home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Генерал-майор от кавалерии

В марте 1807 года Александр I покинул Санкт-Петербург, чтобы присоединиться к армии. Вместе с министром иностранных дел, бароном Будбергом, его сопровождали Новосильцев, Чарторыйский и Строганов. Кочубей продолжал оставаться в должности и не мог покинуть Россию.

Первым советником Александра I должен был вскоре стать Михаил Сперанский, который при Кочубее работал в министерстве внутренних дел. Он взял за основу программу, разработанную «Негласным комитетом», развив её дальше. Он надеялся перенести в Россию наполеоновскую систему управления, но его далеко идущая программа реформ должна была разбиться о силу инерции русских административных учреждений. Несмотря на то, что все его проекты казались разумными и оправданными, он стал вскоре самым ненавидимым человеком в стране, поскольку он больше не мог рассчитывать на безоговорочную поддержку проявляющего нерешительность царя. «Слишком слаб, чтобы править, и слишком силён, чтобы позволить управлять собой», как печально заметил о нём Сперанский. Он опережал своё время, а быть правым слишком рано означает быть многими непонятым.

Он был скромного происхождения и проявил себя в своей профессии деловым, способным и добросовестным. Однако его тщеславие и его неукротимая жажда власти сыграли на руку его врагам[39]. В марте 1812 года он стал жертвой интриги, которую затеял жестокий и хитрый военный министр граф Алексей Аракчеев. Он принял участие во всех последовавших затем военных походах в Пруссии, Финляндии и Греции.

1 мая 1809 года Строганов писал Софии из Або (из Финляндии):

«Наконец-то эта экспедиция, о которой было так много разговоров, завершена. Это письмо тебе передаст Багратион… Он такой генерал, каких мало. Будет ли он Суворовым? Мы пока ещё не можем судить об этом, но где бы он ни появлялся, там царит абсолютный порядок и строжайшая дисциплина. Несмотря на свою непринуждённую манеру общения, он знает, как выдержать дистанцию по отношению к своим подчинённым, и они тоже не забываются. Он пользуется доверием и любовью своих людей в высшей степени… И тем не менее этот человек сам наживает себе врагов, поскольку наряду со своими достоинствами он обладает и недостатками: неукротимым тщеславием и ранимым высокомерием, которые приводят к пренебрежению по отношению к другим. Это неприятно для его соперников, но ни в коей мере не уменьшает его личных достоинств… Я всегда восхищался его острым взглядом и его выдающимися организационными способностями. Его отношение ко мне настолько замечательное, что я хотел бы последовать за ним и в том случае, если ему будет найдено применение в другом месте. Он обещал мне уладить этот вопрос с царём. Таковы наши взаимоотношения, и, конечно, я хотел бы, чтобы ты приняла его именно таким образом.

Прощай, любимая».

Отважный кавалерийский офицер князь Багратион был одной из самых ярких фигур в русской армии. Он уже доказал своё умение владеть ситуацией и способность даже в самой трудной обстановке обращать военную неудачу в свою пользу. Больше, чем других, его раздражали недостатки некоторых его коллег. Его тесная дружба с Павлом Строгановым делала честь им обоим. И хотя у него был более низкий воинский чин, осмотрительная рекомендация Павла в высшей инстанции возымела значительный вес.

Новосильцев писал Строганову 14 января 1808 года:

«…Ты, наверное, слышал, что твой отец дал бал, который имел большой успех: поводом для его проведения послужили помолвка великой княгини Екатерины и прибытие прусской королевской четы. Сегодня царь, король и их свита посетили Академию наук и, в заключение, Академию изящных искусств, где твой отец дал обед. Присутствовавшие пили за его здоровье и оказывали ему всяческие почести… Относительно политических вопросов, которые ты затронул в своём письме, я не хотел бы письменно высказывать своё мнение, поскольку мы так и так должны скоро встретиться».

Антипатия по отношению к Наполеону продолжала оставаться такой же сильной, как и всегда, и французский посол Савари жаловался: «Двери лучших домов Санкт-Петербурга, таких, как Чарторыйского, Строганова, Кочубея, Орлова и т. д., для меня закрыты, и так называемая английская партия имеет здесь значительно большее влияние, чем министры».


Со времени правления Екатерины II французская культура прочно укоренилась в высших русских кругах; многим французским эмигрантам были доверены высокие посты в Российской Империи. В определённый момент своей карьеры Наполеон даже обдумывал возможность пойти на службу к царице Екатерине II. По отношению к Франции ненависти не было, но Наполеона все презирали и одновременно боялись. Русская торговля после разрыва с Англией в результате Тильзитского мира стала испытывать большие трудности: в 1802 году в Санкт-Петербургский порт вошли свыше пятисот английских кораблей и только пять французских. Англичане закупили товаров на сумму в 17 миллионов рублей, французы только на полмиллиона. Усилия Александра, направленные на то, чтобы вступить с Наполеоном в переговоры, не вызывали симпатии у его соотечественников, а высшее проявление дружбы, выставленное напоказ во время встречи обоих императоров в Эрфурте в 1808 году, не смогло скрыть всё более углубляющейся пропасти в отношениях между союзниками.

На самом деле между двумя императорами не было подлинной возможности для взаимопонимания. Наполеон, хотя он и был наследником революционных традиций, всё больше превращался в реакционного деспота, в то время как Александр, живший в эпоху автократии, всё более приближался к идеям французской революции. Их современники с самого начала этого не сумели оценить.

В Эрфурте Талейран открыто предал Наполеона и попросил Александра «спасти Европу». Австрия ещё в прошлом году расплатилась с его долгами, но теперь Талейран просил Александра предоставить ему кредит в сумме полтора миллиона франков; царь вежливо уклонился от этой просьбы. Тем не менее, начиная с этого времени, Талейран оставался самым важным осведомителем русского двора.


15 сентября 1811 года, в день освящения Казанского собора в Санкт-Петербурге, Павел был назначен царским генерал-адъютантом. Несколько дней спустя скончался граф Александр Сергеевич. 1 декабря 1811 года Новосильцев писал из Вены своему двоюродному брату:

«В твоём письме от 30 сентября я получил печальное известие… Ты один можешь понять то горе, которое означает для меня его смерть… потому что я потерял с ней самого любящего отца.

В возрасте трёх лет, после смерти моей матери, он взял меня в свой дом и всё это время относился ко мне, как к сыну… С самой большой сердечной теплотой он проявлял интерес ко всему, что касалось меня…»

Старый граф пожертвовал огромные суммы на строительство собора. Из-за бесконечных сборов средств и пожертвований различным благотворительным организациям его денежные средства настолько истощились, что он перед своей смертью, несмотря на своё некогда огромное состояние, испытывал финансовые затруднения. Велись разговоры об английском займе, но русский банк ссудил значительную сумму до тех пор, пока Павел снова сможет заниматься своими личными делами. Однако это было отложено ещё на некоторое время, так как приближался переломный 1812 год.


Дипломатическая переписка между русским и французским государственными канцлерами становилась более угрожающей по тону, в то время как советники Александра, такие, как, например, Ростопчин, ещё и подкрепляли мнение императора: «Русский царь внушает страх в Москве, ужас в Казани и непобедим в Тобольске».

24 июня 1812 года Александр принимал участие в бале, устроенном в имении генерала Беннингсена[40] под Вильно, и в это время было получено известие о том, что Великая армия Наполеона переправилась через Мемель и вторглась в Россию. Русское верховное командование незамедлительно покинуло Вильно, в то время как Наполеон вскоре расположился в том самом доме, который незадолго перед этим освободил Александр.

Когда Наполеон напал на Россию, Павел возглавлял пехотную дивизию, которая относилась к третьему корпусу под командованием генерал-лейтенанта Тучкова. Новосильцев попросил зачислить его в эту дивизию добровольцем и в продолжение всей военной кампании оставался поблизости.


12 июня 1812 года царский манифест провозгласил начало Отечественной войны. Когда Александр приехал в Москву, его приветствовали с таким восторгом, как никогда раньше. С возрастанием угрозы со стороны Наполеона популярность царя достигла новой кульминационной точки: прежняя критика была забыта. В то время как страна занималась мобилизацией своих войск, из Англии прибывали денежные средства. Если до этого часа царь медлил во всех отношениях, то теперь он стал упорным и целеустремлённым. Все необходимые решения он принимал осмотрительно и методично и заявил Коленкуру, французскому послу, перед его отъездом: «Наш климат и наша зима будут бороться на нашей стороне…»

Коленкур добавил: «Его считают слабым, но это заблуждение. Он может переносить превратности и скрывать свои огорчения… но он не перейдёт той определённой линии, которую он провёл сам для себя: эта линия из железа, и от неё он не отступит».


Во время наступления на Россию Наполеон встречался лишь с незначительным сопротивлением: волна недоверия и подозрения по отношению к военному руководству прокатилась через всю страну, поскольку русская армия отступала и не вступала в решающую битву с превосходящим и испытавшим себя в боях противником. Подобная стратегическая концепция наталкивалась у русского военного руководства часто на решительное и даже яростное сопротивление, и всё-таки, вникнув в положение, руководство приняло серьёзное решение: лучше принести жертву, чем пойти на риск потерпеть поражение. Все резервы и возможности подвоза продовольствия у французов уменьшались по мере отступления русской армии. При осуществлении этого замысла русские части нашли поддержку у всей страны: перед приходом противника сжигались урожаи, дома и целые деревни.

Неделю спустя царь из Москвы уехал в Петербург, где он излил своей сестре Екатерине свою боль и отчаяние, признавшись, что он не обладает ни опытом, ни талантом полководца.

После участия в успешной перестрелке вместе с казаками атамана Платова Павел был глубоко потрясён тем, что всё выглядело таким образом, как будто слава о непобедимости опережала французские войска и заставляла русских отступать без дальнейшего сопротивления. Перед лицом той возможности, что обе столицы могут подвергнуться осаде, он попросил Софию своевременно убрать в надёжное место его личные бумаги. На время своего отсутствия он поручил ей ведение своих личных дел.

Из бивака, в 17 верстах от Смоленска, он писал ей 30 июля 1812 года:

«…На войне всегда допускаются ошибки; но если они имеют такие катастрофические последствия, как те, которые мы в настоящий момент переживаем, то нельзя больше смотреть на это и бездействовать… Обе армии почти единодушно изъявляют желание, чтобы руководство взял на себя Багратион… Если мы отступим из Смоленска, то я не вижу, каким образом могут быть спасены обе столицы, а это решило бы судьбу империи. Мы находимся всего лишь в 350 верстах от Москвы. Если нам суждено потерять обе столицы, я бы хотел, чтобы ты без огласки укрыла мои бумаги в безопасном месте. Это был только совет и я полагаюсь на твою осмотрительность, на то, что всё будет сделано должным образом. Прощай. Любовь к родине, терпение и выдержка должны теперь стать нашим девизом. До сих пор это были мы, которые несли нашим соседям огонь и опустошение. Теперь провидению угодно, чтобы нас постигали те же самые беды. На самом деле это только справедливо.

Прощай».

Французская армия натолкнулась на сопротивление. Когда Удино со своими вооружёнными силами стал наступать на севере, его наступление было успешно отбито на дороге, ведущей в Псков, Витгенштейном[41].


После героической защиты города французы захватили Витебск. Основные события боёв под Смоленском развернулись в районе дивизии Строганова. Командир корпуса был смертельно ранен, и Павел, как самый старший по чину, взял на себя командование третьим корпусом. Прежде чем Смоленск был сдан, он был подожжён. Это пламя было предвестником пожара в Москве, которая теперь, при дальнейшем отступлении русских, оказывалась открытой для врага. Главное командование русским войском принял Барклай де Толли[42]. Его резко критиковал горячий, вспыльчивый и героический Багратион.

22 августа 1812 года Павел писал:

«Ты говоришь, Смоленск мне понравится. Я действительно был рад увидеть его ещё сохранившимся, так как сейчас город сожжён дотла… Я рад слышать, что ты выполнила мою просьбу и каждый год будешь жертвовать 2500 рублей до тех пор, пока продолжается война… 28 августа к нам присоединился с подкреплением Милорадович, а 2 сентября сюда прибыл князь Кутузов, главнокомандующий армией… Я могу тебя заверить, что его присутствие подействовало исключительно… У меня всё хорошо, но у меня нет никаких вестей от тебя. Попытайся написать в Мраморный дворец через великого князя (Константина Павловича) с помощью полковника Лагоды… Может быть, мне тогда больше повезёт, потому что я уверен, что ты пишешь, но ни одно письмо не доходит, а ведь мы пишем только о самых безобидных вещах…»

Ввиду разносторонней критики, которой подвергался Барклай, Александр снова обратился к Кутузову. Почти против его воли он назначил его главнокомандующим с условием никогда не вступать с врагом в переговоры. Надежды царя и всей страны сосредоточились теперь на старом воине, популярность которого в армии усиливалась ещё и тем, что он был русским, а в царской армии было очень много офицеров-иностранцев. Однако должно же войти в историю и русское имя. В противоположность этому командирами иностранных воинских частей наполеоновской армии были по большей части французские офицеры.

Между тем в Або, в Финляндии, было подписано соглашение о том, что все стоящие там русские гарнизоны представляются для участия в защите Отечества.

Кутузов был полностью согласен с тактикой Барклая избегать прямого столкновения. Тем не менее защита старой столицы имела решающее значение для того, чтобы поддержать боевой дух армии. Кутузов вынужден был выбрать для сражения местность в районе Бородино.

Веллингтон сказал позже: «Ход сражения напоминает бал. Никто не может точно определить, в какой последовательности или в какой момент разыгрывались события, а именно от этого зависит всё в конечном счёте».


Самое большое сражение произошло 28 августа (7 сентября) 1812 года. Строй наполеоновских войск представлял собой выпуклую линию, расположившуюся перед русской армией, которая, учитывая рельеф местности, вынуждена была выстроиться вогнутой линией, что обеспечивало французской артиллерии существенное преимущество. Обе стороны, смирившись с огромными потерями, сражались с невероятным упорством. Было взято в плен всего лишь 800 русских, а убито 40 000 – это около половины всего войска. Французы потеряли убитыми 50 000 человек и 47 генералов. Самой большой потерей для русской армии была смерть героического князя Багратиона: его унесли с поля боя после того, как он был смертельно ранен. С наступлением ночи обе армии разбили биваки там, где они находились. Обе стороны рассчитывали на свою победу, но Кутузов не хотел рисковать, вступая в новое сражение, чтобы не нанести своим силам слишком большие потери. Он знал, что Москва окажется французам «не по зубам», и решился на отступление. «Наполеон – это водопад, который пока ещё невозможно сдержать. Москва впитывает его в себя, как губка», – разъяснил Кутузов своим пришедшим в ужас от его решения генералам.

В городе царила страшная неразбериха, в то время как русская армия в организованном порядке покидала Москву, отступая на юг, к деревне Тарутино. Французы продолжали своё продвижение вперёд, избегая любого соприкосновения с противником так, как будто об этом было заключено какое-то тайное соглашение.

Строганов нацарапал поспешное короткое письмо своей жене и сообщил ей новости о друзьях и родственниках. «После этого единственного в своём роде события нам нечего терять: состояние врага, возможно, хуже, чем наше. Больше я ничего не могу сказать в настоящий момент… Сражение было одно из самых ужасных. Это был день ангела твоей мамы. Кто бы мог подумать, что мы встретим его с таким грохотом…»

Кутузов похвалил Строганова за его необыкновенную храбрость, которую тот доказал, сражаясь целый день во главе своего корпуса, и произвёл его в чин генерала.


Чрезвычайный посланник при дворе Сент-Джеймса | Строгановы: история рода | Тактика генерала Кутузова