home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Урок третий. Кровь и вода

Никогда не доверяйте родственникам.

Локабренна

Я отнюдь не утверждаю, что все Девять миров создал Один. Даже сам Один этого не утверждает. Эти миры столько раз погибали и вновь восстанавливались из праха, что никто не смог бы сказать, как и когда в действительности они возникли. Но именно Один придал им форму, и это несомненно. Для Людей, обитавших в Мидгарде, подобное могущество могло быть свойственно только богу, а нашего Старика, который к этому времени обладал уже и Асгардом, и рунами, остановить было просто невозможно. От берегов Моря-океана до берегов реки Сновидений все находилось под его началом, а его главные соперники – народ Гор и совершенно неуправляемый народ Льда – были вынуждены если и не полностью ему подчиниться, то, по крайней мере, гневно помалкивали, став свидетелями его триумфального восхождения.

Но вместе с обретенной властью приходит и ответственность, и необходимость быть внимательным к подчиненным. Я же тем временем существовал себе в Хаосе среди прочих демонов. В чистейшем, первозданном Хаосе. В Хаосе диком, неистовом, исступленном. Там, где царил Беспорядок в образе Лорда Сурта, Великого Разрушителя, родоначальника всяческого колдовства, величайшего мастера превращений. Лорд Сурт являл собой истинное воплощение Огня и был повелителем Муспелльхейма, Огненной страны. А ваны считались всего лишь бастардами первородного Огня и существовали за счет тех жалких клочков волшебства, которые, если можно так выразиться, падали со стола Лорда Сурта. Я же был истинным сыном Хаоса, счастливым и свободным; я был воплощением греческого огня и неукротимого пожара.

Ну, может, не совсем свободным. Или даже не совсем счастливым. Лорд Сурт был повелителем ревнивым, безжалостным, всепоглощающим. Никакие разумные доводы на него не действовали; он был по природе своей безрассуден. С тем же успехом можно было бы попытаться воздействовать с позиций разума на действующий вулкан, грозу, эпидемию чумы или сифилиса. Да и все мы, истинные сыновья и дочери Хаоса, были аморфны, наивны и враждебны всему, что находится за пределами нашего мира; именно такими, враждебными всяческому Порядку, Сурт и хотел нас видеть. Его царством был идеальный Хаос, не скованный никакой формой и абсолютно свободный от каких бы то ни было законов и правил – божественных, человеческих или природных.

С другой стороны, я и сам был достаточно упрям и капризен. В конце концов, такова моя природа. И потом, мне страшно хотелось побольше узнать об иных мирах, находившихся за пределами нашего царства; о тех, где Порядок и Хаос, встретившись, стали неким образом сосуществовать, а обитатели всегда имели одно и то же обличье и умирали, так и не испробовав ни глотка Огня.

Разумеется, я уже слышал о богах. Противоборствующие стороны – в подавляющем большинстве – отбросили в сторону имевшиеся между ними различия, и отныне уцелевшие в этой войне двадцать четыре аса и вана объединились и проживали в Асгарде. Это был непростой союз. Те ваны, что не пожелали считать Одина своим верховным правителем, откололись и переметнулись к Гулльвейг, обретавшейся где-то на Севере. Какое-то количество ванов присоединились к народу гор, а некоторые даже схоронились в Нижнем Мире или в обличье животных скрывались в лесах Внутренних Земель. Таким образом, древние руны оказались рассыпаны по разным мирам и, по сути дела, утрачены, попав в руки наших врагов; руны так или иначе оказались искажены и стали давать новые, совершенно дикие ответвления подобно тому, как постепенно дичает доброе зерно, превращаясь в сорную траву.

Разумеется, со временем семена этих одичавших рун и их побочные корни стали оказывать свое воздействие и на Хаос. Собственно, руны ведь изначально были порождением Огня; это он давал им силу, и каждый раз Хаос буквально содрогался от ярости, когда кто-то из асов или ванов использовал частичку украденной рунической магии, или, скажем, с помощью рун менял обличье, или использовал руны в борьбе с врагом, или входил в реку Сновидений, или записывал какую-то историю, или хотя бы вырезал собственное имя на стволе упавшего дерева; а мне все сильней хотелось узнать: кто же они такие – те, чье влияние я чувствую через границы стольких миров? Как получилось, что я знаю о том, что они существуют, тогда как они вряд ли даже подозревают о моем существовании?

Между тем двадцать четыре бога по-прежнему жили в сильно разрушенной войной цитадели Асгарда, но единства меж ними не было; оно было поколеблено всякими мелкими разногласиями и постоянным соперничеством друг с другом, благодаря чему они и являли собой поистине легкую мишень для любого, кому пришло бы в голову претендовать на небесный престол. Я видел их в основном благодаря их же снам – весьма, надо сказать, коротким и лишенным воображения; однако эти сны, тем не менее, давали мне почву для размышлений. Возможно, я уже тогда отчасти понимал, как сильно они нуждаются в настоящем друге и как сильно я мог бы им помочь, если бы они сумели избавиться от своих мелочных предрассудков.

В те времена Один любил странствовать по разным мирам в обличье обыкновенного мастерового. Его незрячий глаз, принесенный в жертву ради обладания знаниями, был способен видеть гораздо дальше и глубже, чем глаз зрячий. Кроме того, Один всегда был прямо-таки одержим страстью к исследованиям и всемерному расширению собственных знаний. Немало он странствовал и по реке Сновидений – той самой реке, что, огибая Девять миров, протекает по самой границе царства Смерти, как бы отделяя мир живых от мира мертвых, – и частенько наблюдал за нами издалека, с дальнего ее берега, бормоча себе под нос колдовские заклятья и щуря незрячий глаз.

Тогда внешность Одина еще не была столь впечатляющей – это был просто очень крупный и высокий мужчина лет пятидесяти с густыми непокорными кудрями, тронутыми сединой, и с повязкой на незрячем глазу. Впрочем, я и тогда уже чувствовал – как бы это выразиться поточнее? – его необычность. Во-первых, он прекрасно владел волшбой – тем первозданным огнем, который был украден из Хаоса и который Люди впоследствии стали называть магией, неизменно вызывавшей у них суеверный страх и преклонение. Во-вторых, я видел, как яростно горят цвета его ауры – они прямо-таки кипели у него над головой; я не раз обращал внимание на оставленный им след – этот след был столь же уникален и неповторим, как подпись, как отпечаток пальца; на фоне тусклых скал и белых снегов его след всегда виделся широкой полосой сине-зеленого цвета, яркого, точно крыло зимородка. Я замечал этот след и в его снах – они у него, кстати, были длиннее и ярче, чем у всех прочих богов; и теперь я уже почти мог слышать его негромкий ласковый голос, повторявший:

Локи, сын Лаувей.

Сын великана Фарбаути… Локи, Греческий Огонь…

Там, в мире демонов, мы не испытывали особой нужды в именах. Разумеется, они у меня были – у всего сущего есть имя, – но там и тогда имена надо мной власти не имели. Что же касается моей семьи, какова бы она ни была… Хотя, вообще-то, у демонов никакой семьи не бывает. Мой отец был подобен удару молнии, а моя мать – груде хвороста (нет, это отнюдь не метафора), но, если честно, Вашему Покорному Слуге подобные предки представляются довольно убогими.

Так или иначе, а греческий огонь остановить почти невозможно; он летуч и непредсказуем. Я не то чтобы извиняюсь или еще что; я просто объясняю: такова моя природа, моя сущность; я создан, чтобы доставлять неприятности. Сурту следовало бы это знать, да и Одину тоже. Вот оба в итоге и получили по заслугам.

Разумеется, покидать Хаос нам, демонам, было строжайше запрещено, но я был молод и любопытен. И потом, я столько раз видел, как этот тип (Один, естественно) смотрит вдаль с берегов реки Сновидений, наблюдая за тем, что происходит в нашем царстве, и творит свою примитивную волшбу. Честно говоря, мне порой было почти жаль его; так человеку, сидящему у камина, в котором жарко горит огонь, бывает жаль нищего попрошайку, притулившегося у порога его дома и тщетно пытающегося согреть замерзшие руки с помощью спички. Впрочем, вид у этого «нищего» был достаточно благородный, несмотря на лохмотья и бьющую его тело дрожь. Вид у него был как раз такой, что становилось ясно: раньше или позже он непременно станет правителем. И мне, пожалуй, даже нравилась его дерзкая отвага; мне хотелось узнать, как он сумеет достичь поставленной цели. Вот почему я в тот день, впервые презрев и запрет Сурта, и все прочие законы Хаоса, решил расстаться со своим свирепым огненным обличьем и устремился в Верхний мир.

На какое-то время, правда, я совершенно растерялся. Слишком много новых ощущений, ранее мне совершенно не свойственных, на меня обрушилось. В новом своем воплощении я был способен различать цвета, чувствовать запах серы, ощущать на лице прикосновение падавших откуда-то сверху снежинок и видеть прямо перед собой лицо того самого типа, который с головы до ног был окутан магическими чарами. Я, разумеется, мог бы принять любое обличье – животного, или птицы, или просто языка пламени, – но так уж получилось, что я принял тот облик, с которым вы, возможно, знакомы: превратился в рыжеволосого молодого человека, в котором есть… je ne sais quoi[22].


А тот тип удивленно (и, осмелюсь сказать, любовно) смотрел на меня, и я понимал, что ему известно: под моим человечьим обличьем скрывается сын Огня. Или демон, если вам этот термин больше по вкусу. Хотя, если честно, разница между богом и демоном зависит лишь от угла зрения.

– Ты настоящий? – наконец спросил он.

Ну, конечно же, это весьма относительный термин. На определенном уровне абсолютно все является настоящим, знаете ли, даже сны (они-то возможно, как раз особенно настоящие!). Но я еще не привык говорить вслух. В царстве Хаоса такие вещи, как речь, совершенно не нужны. И я совсем не ожидал, сколь сильное воздействие окажет на меня мое новое физическое состояние, все эти звуки (вой ветра, хруст снега, топот лапок зайца-беляка по заснеженному склону холма), все эти краски и пейзажи, и этот холод, и этот страх…

Страх? Да, я полагаю, что это был именно страх. Моя первая настоящая эмоция. Хаос в чистом виде лишен каких бы то ни было эмоций, он действует исключительно инстинктивно. И мыслей Хаос тоже лишен. Именно поэтому какую-то видимую форму он обретает только перед лицом врага, черпая ее основу в мыслях этого врага, а свое обличье – в самых глубинных его страхах.

И все-таки это был поистине интригующий опыт – хотя необходимость все время сохранять одну и ту же физическую форму, ограничивая себя ее пределами и возможностями, вызывала у меня, к сожалению, некое подобие клаустрофобии. Я чувствовал, что навсегда обречен ощущать холод, страдать от слепящего света, и был просто оглушен всеми этими новыми ощущениями.

Я попытался осторожно расправить конечности и хотя бы отчасти использовать неведомый мне речевой аппарат. Получилось! И все же теперь, мысленно оглядываясь назад, я понимаю: если бы я действительно хотел совершить переход в этот мир, то должен был бы заранее подумать и о какой-то одежде.

Меня просто трясло от холода.

– Гог и Магог[23], до чего же холодно! Нет, серьезно, ты пытаешься сказать мне, что ваш народ сам выбрал для жизни такое местечко?

Этот тип сосредоточенно смотрел на меня единственным глазом, голубым, страшно холодным и, вообще-то, не слишком добрым. Аура его так и полыхала, и в ее цветах не было заметно ни капли страха, только осторожность и хитрость.

– Ну что ж, ты, видимо, Локи? – сказал он.

Я пожал только что обретенными плечами:

– Что в имени тебе моем? Роза, какое имя ей ни дай, будет источать все тот же аромат и останется все такой же розовой и невинной. Кстати о невинности: не мог бы ты раздобыть или одолжить мне какую-нибудь одежду…

Он раздобыл – вытащил из своего заплечного мешка штаны и рубаху, от которых довольно сильно несло козлом. Я надел их, морщась от ужасного запаха, а мой новый знакомец между тем назвал себя: Один, один из сыновей Бора. По слухам-то я его, разумеется, знал. И с той стороны следил за развитием его карьеры. И смотрел его сны. Так что на меня его заявление особого впечатления, как вы, люди, выражаетесь, не произвело; однако его честолюбие и безжалостность были, безусловно, качествами многообещающими.

Мы немного поговорили. Один разъяснил мне, что является комендантом крепости Асгард, нарисовав весьма впечатляющую картину этой небесной цитадели и ее обитателей; затем он поведал о мирах, которые намерен завоевать, получив богатые военные трофеи, и плавно перешел к теме возможного союза с Огненным народом в войне против народа Льдов, предателей-ванов, колдуньи Гулльвейг-Хейд и различных воинственных правителей Утгарда.

Я вынужденно рассмеялся и уклончиво заметил:

– Только вряд ли это удастся.

– А почему нет?

Я объяснил, что Лорд Сурт не относится к числу тех, с кем можно заключить союз. Понятие «ксенофоб» не давало даже приблизительного представления о том, как сильно Сурт презирает всех инородцев. Достаточно плохо было уже то, что предки асов зародились во льдах; и потом, Сурт ни за что не стал бы иметь дело с народом, предки которого явились в этот мир голыми и покрытыми коровьей слюной.

– Но если бы мы могли вступить в переговоры… – начал было Один.

– Сурт в переговоры не вступает. Он являет собой первобытную силу природы и разрушает Порядок во всех его формах и проявлениях, доводя до состояния исходных частиц. И он всех вас ненавидит безраздельно – от самого могущественного военачальника до самого крошечного муравья. Сурт воспринимает как оскорбление уже одно то, что вы существуете и обладаете сознанием. И никакими переговорами его нельзя ни сбить с толку, ни обвести вокруг пальца. Ди-а-лог с ним вести абсолютно невозможно. Так что вступить с ним в переговоры вы никак не сможете. Единственное, что вы можете – если, конечно, у вас есть хоть капля здравого смысла, – это держаться от него подальше.

Один, похоже, задумался.

– Но ты-то сюда явился, – сказал он.

– Ну пристрели меня. Я проявил чрезмерное любопытство.

Разумеется, он не понял. Он мог максимально приблизиться к Хаосу только во время сна; Сон, как известно – эфемерный отпрыск Хаоса. И примитивные народы всегда воображают, будто их боги внешне примерно такие же, как они сами; в самом лучшем случае такой бог, с их точки зрения, имеет облик и ментальность великого воителя. Но, несмотря на незаурядный ум Одина, я был совершенно уверен, что ему никогда не понять истинного величия Хаоса и масштабов его владений – в лучшем случае он осознает это, когда наступит Рагнарёк, но тогда, увы, будет уже слишком поздно.

– Я намерен править всеми мирами, – заявил Один. – У меня есть сила и власть, у меня есть золото и руны. У меня есть самые лучшие воины на свете. У меня есть Солнце и Луна. У меня есть несметные сокровища Подземного народа…

– Но царством Лорда Сурта править нельзя, – прервал его я. – Ведь это сам Хаос. Там ничто не имеет плоти, там нет ни порядка, ни правил. Там ничто и никогда не сохраняет одно и то же физическое обличье. Все то, что для тебя столь важно – золото, оружие, женщины, сражения, крепости, – я видел в твоих снах и мечтах, но для Лорда Сурта ничто из этого значения не имеет. Для него все это – просто космический мусор, как куски плавника или обломки судов, выброшенные на берег приливной волной.

– Что ж, возможно, ты прав, но оставим на минутку твоего Лорда Сурта, – сказал Один. – Сам-то ты чем думаешь заняться? По-моему, такой, как ты, мог бы весьма пригодиться в нашем стане.

– Несомненно. Но какая от этого выгода мне самому?

– Ну, для начала ты обретешь свободу. Свободу и кое-какие возможности.

– Свободу? Скажи, пожалуйста: неужели ты считаешь, что я недостаточно свободен?

Он покачал головой.

– А разве ты считаешь себя свободным? Будучи вынужден оставаться все время на одном месте, когда вокруг столько миров, еще не открытых и не созданных? По-моему, ты просто в плену у этого Сурта, кем бы он ни был.

Я попытался объяснить:

– Но ведь Хаос – это колыбель всего сущего, нечто вроде парника, где произрастает любая рассада. Тогда как остальные миры – это просто случайные брызги сточных вод Хаоса. Неужели тебе нравится быть правителем в сточной канаве?

– Лучше быть правителем в сточной канаве, – спокойно возразил он, – чем рабом в императорском дворце.

Видите, как этот златоуст умело оплетал меня сетями своего коварства? Он тут же принялся рассказывать мне о тех мирах, которые уже успел посетить; о Срединном мире, Мидгарде, населенном племенем людей, где обитателей Асгарда уже начинали почитать как богов; об обитателях темных подземных туннелей Нижнего мира, которые в поте лица трудятся, добывая золото и драгоценные камни; о Мировом древе, ясене Иггдрасиле, корни которого уходят в глубины Нижнего мира, а вершина прячется в облаках над Асгардом; о народе Льдов; о Море-океане; об Утгарде, что раскинулся за пределами наших Миров. Все эти миры давно созрели, чтобы стать завоеванными, и они будут завоеваны мною, сказал Один; там очень много нового, но много и того, что подлежит уничтожению огнем. И всем этим ты тоже мог бы владеть, сказал он мне; впрочем, если хочешь, можешь отправляться назад в Хаос и до скончания веков чистить сапоги Сурту…

– А тебе-то что от меня нужно? – спросил я.

– Мне нужны твои таланты и умения, – честно ответил Один. – Ваны передали мне свои знания, но даже руны – это далеко не все. Я вывел этот мир из царства крови и льдов. Я дал ему законы, правила и смысл существования. Теперь я должен защитить то, что создал, или же увидеть, как все это опять тонет в море анархии. Но Порядок не способен выжить без поддержки; его законы имеют слишком жесткие рамки; Порядок не умеет прогибаться. Порядок, наползая постепенно, как лед, сковывает жизнь, и наступает застой, неподвижность. Сейчас, когда между асами и ванами вновь наступил мир, этот лед слегка отступит, и тогда неизбежна стагнация. В результате мое царство начнет погружаться во тьму. Но никак нельзя допустить, чтобы мои подданные видели, как я сам нарушаю собственные правила. Поэтому мне совершенно необходим кто-то, находящийся рядом со мной[24] и способный в случае необходимости нарушить установленные мною законы.

– Я понял. Но что я все-таки получу взамен?

Он ухмыльнулся и сказал:

– Я сделаю тебя богом.

Богом.

Ну, вы же читали «Пророчество». Один уже успел потихоньку приписать себе и создание Миров, и возникновение человечества.

А первых смертных создали они

Из дерева – ольхи и ясеня.

Им душу дал один, второй дал

Речь и разум; а третий —

кровь живую[25].

Считается, что этот «третий», подаривший людям огонь в крови, – Ваш Покорный Слуга. Что ж, я и впрямь, возможно, виновен во многом, но отнюдь не желаю брать на себя ответственность ни за людей, ни за что-либо, имеющее к ним отношение. Откуда бы этот народ ни явился, он, клянусь Хелем, совершенно точно произошел не от пары каких-то деревьев с помощью Вашего Покорного Слуги. И что бы там на самом деле ни имел в виду оракул, это никак нельзя воспринимать буквально. Тем не менее миф о создании первых людей был повсеместно распространен и, естественно, никак не вредил бурно развивавшейся репутации Одина как нашего всеобщего папочки.

Но вернемся к нашей истории и обещанию Одина превратить меня в бога.

Ну что ж…

У него просто пунктик на противопоставлении себя Хаосу, подумал я. Впрочем, есть и определенные преимущества в том, чтобы быть независимой сущностью. Я прекрасно понимал, что в Пандемониуме я всегда буду всего лишь искрой, взлетевшей над горном; лишь язычком пламени в горящем костре; лишь каплей в океане растаявших снов. А в новом мире Одина я мог бы стать кем угодно; кем захочу сам; мало того, я мог бы стать двигателем перемен, главным смутьяном, творцом чудес. Богом.

Все это звучало весьма соблазнительно, однако…

– Но ты, разумеется, никогда не сможешь вернуться обратно, – сказал Один.

Я об этом тоже подумал и знал, что он прав. В Хаосе, возможно, и не существует правил как таковых, но законы там, безусловно, имеются, и мне было хорошо известно, что у тамошних правителей есть немало весьма изобретательных способов наказания для тех, кто эти законы нарушит. И все же…

– Да откуда же они узнают? Ты ведь и сам сказал, что я – всего лишь капля в океане.

– Но мне же понадобятся гарантии искренности твоей веры, – заметил Один. – Ты взгляни на данную ситуацию с моей точки зрения. Мне будет достаточно сложно даже асам объяснить твое присутствие в Асгарде. А потому я должен быть полностью уверен в твоей лояльности, прежде чем распахивать перед тобой ворота нашей цитадели.

– Естественно, – согласился я.

Ох, не морочил бы ты мне голову! – думал я. Честь, верность, порядочность, истинная вера – все это атрибуты Порядка. А мы, дети Хаоса, ни в чем таком не нуждаемся и ничего такого толком не признаем и не понимаем.

Но Один, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Я вовсе не собираюсь брать с тебя клятву. Но мне все-таки нужен хоть какой-то знак, если угодно – знак того, что ты готов к союзничеству с нами.

Я пожал плечами и спросил:

– Какой еще знак?

– А хотя бы такой, – произнес Один, и я внезапно ощутил в руке странное жжение. И одновременно что-то с такой силой ударило меня, что я навзничь рухнул в снег. Странные яркие цвета буквально взорвались и заплясали вокруг меня. Позже я узнал, что это называется «боль». Зато мне сразу стало ясно, что я не испытываю ни малейшего удовольствия от этого ощущения.

– Клянусь Пандемониумом, что это было? – вскричал я.

Разумеется, в моем прежнем, свирепом воплощении я физической боли никогда не испытывал. В определенной степени я все еще был чрезвычайно наивен. Но я вполне сумел догадаться, что это некая разновидность нападения, и мгновенно сменил обличье, став прежним и готовясь незамедлительно вернуться в обитель демонов. Но Один, сразу догадавшись о моих намерениях, спокойно сказал:

– Я бы на твоем месте не стал туда спешить. Ведь я пометил тебя своим тавро, и эта метка волшебная. Так что отныне мы с тобой братья – нравится тебе это или нет.

Я мгновенно вернулся в человеческое обличье, и – черт побери! – снова оказалось, что я совершенно наг.

– Да ни фига я тебе не брат! – возмущенно заявил я.

– Мы с тобой только что стали братьями по крови, – возразил Один. – Или братьями по магии, если тебе так больше подходит.

Я коснулся своей руки там, где все еще чувствовалась боль. И увидел, что моя юная розовая кожа украшена чем-то вроде татуировки, от которой исходит слабый фиолетовый свет. Ощущение ожога постепенно проходило, но сам знак, похожий на сломанную ветку дерева, исчезать и не думал.

– Что это еще такое?! Что ты со мной сделал?!

Один устало опустился на камень. Что бы это ни было, оно явно отняло у него очень много сил. Цвета его ауры сильно померкли, а лицо почти совсем лишилось красок.

– Можешь назвать это символом верности, – сказал он. – Все мои люди помечены теперь таким же знаком. Ваны открыли нам истинные имена этих знаков и научили нас их использовать; это твоя руна Каен, что означает «греческий огонь». По-моему, тебе она вполне подходит, если учесть твою демоническую природу.

– Но мне никакие подобные символы не нужны! – заявил я. – А эти твои руны… – я ткнул пальцем в фиолетовую отметину, – вообще полная ерунда! Руны – это всего лишь несколько знаков из языка Хаоса. Мне, например, чтобы делать то, что я хочу, никакие руны вовсе не требуются. Я могу вызвать даже первозданный Хаос!

– Только не в этом мире и не в этом обличье. Твой нынешний облик определяет и твои нынешние возможности.

– Ах, даже так?! – Хотя, конечно, следовало подумать об этом заранее. Ведь волшебство в чистом виде существует, разумеется, только в царствах Хаоса и Сновидений. Здесь же мне еще придется создавать собственное волшебство. Мне придется трудиться. Трудиться… Как и в первом случае, с болью, я чувствовал, что этот новый опыт мне явно придется не по вкусу, а значит, я постараюсь как можно чаще избегать и боли, и необходимости трудиться.

– Послушай, мы так не договаривались, – сказал я, уже понимая, что этот старый лис взял меня тепленьким. Стоило ему присвоить мне этот рунический знак, и мое волшебство отчасти слилось с его волшебством. И если бы я сейчас вздумал вернуться в Хаос, там сразу поняли бы, что я – предатель. Так что выбора у меня не было – оставалось только смириться и принять предложение Одина стать богом. Я был возмущен: – Ах ты ублюдок! Ты же все знал заранее!

Один криво усмехнулся.

– В таком случае, мы с тобой сравнялись в хитрости. Настоящие братья-трюкачи. Впрочем, я сказал тебе чистую правду: я никогда не забуду того, чем буду тебе обязан. И никогда не сделаю ни глотка вина, не проверив, полон ли и твой кубок. И на какой бы дурной поступок твоя природа тебя ни подтолкнула, я обещаю, что не позволю никому из моих богов поднять на тебя руку, проявить по отношению к тебе злобу или насилие. Ты будешь мне ближе родного брата. Но, разумеется, до тех пор, пока будешь держать свое обещание служить мне.

Ну, и какой был у меня выбор? Естественно, я дал ему это обещание. Хотя для демона – как, впрочем, и для бога, – такое обещание значит не особенно много. Но я действительно служил ему. Я хорошо ему служил; хотя в половине случаев он и сам толком не знал, что же на самом деле ему требуется. И даже когда он первым нарушил условия нашей сделки…

Но об этом позже. А пока скажу одно: никогда не доверяйте брату.


Урок второй. Асы и ваны | Евангелие от Локи | Урок четвертый. Приветствие и гостеприимство