налей мне бокал… Обними меня покгепче… В меня только что стгеляли… Как тогда, в Пагиже…

Потом, в постели, уже отдыхая от ее ласк, государь представил себе то, давнишнее покушение.

В июне 1867 года, уступая настойчивым приглашениям императора Наполеона III, царь в сопровождении своих сыновей Александра и Владимира выехал в Париж, чтобы посетить всемирную выставку. Французская монархия была накануне катастрофы. На востоке ей угрожала объединенная, волею Бисмарка, железом и кровью Германия. Маленький племянник великого дяди[93] хотел заручиться поддержкой русского колосса. Но Александр Николаевич прекрасно помнил о том, что именно в Версале зрел заговор европейских государств против России, когда в 1864 году Муравьев-Виленский[94] суровыми мерами подавил восстание шляхты в Польше.

Царь решил придать поездке увеселительный характер; через несколько дней в Париж должна была выехать княжна Долгорукая. Он, очевидно, не представлял себе, до какой степени враждебно относится к нему либеральное французское общество. Да и сам Париж стал гнездом бежавших польских инсургентов. Но благодушие не покидало императора. Еще в пути он послал в русское посольство телеграмму, приказав заказать ему ложу в оперетке, где шло скандальное представление «Дюжесс де Герольштейн». В этой оперетке в самом непристойном виде изображалась прабабка Александра Николаевича – Екатерина Великая, которую поляки ненавидели едва ли не больше, чем ее правнука.

На Северном вокзале царя и наследника встретил император Наполеон III и повез русских гостей в Елисейский дворец,[95] где некогда останавливался Александр I. Сразу после обеда августейшее семейство отправилось в варьете, немало изумив французского монарха. Государь был весел и подтрунивал над цесаревичем, спрашивая, когда же он произведет его в дедушки. Однако его веселое настроение было омрачено выходками парижан, встречавших царскую коляску криками:

– Vive la Pologne![96]

На 6 июня был назначен военный парад в Лоншане в честь трех императоров – русского, французского и германского. Когда царь с наследником под восторженные возгласы: «Vive la Russia! Vive le Tsar!»[97] возвращался в одной коляске с Наполеоном III, из толпы, заполнившей Булонский лес, выскочил молодой человек, оказавшийся польским дворянином Березовским. Он прыгнул на подножку коляски и дважды выстрелил из пистолета в Александра II. Одна пуля угодила в лошадь шталмейстера, другая ушла «в молоко». Царь схватил сына-наследника за руки, спрашивая в тревоге, цел ли он. Еще не отлегла боль, вызванная кончиной Николая, Никсы…

Тогда выстрел Березовского сыграл для Франции роковую роль: в начавшейся через три года войне Россия держала нейтралитет. Выиграла Пруссия, Франция была повержена и поплатилась Эльзасом и Лотарингией…

Теперь в полутемной спальне с задернутыми шторами царь шептал любимой:

– Я долго думал о своей судьбе в тот злосчастный июньский день. И поздно вечегом, совершенно один, отправился к знаменитой французской гадалке…

Она приняла его в комнатке-«бомбоньерке»,[98] наполненной благовониями, от которых сладко кружилась голова. Колдунья поразила его. Это была мумия с пергаментной кожей, запавшим ртом и носом Бабы Яги, но в искусном maquillage[99] и в платье от Le bon samaritain.[100] Разноцветные свечи бросали блики на большой шар в таинственном полумраке комнаты. Казалось даже, что то был не шар, но сгусток воды или даже воздуха, трепетавший, зыблющийся. Большой черный кот с шипением вышел из шара и растворился в стене.

На своем изысканнейшем французском языке царь сказал ведьме:

– Я хочу знать свою судьбу. В этом кошельке сто золотых…

– Да, господин… – Гадалка впилась в него взглядом, горящим словно из прорезей белой подрумяненной маски.

– Но пгежде я должен пговегить вас, вашу силу! – твердо заключил император. – Опишите мне моего покойного отца.

Ведьма отвернулась и подошла к шару. Она стала делать пассы руками, и царю почудилось, что под ее длинными костлявыми пальцами по шару стали пробегать искрящиеся судороги. Вот старуха заслонила собой шар, но странное диво – он просвечивал сквозь ее сморщенное тело и какие-то неясные лики обозначились на нем. Старуха медленно заговорила:

– О, это очень знатный вельможа. Нет, даже выше чем вельможа… Я боюсь сказать его положение… Он жил на севере… Был такого же высокого роста, как ваша милость… Он был очень красив… Лоб открытый, нос римский, плечи широкие… Вижу, идет война, несчастье, дурной конец… Ваш отец принял яд…

– Откуда вы все это знаете? – воскликнул Александр.

– Отец стоит сейчас за вашим правым плечом…

– На меня напал ужас… – рассказывал царь Долгорукой. – Я обегнулся. Там никого не было. Тогда я сказал: «Я вам вегю. Кошелек ваш. Поведайте мне мою судьбу!»

Старуха стала делать пассы быстрее и быстрее. Уже не искры, но огненные змеи и молнии с легким треском забегали по поверхности шара. Неясные тени обрели очертания фигуры в короне со скипетром и державой.

– Слушайте. – Голос доносился как бы из глубины шара. – Вы вознесены судьбой на самый верх. Вы счастливы. Вы имеете все, о чем только может мечтать земной человек. Но в то же время вы глубоко несчастны. Вас хотят убить. Вы уже дважды подвергались смертельной опасности. Но бойтесь, да, бойтесь восьмого покушения…

– Бойтесь восьмого покушения, – повторял Александр Николаевич, осыпая поцелуями обнаженные руки и грудь княжны. – А стгелявший в меня господин? Выходит, ему не суждено было убить гусского импегатога…

…Через несколько дней государю принесли протоколы допросов злодея, покушавшегося на его жизнь. Революционер оказался сельским учителем из студентов, исключенным из университета, Александром Соловьевым.[101] Он произвел в государя пять выстрелов с расстояния пяти-шести шагов; четыре пули застряли в стене соседнего дома. Видя неудачу, Соловьев раскусил орех с ядом, который держал во рту, но яд не подействовал. Показания поразили императора своей откровенностью и той легкомысленностью, с какой этот тридцатилетний недоучка брался переделать Россию. Что он понимал в жизни и в истории и куда желал толкнуть империю?!

«Я признаю себя виновным в том, – читал царь, – что 2 апреля 1879 года стрелял в государя императора с целью его убить. Мысль покуситься на жизнь Его Величества зародилась у меня под влиянием социально-революционной партии, которая признает крайней несправедливостью то, что большинство народа трудится, а меньшинство пользуется результатами народного труда и всеми благами цивилизации, недоступными для большинства…»

Соловьев отказался давать показания о соучастниках преступления. Следователь мягко убеждал его быть откровенным до конца, указывая, что полное признание облегчит участь преступника. Террорист холодно возразил:

– Не пытайтесь. Вы все равно ничего не узнаете. Я давно уже решился пожертвовать своей жизнью. К тому же если бы я и рассказал обо всем, меня убили бы мои товарищи по партии. Да, да! Даже в тюрьме, где я теперь нахожусь…

Император мог прочесть лишь о подробностях самого покушения да о том, что делал преступник накануне.

«Ночь с пятницы на субботу, – писал Соловьев, – провел я у одной проститутки, но где она живет, подробно указать не могу; утром в субботу ушел от нее, надев на себя чистую накрахмаленную сорочку, бывшую у меня, другую же, грязную, бросил на панель».

Как и прочие особо опасные злодеи, Соловьев был повешен. Но его выстрелы отозвались зловещим эхом, вызвав смятение в рядах правительства. Министры истощали себя в бесплодных спорах, обвиняя во всем тайную полицию, и в особенности шефа жандармов Дрентельна, который сменил убитого Мезенцева. Хотя император лично и был против чрезвычайных мер, ему пришлось объявить о введении военного положения в губерниях, которые наиболее сильно были заражены революционным брожением.

В числе первых временных генерал-губернаторов с чрезвычайными полномочиями были назначены генералы, покрывшие себя славой в недавней войне с Турцией: в Петербург – Иосиф Владимирович Гурко, в Одессу – граф Эдуард Иванович Тотлебен, который покорил Плевну, и в Харьков – граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов, на Кавказском фронте взявший приступом Каре, Сам Александр Николаевич торопился ехать в Крым, тем более что состояние его супруги Марии Александровны ухудшилось. Перед отъездом государь поручил Особому совещанию из министров выяснить причины стремительного распространения среди молодежи разрушительных революционных учений и положить конец их растлевающему влиянию.

Выводы собрания были, однако, неутешительными.

«Особого внимания, – говорилось там, – заслуживает наружное безучастие почти всей более или менее образованной части населения в нынешней борьбе правительственной власти с небольшим сравнительно числом злоумышленников, стремящихся к ниспровержению коренных условий государственного, гражданского и общественного порядка… В разных губерниях уже заметны признаки действующей в этом направлении подпольной работы. Вообще во всех слоях населения проявляется какое-то неопределенное, всех обуявшее неудовольствие. Все на что-нибудь жалуются и как будто желают и ждут перемены».

Двенадцатого апреля император с женой выехал в Ливадию. Мария Александровна еле дышала. С душевной болью глядел на нее государь: ни кровинки в лице, лихорадочно горящие глаза, исхудавшая фигура. Но такова природа человеческая! Жалея жену, мать его пятерых детей, Александр Николаевич думал о другом – о том, что в дорогом для него Вьюк-Сарае его ожидает княжна Долгорукая, которая отправилась в Крым заранее. Думая о ней, император забывал обо всем – о смертельно больной жене, о революционном терроре, о недавних выстрелах Соловьева.

Это было третье покушение…


предыдущая глава | Александр III: Забытый император | cледующая глава