home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Смерть сына

Воспоминания о своей юношеской восторженности побудили Павла взять с собой юного сына Александра. Они приехали как раз вовремя, чтобы участвовать в Лейпцигском сражении, во время которого прямо под ними была убита лошадь Павла. Они пересекли Западную Германию, вступили на французскую землю и приняли участие в боях под Шампобером, Монмираем и Вошампом.

Строганов попросил своего друга, родственника и товарища по оружию Иллариона Васильевича Васильчикова[46] последить бдительным оком за своим восемнадцатилетним сыном. Генерал назначил его своим адъютантом и во время отдельных перестрелок удерживал его рядом с собой.

23 февраля 1814 года русские дали Наполеону жаркий бой. Александр Павлович Строганов ехал верхом рядом с Васильчиковым, и вдруг голова молодого человека была снесена снарядом; генерал был забрызган его кровью.

Павел сообщал князю Волконскому:

«40 000 человек наполеоновской гвардии напали на 15 000 человек, находившихся под моим командованием… Победа в этой битве, скреплённая кровью моего сына, стоила ему жизни. Я и до этого уже был болен; когда я получил это печальное известие, мне было дано разрешение на отдых генералом Винцингродом. Состояние моего здоровья плачевно; большую часть времени я лежу в постели… Кавалерия под командованием обоих Васильчиковых и Ланского совершает чудеса. Если бы у царя было бы больше таких офицеров, как они!»

Смерть любимого сына глубоко потрясла Строганова. Он так никогда и не смог пережить этой трагической потери. Его друзья были чрезвычайно озабочены.

Чарторыйский сразу же написал Новосильцеву:

«Дорогой друг, вы слышали о несчастье, которое произошло совсем недавно? Александр Строганов погиб почти на глазах у своего отца, чьё отчаяние не знает границ. Что станет с бедной графиней Софьей Владимировной? Как она перенесёт этот удар? Редко мне что-то доставляло большее огорчение… Несчастье этой семьи разрывает сердце; и это горе, которое ничто не излечит, обрушилось на таких близких друзей! Несчастный молодой человек последовал за своим дедом… Царь хотел бы, чтобы Строганов возвратился теперь в Санкт-Петербург».

Ещё один друг вздыхает: «От его горя нет средства, всё его существо кажется погружённым в глубокую меланхолию».

В наброске к 4-й главе «Евгения Онегина» Александр Пушкин писал позже:

«Но если жница роковая,

Окровавленная, слепая,

В огне, в дыму – в глазах отца

Сразит залётного птенца!

О страх! О горькое мгновенье!

О, Строганов, когда твой сын

Упал, сражён, и ты один…»

Несмотря на эту потерю, Павел ещё принял участие в битве под Лионом, во время которой он своей безудержной отвагой, казалось, просто искушал смерть. Строганов был награждён орденом Святого Георгия второй степени.

Он и в самом деле потерял всякую волю к жизни. С пеплом своего сына Павел вернулся обратно на родину.

Он покинул Париж 24 года назад вместе с Новосильцевым: ему больше не суждено было увидеть этот город…


Скорбя о своём друге, генерал Илларион Васильчиков въехал в Париж во главе своих ахтырских казаков, одетых в коричневые доломаны с чёрной шнуровкой. На его мундире ещё оставались следы крови его юного адъютанта, и он был совершенно не расположен участвовать в представлении разряженного цивилиста, «щёголя», как их называли, который возник перед его лошадью, помахал цилиндром и, приветствуя его поклоном головы сквозь кружево своего крахмального воротника, прокричал, преувеличенно не выговаривая букву «р»: «Какая великолепная а’мия! Какой п’евосходный гене’ал!» В письме к своей семье генерал строго заметил: «Французы ведут себя не так, как это следовало бы благородной и патриотической нации».

В Париже, как и во всех других городах, строго следили за дисциплиной, обеспечить которую в деревне было, конечно, значительно труднее. Казаки мирно расположились лагерем на Елисейских полях и садились на лошадь даже тогда, когда хотели посетить кого-то, жившего на другой стороне улицы. Французы спокойно прогуливались среди них и могли только удивляться. Восклицание: «Быстро! Быстро!» часто можно было слышать в уличных кафе, когда русские всадники заказывали еду или питьё, не слезая с коней. После этого кафе стали называться «бистро», и вскоре было забыто, откуда возникло такое название.

Окружённый своим войском, вместе со всем своим офицерским корпусом Александр принял участие в традиционной пасхальной службе, которая проводилась на бывшей площади Людовика XV (позднее – площадь Согласия), на том же самом месте, на котором был обезглавлен Людовик XVI. Мести за разрушение Москвы не было.

Француженка мадам де Куани писала о царе в своих мемуарах: «Он проявил себя великодушным по отношению к Франции даже после сожжения Москвы, потому что он очень хорошо понимал, благодаря своему учителю Лагарпу, революционный и послереволюционный менталитет французов. Но в следующем году, после побега Наполеона с Эльбы и после предательства Нея, он уже больше не доверял им. В 1815 году он, хотя и не был их врагом, но больше уже не был и их другом».

В августе 1814 года Строганов, с характерной для него основательностью, руководил работой комитета по поддержке жертв войны. Однако туберкулёз, которым он был болен, вызывал у него всё новые приступы кашля и высокую температуру.

Один иностранец комментирует:

«Когда я приехал в Россию, он возбуждал зависть всех своих сверстников: он хорошо выглядел, был молод, состоятелен и трудолюбив. Он женился на очаровательной женщине, казалось, что перед ним открывается многообещающее будущее. Всё это улетучилось, а мысли, которые им теперь овладевают, должны носить глубоко христианский отпечаток, чтобы облегчить ему необходимое самоотречение».

Его врач оставил всякую надежду, тем не менее думали о поездке за границу. В мае 1817 года граф Павел, его жена и их племянник находились на борту корабля, который отплыл из Кронштадта. Первые дни на море принесли некоторое облегчение, но по прибытии в Копенгаген состояние здоровья графа ухудшилось. Так как Павел чувствовал приближение смерти и беспокоился о состоянии здоровья своей жены, он пожелал, чтобы она оставила его одного.

В многочисленных посланиях с выражением соболезнования оплакивалась его кончина:

«Он погас, как свеча. Он знал, что умирает, и попросил соборовать его. До самого конца он был в полном сознании. Он говорил по-английски с врачом, по-французски со своим племянником и по-русски с камердинером… Погребение состоялось в присутствии царя и великих князей Константина и Михаила. Царь был глубоко опечален смертью друга своей юности, а бедный Новосильцев казался безутешным… Немногие усопшие заслуживают такого всеобщего оплакивания, как граф Строганов, который, благодаря чертам своего характера и своим принципам, был уважаем всеми…»

Его характеризовали как человека «доброго, изысканного, легкодоступного. Он всегда отстаивал свои взгляды и не боялся говорить правду власть имущим мира сего. Отзывчивый к нуждам окружающих его людей, обладая ярко выраженным чувством долга, он был глубоко предан своему отечеству».


«Я ничего не боюсь и ни на что не надеюсь» – этот девиз был выгравирован на его перстне с печаткой, такой же была и надпись на могиле. И хотя такому человеку, как граф Строганов, были открыты все возможности, а презрение к светским честолюбивым амбициям в стиле Байрона отвечало духу того времени, он полностью осознавал ту ответственность, которую он нёс перед своей страной, и понимал, что даже царь не может освободить его от высоких обязанностей. Личные и материальные выгоды ничего для него не значили, и это было единственной привилегией, на которой он настаивал.


Софья Владимировна была глубоко потрясена его смертью.

«…Мы опасаемся за здоровье графини, которая в последнее время подверглась таким тяжёлым испытаниям», – писал один из друзей графу Воронцову.

Постепенно она приходила в себя, но её красота угасла. В соответствии с семейной традицией она продолжала оставаться в центре духовной жизни Санкт-Петербурга до своей смерти в 1845 году.


Тактика генерала Кутузова | Строгановы: история рода | Женитьба на Натали