home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Конференция в Ялте «Homo homini lupus est»

В начале января 1945 года состоящая из двадцати трёх человек «Рус-скоговорящая группа связи и коммуникаций военно-морского ведомства США» получила строго секретный приказ явиться в Неаполь в распоряжение адмирала Хевиса, командующего Средиземноморским флотом. Георгий Щербатов-Строганов и его сотрудники вылетали туда на самолёте адмирала Кирка, оттуда они должны были сопровождать адмирала Хевиса, направлявшегося на своём крейсере в Палермо. Сразу же после прибытия их без какого-либо предварительного оповещения переместили на «Кэтоктин», отплывший из Палермо в «неизвестном направлении». В открытом море они узнали, что плывут на конференцию «большой тройки», которая должна состояться в Крыму, в Ялте.

Это известие просто сразило Георгия, он почувствовал непреодолимое желание побыть одному. Часами он стоял на палубе и смотрел на вскипающую за кормой воду, в то время как корабль, рассекая голубые волны, плыл к Чёрному морю. Целый поток воспоминаний о 1918 и 1919 годах, которые он так долго отгонял от себя в своих мыслях, снова нахлынул на него.

Он вспоминал о том, как они жили в имении, на любимой природе; он думал о смерти своего брата, а затем и отца в 1915 году; о своей службе в Российском императорском флоте, о Москве во время революции и беспощадных репрессиях, принявших особенно жестокий характер после покушения на Ленина, о своём полном приключений побеге и об окончательном отъезде – тогда тоже «в неизвестном направлении» и с неясной целью.

В его личной судьбе, казалось, уравновесились добро и зло. Он возвращался, являясь офицером самого сильного флота в мире, и в качестве члена делегации американского президента.

«Кэтоктин» был построен во время войны специально для военных операций по высадке десанта: команда корабля состояла из трёхсот человек, его сопровождали четыре миноносца и ещё один грузовой корабль. Это были первые американские военные корабли, пересекавшие за последние двадцать пять лет Босфор.

Ветреным и туманным январским утром им навстречу вышло несколько советских эсминцев, чтобы в соответствии с церемониалом сопровождать их во время захода в Севастопольский порт. Всё происходило так, как будто слегка приподнялся упавший занавес, как будто немного приоткрылась закрывшаяся в 1919 году граница, чтобы предоставить им возможность провести несколько недель на Крымском побережье. По кораблю распространилась весть, что Георгий знает Крым, так как бывал здесь раньше; и вот вокруг него уже толпились офицеры и рядовые члены команды, засыпая его вопросами.

Когда они приближались к побережью, их приветствовала своими залпами батарея орудий, установленных на набережной. «Кэтоктин» хотел ответить на салют, однако на корабле были только боевые патроны. Находившийся на борту советский офицер заявил без колебаний: «Ничего страшного! Стреляйте, а если во что-нибудь попадёте, то это ничего!»

Несмотря на такое дружеское поощрение, «Кэтоктин» развернул свои орудия на юг и произвёл выстрелы в сторону открытого моря. В городе отчётливо были видны следы разрушений, которым он подвергся за полтора года немецкой оккупации. Советские офицеры подтвердили чуть ли не с гордостью, что в Севастополе, городе с более чем двухсоттысячным населением, остались неразрушенными только семь зданий.

На следующий день шлюпка, спущенная с «Кэтоктина», причалила к Графской пристани. На какое-то мгновение Георгию показалось, что здесь ничего не изменилось. Белая колоннада возвышалась на своём прежнем месте; на матросах была та же форма с такой же, как и раньше, надписью на бескозырках «Черноморский флот». Но сам город был так же разорён, как и другие европейские портовые города.

Командующим Черноморским флотом был адмирал Октябрьский – его фамилия звучала как псевдоним из времён революции.

Он сам в то время был болен, поэтому все вопросы решались с его заместителем по политработе.

И хотя конференция должна была проходить в Ливадии, американские морские пехотинцы высадились не только в районе Ялты, а растянулись по побережью на расстояние в сто шестьдесят километров. Флотские соединения прибыли сюда на десять дней раньше президента и должны были оставаться в Крыму в течение пяти недель. Сама конференция продолжалась десять дней и закончилась 10 февраля 1945 года. На берег было высажено более двух тысяч человек с полным снаряжением; это были радиопередатчики, грузовые машины и джипы, гарнизонные лавки с такими предметами роскоши, как радиоприёмники и часы, все материалы, необходимые для ремонта, большое количество продуктов, оборудование для спальных комнат и кабинетов, медицинские приборы и три небольших больницы, которые должны были быть поставлены в Ливадии, Севастополе и на аэродроме в Саки – в семидесяти километрах севернее от Севастополя; кроме того, там было сто телефонных мачт. На борту «Кэтоктина» находилась большая приёмно-передающая станция, что позволяло как вести переговоры, так и передавать их.

Советский начальник штаба, с которым было необходимо решать любую проблему, включая охрану машин, которым предстояло перевезти президента и его сопровождение через Чёрное море, выполнял любое желание американцев. То, в каком объёме, насколько эффективно и в какие короткие сроки американцами была осуществлена операция по высадке десанта, превзошло все ожидания русских и просто лишило их дара речи.

Если должна была быть сделана какая-то работа, за её выполнение брались немедленно, невзирая на воинские звания и служебные ранги. Объём и количество снаряжения и снабжения, которые были в распоряжении американского флота, безмерно поразили Советы. Не зная, как они смогут удержать всё под контролем, они просто отказались от этого, сдались, махнув на всё рукой.

После того, как грузовое судно встало на якорь в акватории порта, несколько сотен русских матросов помогали американцам его разгружать. Сначала всё оборудование было перевезено на пирс, а затем на грузовиках и джипах по неровным горным дорогам было доставлено в Ялту. Прибегнуть к таким сложностям пришлось потому, что в ялтинском порту смог встать на якорь только один-единственный эсминец. На нём были устроены прачечные и душевые для тех членов американской делегации, у которых не было таких удобств на берегу.

На аэродроме в Саки, куда должны были прибыть наиболее высокопоставленные члены союзнической делегации, не было ни домов, где мог бы разместиться персонал военной авиации, ни станций технического обслуживания, ни оборудования для ремонтных работ. Всё это неожиданно выросло здесь, как из-под земли или как по мановению волшебной палочки.

В течение одной недели американские моряки проложили свою собственную телефонную линию, протянувшуюся по извилистым горным дорогам на расстояние свыше семидесяти километров, от Ливадии до Севастополя. Они также построили радиостанцию на высокой скалистой вершине Ай-Петри, возвышавшейся над Ялтой. Тем самым была обеспечена прямая телеграфная связь с Москвой, Лондоном, Парижем, Вашингтоном через Оран и Сидней в Австралии. Советы, которые сначала заявили, что это невозможно осуществить, были просто поражены.

Начиная с этого момента, американцы получили полную свободу действий во всём, что они считали необходимым сделать. Казались позабытыми всякая сдержанность и страх перед репрессиями, которые могли последовать в качестве наказания за братание и просто дружбу с иностранцами; снова, как в старые добрые времена, проявились подлинно русские черты характера, такие, как гостеприимство и сердечность. Возможностей для личных контактов и разговоров было бесчисленное множество.

Георгий заметил, что вскоре исчезло первоначальное недоверие, вызванное его именем. Он был не только частью общего для всех русских прошлого, но ещё и представителем славных традиций русского флота, которыми все гордились, но чтить которые стало вновь возможно лишь с недавнего времени. Офицеры Черноморского флота показали Георгию памятники русским адмиралам Корнилову и Нахимову, героям Крымской войны предыдущего столетия; они с благоговением произносили имена знаменитых защитников Севастополя – графа Тотлебена, князя Виктора Васильчикова и других генералов этой битвы. Улицы разрушенного города, как подчёркивал Георгий, расчищались от руин и завалов советскими моряками.

От одного высокопоставленного сотрудника НКВД по фамилии Ермолов Георгий получил разрешение ездить на своём джипе по всей южной части Крымского полуострова; он был глубоко подавлен теми изменениями, которые произошли в этой некогда цветущей местности. Несмотря на не слишком значительный урон, нанесённый войной этой юго-западной полосе земли, зрелище было тяжким и удручающим.

До революции население Крыма состояло в основном из татар – потомков тех крымских татар, которые поселились здесь ещё во времена Чингисхана. Царское правительство стремилось к уважению их прав как национального меньшинства и пыталось избегать вмешательства в народные обычаи и исламский культ. Необыкновенно чистые белые дома и живописные мечети придавали особый характер всей этой области с её ухоженными виноградниками и пышной субтропической растительностью.

Пропали белые деревеньки с уходящими в небо минаретами, с которых муэдзины призывали верующих на молитву. Маленькие дома были убогими и неухоженными, двери косо болтались на петлях, окна были залатаны картоном, а в пришедших в запустение садах и виноградниках кое-где бродили бездомные козы.

Жители, производившие впечатление несчастных и забитых людей, напомнили Георгию «белый сброд» в американских южных штатах.

Ни малейшего намёка на какие-нибудь сельские работы и ни одного татарина не видно было вокруг.

Когда он спросил у русских, куда подевались все местные жители, ему сказали, что они выразили желание объединиться с другими татарами, живущими на Урале и в Сибири. Однако вскоре он узнал, что они были депортированы, причём в совершенно жутких условиях, как скот.

Это был один из признаков той, практически отрицаемой на Западе действительности.

От подножия обрывистых, красноватых гранитных скал к морю террасами, как по гигантским ступеням, спускались великолепные ботанические сады. Они были заложены здесь, на бесплодной каменистой, покрытой частыми мелкими кустарниками почве основателем Одессы герцогом де Ришелье, великим князем Михаилом Николаевичем и энергичным и деятельным наместником на Кавказе князем Воронцовым[60]. До революции эти сады были открыты для всех. Сейчас общедоступными являются только два или три из них.

Цветущие рододендроны, пушистая мимоза и ковры из ириса, занавеси из светло-лиловых глициний и белых кувшинок отражались в тихих прудах под застывшими над ними кедрами. Редчайшие деревья обрамляли захватывающий дух своей красотой вид на чёрно-синее море.

Дорога, ведущая от моря, извивалась вверх по склону мимо отвесных, ярко-зелёных долин, мимо журчащих ручьёв, фруктовых садов и виноградников. Она вела в Бахчисарай, бывшую столицу крымских ханов из рода Гирея[61]. Со стройными башнями минаретов и ажурными балконами их сказочный замок стоял посреди таинственных обнесённых оградой садов. В бесконечной череде комнат, выложенных метлахской плиткой, обшитых панелями или украшенных золотом стоял запах затхлости, пыли и розового масла. Как в замечательной балладе Пушкина, из того же самого фонтана капали вечные слёзы. Екатерина II во время своего знаменитого путешествия на юг, которое так мастерски организовал Потёмкин, спала здесь в одной из комнат, с потолка которой на неё смотрело бесчисленное множество маленьких зеркал. Белые и синие верстовые столбы всё ещё стояли по краям дороги, обозначая проделанный ею путь.

Можно было надеяться, что это захватывающее по своей красоте обрамление, которого почти не коснулись война, и запустение побудят главных участников предстоящей конференции к благоразумию, добросердечию и умеренности. Однако демоны, открывшие путь нацистской идеологии и развязавшие гитлеровскую войну, всё-таки отравили эту атмосферу.


Американская делегация разместилась в бывшей летней резиденции русских царей в Ливадии, в восьми километрах западнее Ялты. Воздвигнутое в конце XIX века из белого мрамора здание расположилось в большом субтропическом парке. Вначале планировалось построить виллу, поэтому огромные залы напоминают отели на Ривьере, правда, в более роскошном варианте. Американцы нашли здание в грязном и запущенном состоянии. Они сразу же принялись за дело и оборудовали комнаты для президента в бывшем кабинете и библиотеке царя Николая II; непосредственно оттуда можно было пройти в бальный зал, где, с учётом огромных размеров здания и болезни Рузвельта, и должно было пройти большинство заседаний. Американского президента сопровождала его дочь, миссис Беттигер.

Адмирал Кинг и генерал Маршалл были размещены в верхних покоях царицы, куда можно было пройти через сад по отдельной лестнице. Существование этой лестницы давало повод к двусмысленным глупым шуточкам об отношениях между царицей и Распутиным.

Делегация была очень многочисленной, и получилось так, что адмиралам и генералам часто приходилось жить вдвоём в одной комнате, к тому же без собственной ванной комнаты. Более молодые сотрудники американского представительства устроились во флигеле, где раньше жила «дворня» и где теперь разместилась ещё гарнизонная лавка, в которой можно было купить буквально всё. Здесь же было и бюро по снабжению.

Но самое трудное задание, стоявшее перед американскими моряками, заключалось в борьбе с паразитами, которые раньше всегда отступали перед сильными и обычно безотказно действовавшими средствами. Наконец когда стало ясно, что всё новые «контингенты» клопов появляются здесь с приходом русских женщин, которые занимались уборкой и стиркой, американские моряки взяли на себя и эту обязанность.

Мистер Черчилль, его дочь, миссис Сара Оливер, и британская делегация разместились во дворце князя Воронцова в Алупке, в шести километрах от Ливадии. Вся необходимая обстановка была срочно туда доставлена, но англичане также страдали из-за тесноты и клопов.


В 1918 и в 1919 годах Георгий служил в Севастополе, где тогда стоял Российский Императорский Черноморский флот. Отпуск он проводил в Алупке, посещая своих родственников. Георгий до сих пор отчётливо помнил, как молодые мамы умилялись своими детьми и просили его поддержать маленьких племянников и племянниц, сидящих верхом на львах, стоящих по бокам широкой ведущей к морю лестницы, чтобы их сфотографировать. Девочки в кружевных платьицах и с мягкими соломенными шляпами на головках или плотные маленькие мальчики в матросских костюмах с радостным смехом бросались в объятия молодого моряка под внимательными взглядами своих английских нянь. Несмотря на все подспудные страхи в те тревожные времена, упорядоченный режим для детей, казалось, служил гарантией некоторой стабильности и для взрослых, которые уже отказывались в неё верить. Последнее сообщение Георгия из Севастополя разрушило их слабую надежду на то, что окончательную катастрофу ещё можно было как-то предотвратить.

И вот теперь он снова был на том же самом месте. Когда он стоял за спинкой стула своего адмирала и смотрел через стол на Сталина, ему казалось, что он жил несколькими, не связанными друг с другом жизнями и что теперь он вернулся к прежнему, ставшему абсурдным существованию.

Сталин выбрал своей резиденцией Сук-Су, бывшую виллу семьи Юсуповых, которая была расположена пятью километрами западнее по побережью. Когда он ехал в Ялту, на всём двенадцатикилометровом участке пути, который ему нужно было проехать, через каждые сто метров стояли охранники из НКВД, повернувшись спиной к дороге, по которой в это время было запрещено любое другое движение.

Даже руководителям других делегаций приходилось иногда ждать по нескольку часов, пока они получали возможность поехать обратно к себе. Тогда шутили, что если вдруг на этой дороге случайно окажется джип, то он может беспрепятственно продолжать свой путь между двумя рядами стоящих спиной к дороге охранников. Сталин боялся летать на самолёте, и строились предположения, что в тех редких случаях, когда он ездил по железной дороге, по обеим её сторонам точно таким же образом выстраивалась охрана.

Официанты, продукты питания и вся обстановка были специально привезены из Москвы. Русские сначала никак не могли приспособиться к привычкам англосаксов и ставили на стол к завтраку вино и закуски.

Для американских офицеров и рядовых советское руководство давало обеды и ужины и устраивало всякие другие мероприятия, которые проходили как на берегу, так и на их кораблях. Состоялся великолепный концерт хора Черноморского флота, в составе которого было более ста певцов. На такое гостеприимство американцы всех рангов и званий отвечали также щедро; правда, они теперь уже стояли перед новым вызовом: не уступить русским по части выпивки. Бокалы были, якобы, только большие. И соответствующее количество водки и коньяка, тёплого шампанского или крымского вина выпивалось после каждого тоста. Последствия были ужасными. Георгий вспомнил одно спасительное средство, которое было ему знакомо ещё с тех времён, когда он служил в русском флоте: он посоветовал своим американским коллегам незадолго перед таким пиршеством проглатывать кусочек масла. Теперь они были в состоянии выдержать самые невероятные количества спиртного без каких-либо особых нежелательных последствий, чем заслужили ещё большее уважение со стороны своих русских союзников.

Пользовавшиеся большим спросом американские фильмы великодушно раздавались советским морякам. Их корабли выстраивались каждое утро вдоль борта «Кэтоктина» и ждали, когда подойдёт их очередь. Американские и советские матросы гуляли по Севастополю или брели рука об руку, пошатываясь, вдоль улиц и радостно горланили “Tipperary” – новый «Интернационал».

Русские девушки отдавали явное предпочтение американцам с их длинными волосами и возможностью покупать вещи в гарнизонной лавке, в которой было всё, от наручных часов до зубочисток.

В конце конференции американский президент подписал приказ, в соответствии с которым русские могли купить всё, что они хотели, заплатив за это только один рубль в день; генералы и адмиралы, наравне с другими, терпеливо стояли в очереди. А тайная полиция, НКВД, видимо, была занята охраной Сталина и ничем другим больше не интересовалась.

Психологическое воздействие этого безудержного взрыва взаимной дружбы сохранялось ещё долго и после конференции. Если где-то начинали говорить о Ялте, то даже самые недоверчивые из советских офицеров становились вдруг дружелюбнее. Это происходило как в Европе, так и на Дальнем Востоке.

Как ни странно, но тогда не было никаких контактов и даже телефонной связи с американской базой в Полтаве, на Украине.

На фоне такого опьяняющего настроения и под внимательным взглядом сталинских с сардоническим блеском глаз проходили заседания конференции, которой предстояло решить судьбу Центральной и Восточной Европы.

Красный диктатор был горд своим фельдмаршальским званием, которое он сам себе незаслуженно присвоил; на официальных приёмах он окружал себя военными советниками, размеры живота которых, казалось, находились в непосредственной связи с количеством звёзд на их широких погонах. Однако они ещё не забыли тех чисток, которые десять лет назад так значительно сократили их ряды, и хорошо знали, что Сталин всё ещё продолжал оставаться кавказским горным бандитом Джугашвили, привыкшим, по традиции, к беспощадной кровной мести. Когда на волне революции его вынесло на вершину абсолютной власти, он решил истребить целый народ, как будто перед ним был заклятый враг его рода. Он ослабил армию именно тогда, когда она была ему больше всего нужна. В 1939 году он чуть было не поддался панике. Послом Германии в России в то время был граф фон Шуленбург, который позже был повешен после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Он рассказывал, что «Сталин прилагал все усилия к тому, чтобы выполнить любое условие и даже любую просьбу немецкого правительства, настолько он боялся войны».

При подписании немецко-советского пакта 1939 года рядом с ним стояли Павлов, тот же самый переводчик, что и теперь в Ялте, и Молотов. После того, как фотографами в соответствии с протоколом было запечатлено его рукопожатие с Риббентропом, Сталин знаком показал им, чтобы они сделали ещё один снимок: стоящих рядом представителей НКВД и гестапо. Было совершенно очевидно, что эта мысль забавляла его, поскольку он знал, что между теми и другими не было различия.

Когда немецкие войска вторглись в Советский Союз, русские солдаты впервые за всю историю страны стали перебегать к противнику и сотнями тысяч сдаваться в плен. Бесчеловечное обращение, которому они подверглись, привело, хотя и с опозданием, к всплеску национального сопротивления. Во время разговоров Георгия с советскими офицерами они неоднократно осторожно указывали ему на существование этого глубокого душевного конфликта.

Советская армия перешла немецкую границу и быстро продвигалась вперёд, и всё-таки американская и английская позиции на переговорах были лучше, чем это признавали или хотели признать.

За несколько месяцев до этого (18 сентября 1944 года) Черчилль жаловался на Рузвельта: «Я не думаю, что президент занят решением военных вопросов больше четырёх часов в сутки. Этого явно недостаточно для Верховного главнокомандующего».

На самом деле всё, казалось, уже было решено заранее. У одного из советников президента, Харри Хопкинса, был рак, и его страдания ожесточили его. Его ненависть к Германии побудила его поддержать недальновидные планы Моргентау о мести; Хисс был разоблачён позднее как советский агент, а посол США в Москве, Харриман, совершенно неожиданно заявил: «Сталин больше не заинтересован в мировой революции».

Главная нагрузка при осуществлении воздушных налётов выпала на долю англичан, и теперь их не могло устроить ничего кроме полного уничтожения противника любой ценой.

Если подумать о том, какое влияние на внешнюю политику Антони Идена оказали британские советники Филби, Бергесс, Маклин, Блант и другие, то вполне можно было бы подвергнуть сомнению его взгляды, поскольку каждое решение, принимавшееся Иденом, шло Сталину на пользу.

Рузвельт был тяжелобольным, стоящим на пороге смерти. Его любезность и обаяние всегда скрывали присущую ему слабость. У него оставались силы на осуществление только двух своих целей: создание Организации Объединённых Наций, причём он был согласен отдать Советам три голоса по сравнению с одним у американцев; кроме того, он настаивал на поддержке со стороны России против практически уже побеждённой Японии, в обмен на Курилы и незамерзающий китайский порт Дайрен.

Он думал завоевать «Дядю Джо» своим обаянием, как это часто удавалось ему с другими, и побудить Сталина к тому, чтобы тот поддержал свободу и демократию. «Мы были все, как одна семья», – писал он с ликованием в одном из писем домой. Казалось, что он доверяет Сталину даже больше, чем Черчиллю; он позволял себе обмениваться с ним шутками и замечаниями, направленными против английских союзников. Черчилль защищался грубоватыми шутками школьника и состязался с Рузвельтом за право пользоваться расположением Сталина. Он уже не так настаивал на создании польского правительства в изгнании и проведении выборов под надзором союзников; в то же время он указал на «неуместное упоминание» о массовом убийстве поляков, устроенном Советами в Катыни, сказав, что «это только помогло Гитлеру». Однако в феврале 1945 года Гитлеру уже ничто не могло помочь.

Георгий рассказывал, что «сопротивление Черчилля было, видимо, несколько подавлено обыкновением русских много пить, потому что он совершенно неожиданно произнёс тост «за пролетариев всех стран» и пододвинул Сталину через стол небольшие листочки бумаги, на которых были записаны его предложения по пропорциональному разделу Восточной и Центральной Европы… «Они делили Европу так же просто, как если бы разрезали торт на кусочки; они передвигали туда-сюда по карте спички, в то время как среди этой подвыпившей компании беспрестанно звучали такие слова, как демократия и свобода. Это было ужасно».

Эта процедура, казалось, забавляла Сталина; он подписал английский документ размашистым росчерком. Черчилль писал позднее с гордостью: «Всё дело продлилось по времени не дольше, чем рассказать об этом».

На следующий день Сталин потребовал усиления влияния в Болгарии и Венгрии, с ним сейчас же в этом согласились. Некоторая неуверенность возникла по поводу Силезии, но Сталин сказал: «В Силезии скоро не останется ни одного немца».

За месяц до этого Черчилль писал своей жене: «Моё сердце скорбит, когда я слышу сообщения о толпах немецких женщин и детей, которые в потоках беженцев, растягивающихся на семьдесят километров, бегут по всем дорогам на Восток от наступающего врага. Но я убеждён, что они этого заслужили»[62].

Несмотря на такую уверенность, его всё-таки охватили запоздалые сомнения, и Черчилль спросил себя, не слишком ли опрометчиво он распорядился судьбой миллионов людей. Он обратился к Сталину:

«Не будет ли более благоразумно сжечь эти листочки?»

«Сохраните их!» – ответил Сталин насмешливо, а Черчилль написал домой своей жене:

«Я очень мило поговорил со Старым медведем. Чем чаще я его вижу, тем больше он мне нравится»[63].

Эти роковые листочки были написаны тем же самым Черчиллем, который в 1937 году в своём блистательном эссе о Троцком препарировал коммунистический вирус, как под микроскопом. Он писал тогда: «Любое проявление доброй воли, терпимости, примирения, сострадания или великодушия со стороны правительства или государственного деятеля ведёт к его падению… Демократия является только инструментом, который используется один раз, а затем выбрасывается; свобода – это лишь сентиментальная глупость, недостойная логически мыслящего человека… Всё это записано кровью в истории многих могущественных наций… Так выглядят коммунистическая вера и её цели. Кто предупреждён, тот вовремя вооружится!»

Своими уступками Черчилль не добился ни преимущества для своей страны, ни ускорения действий против Гитлера, ни предупредительности со стороны Рузвельта.


Георгий писал позднее: «Советы даже не ожидали, что они так легко достигнут так многого. Они были настроены на то, что им придётся долго торговаться, а получили всё бесплатно».

Он понимал каждый намёк, каждый поданный знак, еле слышно произнесённое шёпотом слово «ещё», когда они выдвигали всё новые требования, которые сразу же выполнялись. Охотнее всего он закричал бы сейчас: «Пощадите Европу!», но там не было никого, кто мог бы её защитить… ни одного француза, ни одного поляка.

И тем не менее, большую часть времени «большая тройка» проводила в дискуссиях о судьбе Польши, из-за которой Англия вступила в войну, в то время как военные и дипломатические советники беседовали в основном между собой.

Польское эмигрантское правительство было списано со счетов, Польша на востоке подверглась ампутации, а на западе была продвинута вперёд, к Германии. Германия делилась на зоны, подконтрольные союзникам, а возмещать ущерб забытой Франции должны были только Америка и Англия. Были внесены секретные оговорки, в результате чего окончательно и бесповоротно была решена судьба всех русских, находившихся в руках союзников, независимо от того, были ли это военнопленные или казаки, сумевшие уйти от коммунистов, которым они оказывали сопротивление ещё со времён революции, люди, спасавшиеся бегством во время Первой мировой войны, или войска, боровшиеся против Тито под командованием генерала Власова.

Свыше трёх с половиной миллионов человек были насильственно репатриированы, двадцать процентов из них – сразу же казнены. С лёгким сердцем было дано согласие на десять или двадцать лет рабского труда для немецких военнопленных, что в большинстве случаев было равносильно смертному приговору, «чтобы возместить ущерб, нанесённый немецким вторжением».

Бенеш поспешил открыть Чехословакию Советам, а Рузвельт задержал наступление американских войск, чтобы Советы смогли первыми войти в Прагу и Берлин.

Георгий хорошо знал подлинные интересы Российской Империи, что позволяло ему реально подойти к оценке подписанных соглашений, которые лишь на первый взгляд могли показаться выгодными. «Если говорить об отдалённой перспективе, то Россия не сможет выдержать напора той ненависти, которую она сама посеяла. Единственным ценным преобразованием можно было бы считать порт Дайрен, но и здесь кроется опасность вероятных конфликтов с Китаем и с Японией в будущем».

Однако в конце Черчилля всё-таки одолели сомнения, и он предложил «протянуть русским руку подальше в направлении Востока», от чего Рузвельт резко отмахнулся, заметив: «Тем самым мы проявили бы недоверие по отношению к нашему другу и союзнику».

После наполеоновских войн, выступая в 1815 году на Венском конгрессе, Меттерних прежде всего пытался убедить Россию и Англию в необходимости восстановления в Европе равновесия сил и в том, что нужно отказаться от мести и от раздробления побеждённой Франции.

В ялтинских соглашениях, принятых с учётом положения дел исключительно на данный момент, отсутствовали какие-либо представления о будущем, однако и не было полного согласия по вопросу о разделе Европы и мира на две сферы влияния, точно так же, как и не было принято окончательного решения по разделу Германии. Хотя не было подтверждено, что «Польша должна быть включена в советскую систему», тем не менее Восточная Европа и миллионы беззащитных людей отдавались во власть советского господства. Отказавшись от какого-либо контроля со стороны союзников за выборами в Польше и признав сталинское так называемое «Люблинское правительство», западные державы, как выразился позднее Черчилль, «окончательно погребли Польшу в советской сфере власти».

В качестве ответного дара в пруду Алупкинского дворца вдруг замелькали целые стаи золотых рыбок, потому что Черчилль заметил их отсутствие; и один американский адмирал, который напрасно просил подавать ему к утреннему чаю кусочек лимона, обнаружил перед входом в свою спальню высокое, увешанное плодами лимонное дерево.

Последнее заседание конференции состоялось в воскресенье; оно продлилось до позднего вечера, чтобы не проводить ещё одну встречу в понедельник, как этого хотел Сталин, но что расходилось с графиком президента.

Рузвельт выглядел очень утомлённым, когда он поднялся на борт «Кэтоктина», где он намеревался переночевать. Георгий и вся команда стояли на палубе, приветствуя его в момент прибытия. Чтобы попрощаться с президентом, прибыла делегация советских адмиралов, но он слишком плохо себя чувствовал и смог произнести лишь короткое, обязательное в таких случаях приветствие.

После присвоения звания капитана второго ранга Георгий был направлен в Дайрен, недалеко от Порт-Артура, где ему предстояло собрать всех американских военнопленных, а также передать подтверждения ялтинских договоров о том, что Дайрен и Курилы передаются Советам. Советские генералы едва могли в это поверить. Георгий стал свидетелем телефонного разговора с маршалом Малиновским, во время которого генерал Козлов, стоявший навытяжку, пока он говорил со своим шефом, сказал, имея в виду Георгия: «Он говорит по-русски так же хорошо, как я, поэтому здесь не может быть ошибки».

Георгий вернулся в те же воды, где сорок лет назад его брат Олег участвовал в том роковом Цусимском сражении.

Позднее Георгий оказывал содействие организации ветеранов «Оружие дружбы», которая осуществляла свою деятельность среди союзнических вооружённых сил и иногда даже получала помощь со стороны советского «Интуриста». Прежде всего он пытался объяснить американским политикам и влиятельным общественным деятелям, что необходимо чётко разграничивать «советское» и «русское».

Но было уже слишком поздно что-либо предпринимать для спасения русских военнопленных, которые были отданы Сталину в Ялте и которым было уготовано погибнуть или зачахнуть в сибирских лагерях.


Последний отпрыск большой семьи и наследник сказочного состояния, которое никогда не было употреблено не во благо, а, напротив, на протяжении шести столетий служило интересам своей родины, Георгий Щербатов-Строганов погиб 13 декабря 1976 года в автомобильной катастрофе в штате Коннектикут.


Ещё до революции шеф-повары самых известных домов Петербурга основали клуб, в котором они собирались вместе и присуждали премии за новые кулинарные творения. Во время одного из таких заседаний клуба повар дома Строгановых представил блюдо, которое получило широкую известность под названием «бефстроганов». Позже граф Сергей Александрович передал рецепт шеф-повару «Максима» в Париже.

За пределами России часто складывается впечатление, что семья приобрела известность только благодаря этому блюду, что, в сущности, служит грустным доказательством ничтожности всех человеческих устремлений.

Бесспорно, что именно их повару весь мир обязан легендарным блюдом бефстроганов.

Однако их заслуги – об этом было несправедливо забыто за пределами России – гораздо более значительны. Энергично, преисполненные патриотизма и любви к родине, они в течение столетий самоотверженно отдавали все свои силы на благо материального и культурного развития России.

Они покоряли Сибирь для царской династии, основывали города и поселения, были советниками государя, сторонниками идей просвещения и французской революции и в значительной степени способствовали отмене крепостного права.

Татьяна Меттерних в результате серьёзной работы написала убедительную и занимательную историю этой большой, некоронованной династии, историю войн и семейных драм, праздничных торжеств и катаний на санях, путешествий на кораблях и посещений городов…


Во время второй мировой войны | Строгановы: история рода | Генеалогическое дерево Строгановых