home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Санкт-Петербург

В 1824 году, за год до смерти Александра I, на Санкт-Петербург обрушилось сильнейшее наводнение, которое чуть было не привело город на грань гибели. Император был глубоко потрясён последствиями, которые повлекла за собой эта катастрофа. При сильном западном ветре солёные морские воды устремились в Неву. Река вышла из берегов и в невероятно короткое время улицы города оказались затопленными водой. Несмотря на то, что для спасения людей и их имущества использовались лодки, хотя это и было очень рискованно, потери были значительны. Обсуждалась возможность перенести столицу империи снова в Москву, поскольку преобладало мнение, что такое трагическое стечение обстоятельств – определённых погодных условий и направления ветра – могло означать гибель города. «Это внушающее ужас опасение могло бы держать в страхе всё население в течение долгой, дождливой осени, – писала леди Лондондерри в „Русском журнале". – Весь следующий день и всю ночь царило необычайное волнение, когда выстрелом пушки из Кронштадта возвещалось о подъёме уровня воды, а выстрелы из Санкт-Петербурга и цветные световые сигналы с адмиралтейской башни служили ответом… Посреди ночи лошадей вывели из конюшен. Однако на следующий день ветер переменился, и оттепель сменилась ясной морозной ночью. Страх прошёл, и люди снова обрели мужество…»

Было подсчитано, что такие наводнения повторяются один раз в 45 лет.


Петербург действительно был «одним из самых необычных, самых привлекательных, самых ужасных и самых драматических из всех великих городов мира. Город расположен далеко на севере, лучи солнца, освещая его, падают под предельно острым углом, равнинная местность; тот факт, что городской ландшафт часто прерывается широкой, сверкающей водной поверхностью, подчёркивает, за счёт вертикалей, горизонтальные линии, – всё это порождает ощущение бесконечного пространства, дальности и мощи… Холодные воды Невы делят центр города на две части; она течёт тихо и быстро и напоминает гладкую серую металлическую пластину… Она несёт с собой запах уединённых лесов и болот, откуда берёт своё начало этот водный поток. Во всём ощущается близость огромного дикого русского севера – безмолвный, мрачный, бесконечно терпеливый»[49].

Англичанин Р. Луаль писал: «Знатные путешественники повсюду встречают радушный приём, весёлое и приятное общество, разного рода развлечения… А люди более низкого происхождения на каждом шагу сталкиваются с трудностями, и им всё кажется мрачным и безрадостным. В конце концов они попадают в круг второразрядных людей, и их обычаи и нравы производят на них отталкивающее впечатление».

Путешествовать по Европе в начале XIX века было очень непросто. Клопы и другие паразиты встречались весьма часто. Путешественники с именем, как, например, супруги Лондондерри, сталкивались и в Голландии с грязью и блохами в молоке, нечистоплотность в Дании и Швеции была для них отвратительна. Однако они всегда были готовы видеть во всём только хорошее и не позволяли сбивать себя с толку ни грязью в гостиницах, ни шокирующими варварскими обычаями в России, «поскольку там нет такой нужды и нищеты, как в Ирландии. Мужчины этого народа высоки ростом, с приятной внешностью: они хорошо и тепло одеты, их высокие сапоги, разноцветные сафьяновые перчатки, широкие накидки из овчины и пёстрые шарфы, а также их длинные бороды и растрёпанные волосы – всё это покрыто толстым слоем грязи… но они очень разумны, – им можно всё легко объяснить языком жестов».

Когда Лондондерри приехали в 1826 году в Россию, Строгановы взяли их под своё покровительство, а отец Сергея Григорьевича провёл их по залам Академии изящных искусств: «…внушительное здание и великолепное учреждение. Царь в высшей мере способствует развитию одарённых и талантливых людей, образование и учение поощряются всеми возможными способами; при таких условиях эту огромную империю ждёт скорый подъём в области культуры и на пути продвижения к цивилизованному миру. В последние двадцать лет здесь, по всей видимости, достигнуты большие успехи, чем за одно или два предшествовавших столетия. Мы видели две галереи, заполненные современными произведениями, которые впоследствии будут выставляться, и прекрасную библиотеку, открытую для студентов. Потом мы бродили по различным залам, посмотрели, как студенты занимаются копированием. Здесь есть также архитектурная школа, где каждый имеет возможность работать над своим строительным проектом в отдельном помещении, другие студенты ему при этом не мешают…

Оттуда мы направились к выдающимся мастерам по изготовлению мебели; особенно нас поразила красота инкрустаций, выполнявшихся ими из сортов дерева различных цветовых оттенков. В этом смысле русские превосходят англичан в стиле, а французов в качестве. Затем мы поехали в стеклодувную мастерскую, которая располагалась за пределами города. Там изготавливают подзорные трубы, обычное оконное стекло и необыкновенно красивые разноцветные стеклянные столы… Цены, показавшиеся нам скромными, везде проставлены…»

Граф Строганов и леди Лондондерри ехали в лёгких санях, запряжённых большим рысаком, который мчался быстро, как ветер, в то время как «маленькая, буйная» лошадь скакала рядом. Граф дал совет своей спутнице плотно закрыть рот, чтобы «крошечные ножички не начали бы танцевать у неё в горле». Они были на пути к знаменитым ледяным горкам на Елагинском острове. Горки, высотой от двадцати до тридцати метров, спускались вниз почти отвесно. Молодые господа были одеты в своего рода эскимосские костюмы: меховые шапки, какие принято носить на востоке, расшитые вышивкой перчатки с отворотами, короткие куртки на меху. Все страстно желали составить общество дамам, которых усаживали в сани, и затем они летели вниз: «Совершенно невозможно себе представить, какой жуткий тебя охватывает страх. Если бы на меня сверху набросился орёл, схватил и понёс бы под облака, я и тогда не могла бы испытать большего ужаса. У меня перехватило дыхание, я ничего не видела и не слышала, перед глазами всё поплыло, и только шум раздавался в ушах. Это развлечение похоже на то, как если бы ты бежал на самый верхний этаж, чтобы тебя там выбросили из окна».

Внучка маршала Кутузова и супруга австрийского посла, графиня Долли Фиккельмон, тоже доверила свои воспоминания дневнику, который не был опубликован: «Я привыкла к такому странному развлечению. Это типично для Севера, где людям необходимо испытывать настоящие или воображаемые порывы страсти, чтобы разогреть кровь в жилах. Срываться вниз с ледяной горы – это тоже своего рода чувственный порыв».

Графиня Долли принадлежала к кругу самых близких друзей императорской семьи, о них она пишет особенно часто в своём дневнике.

«Внушительный облик императора, его красивая, благородная голова соответствовали и его душе; его, конечно же, нельзя было назвать заурядным явлением… Верхом на лошади он был великолепен. Когда он был немилостив, строгое выражение его лица заставляло окружающих содрогаться. В такие моменты он производил впечатление человека несгибаемой воли, какой она у него и была. Несмотря на свою величественную поступь, в разговоре он всегда необыкновенно любезен, и хотя он смотрит строго и серьёзно, у него приветливая и дружеская улыбка… В его присутствии не чувствуешь никакой скованности… Скромность и приветливость императорской четы не мешают им оставаться величественными. Их очаровательные дети всегда бежали с улыбками и любовью навстречу своим родителям: обаятельной матери и величественному отцу. Когда видишь их в семейном кругу, то начинаешь невольно восторгаться ими… поскольку, несмотря на фантастическое великолепие и напыщенность, которые их окружают, тем не менее очень трогательно наблюдать такое семейное счастье, так много простоты и симпатии в их любви и так много естественности в отношениях между родителями и детьми… Нельзя себе представить более восхитительной картины, чем эта семья, когда они собираются все вместе… Когда царица несколько выходит из себя, то замечаешь, что в ней гораздо больше чувствительности, чем можно было бы предположить. Но она была рождена для того, чтобы наслаждаться счастьем и радостью… Слишком много удовольствия действует охлаждающе… Она – живая радуга… Если бы я была поэтом, она послужила бы для меня вдохновением…»

Официальные посетители, которые приходили на приём к императрице, часто спотыкались о маленьких великих князей, которые в невероятном темпе скатывались с деревянной «русской горки», установленной в прихожей.

После дипломатического приёма, во время которого Долли была официально представлена царице, она заметила: «Нам обеим было нелегко оставаться всё это время серьёзными. Но как только церемония была закончена, вошёл царь, который ждал за дверью, и весь этикет был забыт…

Царица женственна настолько, как это только возможно, её нежному существу соответствует и её распорядок дня. Её семья настолько счастлива, её дети настолько симпатичны, её супруг так хорош и преисполнен любви… что она всё то, что является в жизни серьёзным или может послужить для императора поводом для забот и огорчений, воспринимает только как сквозь пелену… Проявлять силу характера было бы чрезмерной нагрузкой для такого неземного существа. Никаких сильных импульсов не исходило от неё по отношению к императору, кроме нежности… Она говорит о несчастье как о каком-то мифическом событии…

Царь взял меня с собой в одну из поездок. Мы ехали в одноконном экипаже, царь был очарователен и болтал с непринуждённостью и любезностью частного лица. В его присутствии никогда не ощущаешь скованности; пожалуй, только тогда, когда он делает строгое лицо, тебе становится немного не по себе…

С визитами царь обычно ездил в небольшой, открытой четырёхместной коляске; он ездил один, без сопровождения, если не считать бородатого кучера. Утверждали, что он, несмотря на свою любезную и дружелюбную манеру общения, которая позволяла собеседнику почти сразу же преодолеть своё смущение, не обладал ни мягкой предупредительностью своего брата, ни его располагающей к себе улыбкой.

…Он выше и плотнее, настоящий гигант, в котором соединены элегантность и красота. У него очень правильные черты лица… при серьёзном выражении которого его взгляд напоминает взгляд орла, если же он смеётся, появляется ощущение, что сквозь грозовые облака проглянуло солнце».

Несмотря на окружавшее его великолепие, царь вёл простую и строгую жизнь, однако он разделял любовь всех русских к роскошным и расточительным празднествам во дворце или в частных домах.

Ещё со времён правления Екатерины в Новый год двери Зимнего дворца были открыты для всех. От тридцати до сорока тысяч человек разного происхождения толпились в просторных комнатах и залах, по которым без какой-либо специальной охраны проходила императорская семья, члены которой беседовали с присутствующими, не соблюдая при этом формальностей, предписываемых этикетом.

Язвительный маркиз де Кюстин, которого никак нельзя было назвать беспристрастным, но который, однако, являлся острым наблюдателем, писал:

«Я был на Венском конгрессе, но я не могу припомнить ни одного собрания, которое могло бы сравниться с теми, что устраивались в Зимнем дворце, в том, что касается ценности украшений, нарядов, разнообразия мундиров и блеска всего мероприятия в целом».

Во время одного из таких празднеств царь заметил: «Подчинение, как хотели бы думать некоторые, может являться выражением однообразия… но нет другой такой страны, где было бы такое множество народностей, обычаев, вероисповеданий и мнений, как в России. Многослойность – скрытое явление, однообразие проявляется лишь на поверхности, единство обманчиво». Затем он указал на группу офицеров и добавил: «Первые два – русские, следующие три – поляки, многие другие – немцы, а те, там в стороне, сыновья киргизского хана, которых сюда прислали для обучения вместе с моими кадетами», и он указал на маленького, с раскосыми глазами, похожего на обезьяну человека в удивительном расшитом золотом бархатном одеянии.

Долли Фиккельмон писала: «Царь танцевал со мной польку в очень весёлом настроении. Он стал вдруг пленительно молодым… Царица танцевала всю ночь с какой – то особой грацией. Смотреть на неё просто удовольствие. Она самая обворожительная из всех женщин… Всегда великолепно одета и всегда сама доброта…»

Когда устраивались балы, то по обеим сторонам лестницы и в передней выстраивались лакеи: огромные фигуры в треуголках, одетые в шкуры волков, медведей, лисиц, гиен, енотов; каждый старательно оберегал редкий и ценный мех своей повелительницы…

На приёмах при дворе леди Лондондерри всегда сопровождала графиня Строганова, «поскольку она обладала преимущественным правом по сравнению с другими русскими дамами». Леди Лондондерри была в восторге от великолепных мехов своей подруги. Граф предложил ей доставить из Тобольска всё, что она пожелает, потому что в этом городе за тот же самый мех можно заплатить половинную цену по сравнению с Санкт-Петербургом. И, тем не менее, меховая подкладка для пальто, которая состояла из двух тысяч кусочков лисьего меха, и на подбор которых требовалось больше пяти лет, стоила бы пятьдесят или шестьдесят тысяч рублей, так как из каждой отдельной шкуры брался только один маленький кусочек от основания хвоста.

Граф Строганов в день рождения леди Лондондерри распорядился заполнить её покои гиацинтами: обилие цветов в петербургских домах в течение всей зимы повергало многих иностранцев в большое изумление.

Глядя на обилие английских журналов и многочисленные новые публикации в доме Строгановых, можно было даже подумать, что находишься в Англии. Все мужчины с самого детства носили военную форму. «Это имело своим преимуществом тот факт, что юношеское сумасбродство сдерживалось, а волнения, беспорядки и неуместное поведение часто удавалось предотвратить».

С восторгом пишет в своём дневнике леди Лондондерри о том дружеском приёме, который был ей оказан семьёй Строгановых. Для неё русские стали «образованными и чувствительными людьми, которых мы из-за нашего высокомерия и невежественности называли варварами и не имеющими понятия о цивилизации существами… Они умны, интеллигентны, симпатичны, чистосердечны, верны, приветливы и участливы – короче, я берусь утверждать, что Россия – это небо, а русские все сплошь ангелы, если бы не грязь и не кишащие повсюду клопы и блохи… Это просто невозможно, нельзя зайти ни в один магазин, ни в одну церковь, чтобы не принести с собой оттуда целые полки этих насекомых, а в меховых салонах их просто армии… но самое тяжёлое – это, конечно же, климат».

Когда настало время прощаться со Строгановыми, она была глубоко растрогана: «Они и я стали так близки друг другу, в этой прекрасной семье я встретила такое безграничное дружелюбие, такое тёплое гостеприимство и такую доброту, что можно сказать, что в какой-то степени я была для них „ребёнком в доме“».

Несмотря на то, что по своей сущности он не был военным, Сергей Григорьевич продолжал и дальше оставаться в армии. Он принял участие в первом военном походе в Турцию в 1828 году и в Крымской войне (1853–1856 гг.), но никогда не оставлял и своей деятельной заботы об общественном благе, в особенности в области воспитания и искусства. Кроме того, управление Строгановскими имениями и соблюдение интересов семьи вынуждали его совершать многочисленные поездки. Преодолеть расстояние между Петербургом и Москвой, около 700 вёрст, было довольно легко, поскольку была построена новая широкая мощёная дорога. На равных расстояниях друг от друга были поставлены дома станционных смотрителей, сооружены чугунные мосты с императорским двуглавым орлом и были установлены верстовые столбы – всё это указывало дорогу торопливому путнику.

По указу царицы Екатерины, а затем и её преемника на почтовых станциях были сооружены постоялые дворы. В просторных комнатах с высокими потолками были «прекрасные паркетные полы, итальянские покрывала, обтянутая дамастом мебель и искусно облицованные деревянными панелями стены, – так писала леди Лондондерри. – К сожалению, и в этой великолепной обстановке всё вокруг кишело насекомыми. В любое время для путешественников были готовы экипажи. Чужестранцев поражали странные, первобытные крики и завывания кучеров, также как и те усилия, которые неустанно предпринимались для развития культуры и цивилизованности».

Но чем дальше путешественник забирался в глубь страны, тем труднее ему было найти себе пристанище; кареты часто опрокидывались на дорогах, изрытых ухабами. Даже если путешественник был наделён привилегиями, а это означало, что вперёд будет послан курьер, чтобы подготовить комнату, свежих лошадей, достать продукты, приказать испечь хлеб и подоить корову, всё равно любая поездка превращалась в рискованное предприятие. Тем более удивительно слышать о том, как часто предпринимались подобные путешествия и какие огромные расстояния преодолевались в любое время года за сравнительно короткие промежутки времени.

Императорские курьеры, которые обслуживались на почтовых станциях в первую очередь, могли достичь столицы даже из самых отдалённых уголков огромной империи в течение восьми дней, поскольку ничего не происходило без ведома, приказа или подписи царя. Эта система курьеров была в кратчайшее время перенята от монголов и уже тогда представляла собой значительное усовершенствование по сравнению с теми временами, когда «короли, сидя в своих крепостях, следовали только пророчествам оракулов, чтобы затем выступить вдруг в очередной захватнический поход после того, как рабом было доставлено известие, написанное на его гладко выбритой голове».


Россия при Николае I | Строгановы: история рода | Народное образование