home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


34. Лирическая драма

ЭТО… ЭТО невозможно… они не могли так поступить… Что?..


Подожди, Крис, подожди. Не смотри… Не смотри на это, старушка… Иначе увиденное отпечатается на сетчатке и ты никогда этого не забудешь. Не смотри. Пожалуйста.

Она не послушалась. Посмотрела. И ее мозг взорвался и начал завывать, как помешавшийся телефон. Прямая линия с коммутатором безумия. Иным словом увиденное не назовешь. Сумасшествие. Психоз. Извращение.


Еще один шаг к ее собственному безумию. Они ведь этого добиваются, не так ли? Воображения им не занимать; они создали вокруг нее ад, видеть который могла только она, этакий утонченно-изощренный кошмар. Из лекарственного сна Кристина вынырнула, чувствуя себя разбитой, с воспоминанием об ужасном сне, а потом увидела засохшие желтые пятна на простыне и поняла, что кошмар был реальностью. Взгляд скользнул ниже — и череп словно бы раскололся надвое. В буквальном смысле слова. Она не закричала, не заплакала — она вообще не смогла издать ни звука. Завыл ее разум. Труп Игги… Он лежал у нее между ног. С песика сняли воротник-воронку, ему закрыли глаза, но резаная рана на шее не оставляла никаких сомнений.

Кровать была усеяна содержимым мини-бара: пустые бутылочки из-под водки, арахисовая скорлупа, пивные жестянки, чипсы. Поверх всего этого вывалили мусор из урны в ванной, и даже пальцы у нее на ногах были запачканы какой-то липкой дрянью. Женщина начала судорожно сучить ногами, как будто хотела стряхнуть скорпионов.

Ее трясло, зубы у нее выбивали дрожь, и она, выскочив из кровати, ринулась в ванную, с трудом удерживая рвоту, хотя ее желудок был пуст. Рот наполнился горькой, как желчь, слюной.

Спустив воду, Кристина пошла назад. На пороге ей в нос ударила вонь — невообразимая смесь запахов: алкоголь, засохшая кровь, сперма, рвота, пот с легкой примесью хлороформа… Женщина пошатнулась под ударом этой обонятельной агрессии и отступила назад.

Сначала нужно очиститься от того, кто ее запачкал…

Штайнмайер встала под душ — сперва вода была ледяной, а потом стала обжигающе горячей, — намылилась и принялась яростно оттирать тело губкой. Она терла снова и снова, скребла себя ногтями, вымыла голову и начала чистить зубы, так что из десен пошла кровь, а потом долго полоскала рот антисептическим средством.

Ей хотелось стереть все следы Другого, все следы того, что ОН сделал, что оставил на ней. Вот только то, что попало внутрь нее, смыть было невозможно…

«Я — ВИЧ-ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ».

Воспоминание об этой фразе было подобно пощечине. Женщина окаменела. Ноги у нее подкосились, и ей пришлось ухватиться за раковину. Он действительно произнес эти слова или они почудились ей в наркотическом угаре?

«Это просто глюк, подружка, вроде потолка, что отъезжал вверх, менявшей цвет комнаты, поляны…»

Нет… Это был не глюк, а жестокая реальность. Она все еще слышала голос у себя в ухе — тот же самый, что по телефону.

«Глупости!.. Ты была в улете, не забыла?»

Нужно сделать тест… Пойти к врачу… Нужно…

«А Игги? Его ты куда денешь?»

От этой мысли у Штайнмайер снова скрутило кишки. Игги… Нельзя бродить по коридорам с мертвым псом на руках! А если оставить Игги здесь, горничная его найдет. Может, положить трупик в чемодан? И что дальше? Не выбрасывать же любимую собачку в помойку, как обычный мусор… В голове промелькнула новая мысль: «Никакого теста, никакого врача, никакого чемодана…» Журналистка не стала отмахиваться от неожиданной идеи. Думать об этом было все равно что идти по тонкому льду, но она больше не чувствовала страха. Разве в Писании не сказано — «не бойтесь убивающих тело»?[67] Внезапно все прояснилось. Почему бы и нет? С самого начала все именно к этому и шло.

Женщина села за стол, оторвала листок от блока с логотипом отеля и написала несколько фраз, но рука у нее так сильно дрожала, что пришлось повторить попытку. Покончив с одним делом, она взялась за другое. Пошла в ванную и, из последних сил сдерживая рыдания, разложила на полу два пахнущих лавандой полотенца.


Потом пошла за ним. Просунула ладони под безжизненное тельце со слипшейся шерстью и подняла его, поддерживая локтем голову песика, чтобы та не оторвалась. Положила Игги на пол душевой кабины, взяла шланг и пустила воду. Она долго смывала кровь и экскременты, потом намылила шерстку шампунем и еще раз ополоснула собаку, стараясь не смотреть на жуткую рану на ее шее. Теперь песик выглядел так, как будто искупался в море и уснул. Хозяйка переложила его на чистые белые полотенца (по какой-то непонятной причине ей казалось, что здесь уместен только белый цвет), взяла расческу, включила фен и окончательно привела Игги в порядок.

И только после этого закричала.

Она кричала, как безумная. Орала, пока не лишилась сил. Затем сползла по стене на пол, молотя ногами по воздуху, как будто отбивалась от невидимого врага.


Она посмотрела вниз. Три высоких этажа… Голова кружилась, ноги дрожали… И не только ноги — руки, пальцы, живот вибрировали, как натянутая на барабан кожа. Она снова посмотрела под ноги и тут же об этом пожалела. Стоявшие внизу машины выглядели игрушечными, по улице шли люди — крошечные человечки перебирали ножками и топали по своим делам, — а она стояла на карнизе, прижавшись спиной к стене и все еще держась одной рукой за раму окна.

Казалось невероятным, что ее до сих пор не заметили, но было ясно, что с минуты на минуту кто-нибудь поднимет голову и тогда…

Она сделала глубокий вдох. Чего ждешь? Прыгай…

Ветер завывал в ушах, а город вибрировал-гудел-жужжал, сочась энергией и жаждой жизни. Сколько людей думают о ней в этот момент — помимо тех, кто хочет, чтобы она прыгнула? Что она оставит после себя? Кто будет ее вспоминать? Единственный верный спутник жизни лежит мертвый на полотенцах в ванной, где его и обнаружат служащие отеля и полицейские. После ее падения. Прощальная записка была короткой: «Похороните Игги в Бомон-сюр-Лез, на кладбище животных. Обратитесь к Клэр Дориан».

Кристина застонала. Она чувствовала ужасающее, запредельное одиночество в центре города, где живут семьсот тысяч человек, — и понимала, что прыгнет. Сделает это. Дело за малым — собрать жалкие остатки мужества.

И тут в голове снова зазвучал голосок: «Давай, прыгай… Но учти — если прыгнешь, никогда не узнаешь ни кто, ни почему… Разве тебе не хочется узнать? Собираешься умереть, не поняв интриги этой истории?»

Впервые за все время женщина с невероятной ясностью осознала, что голос, много лет звучавший у нее в голове, принадлежал ее сестре. Мадлен… Мадлен, тайно повзрослевшей внутри ее собственного существа, Мадлен, которая поучала, раздражала своими наставлениями, требовала к себе внимания — совсем как живая Мадлен в их детстве. Новая Мадлен, желающая ей добра, возможно, единственный человек на земле, который ее по-настоящему любит. И у этого человека были другие планы насчет судьбы младшей сестры.


Кристина долго сидела, застыв в неподвижной позе — спиной к перилам, свесив ноги в комнату — и смотрела перед собой пустым взглядом. А когда она вынырнула из этого транса, то поняла, что стала другой.

Кристина, пытавшаяся отражать удары и понять, искавшая помощи и нашедшая опору в бездомном алкоголике, исчезла.

«Ты не нуждаешься в поддержке. Сама справишься. Тебе нужно одно — ярость, что разгорается в твоем сердце».

Да. Она придвинулась к окну и осторожно, скребя ногтями по шероховатой поверхности стены, скользнула назад в комнату — в тот самый момент, когда один из прохожих наконец заметил что-то неладное и указал на нее пальцем.

Женщину накрыла «возвратная волна» страха. Слава богу, она сумела остановиться, пусть и в последний момент. Кристина промерзла до костей, но виноват был не только ледяной ветер. Она с ужасом думала, что могла бы сейчас лежать на тротуаре с переломанными костями и обратившимися в кисель внутренностями. Но она удержалась — и почувствовала, что возродилась, полная решимости действовать. Они хотят ее смерти? Очень хорошо. Прекрасно. Она, может, и умрет, но уж точно не убьет себя сама. Они за все заплатят… Тот, кто не боится смерти и питается ненавистью, превращается в очень опасного противника. В припадочного камикадзе. В Кристине произошли глубинные изменения, она теперь понимала все гораздо яснее. Плевать на смертельную опасность! Они совершили ошибку — разбудили сущность, долго находившуюся в анабиозе внутри нее. Палачи, сами того не ведая, закалили ее, дотянули до момента, когда ее сила и ярость слились воедино и вырвались наружу. Они вполне могли преуспеть с человеком послабее, с тем, кто отчаялся и позволяет собой манипулировать, но Кристина сделана из другого материала.

«Ты сильная, гораздо сильнее, чем они думают, чем думаешь ты сама, сестричка». Мадемуазель Штайнмайер обрела первозданную чистоту: мучители отняли у нее все и терять стало нечего.

Луч солнца вырвался из-за свинцовых туч, осветив пол у ее ног, и над красным ковром закружилась золотистая пыль. Лучик переместился на пустую корзинку Игги, и она все-таки заплакала.

Но эти слезы не были проявлением слабости.


Кристина закрыла чемоданы и покинула номер. Спустившись в холл, подошла к стойке портье и спокойно дождалась своей очереди.

— Вы нас покидаете? — удивился дежурный администратор. — Мы надеялись оказать вам гостеприимство на несколько ночей… Что-то не так?

— Все просто замечательно, — ответила женщина. — Я возвращаюсь домой. Рабочие сотворили чудо — все починили. С утечками покончено.

Портье бросил на постоялицу удивленный взгляд: заселяясь, она сказала, что к ней в квартиру залезли воры, и поэтому ей придется поменять замки.

— Рад за вас… — протянул он неуверенно.

— Запишите на счет мадам Дориан.

— Конечно. Вы пользовались мини-баром?

— Да. Включите все в тот же счет.

А потом Кристина шла по улицам Тулузы, везя за собой чемоданы. Ее дом был недалеко, и спускаться в метро не хотелось. Мертвый Игги весил немного, а торопиться ей было некуда.

«Все это прекрасно, — произнес голос Мадлен, — но с чего ты начнешь

Она знала, с чего следует начать. Это же так очевидно. Никакой альтернативы…


На рассвете Сервас был на месте. Он сидел в машине, напитываясь адреналином. Читать дневник полицейский закончил за полночь, после чего принял душ, оделся и спустился вниз, чтобы сварить на кухне крепкий кофе и залить его в термос. Со стоянки он выехал, не зажигая фар.

Мир просыпался. Тысячи дорогущих кофеварок булькали в огромных кухнях богатых домов, принадлежащих инженерам, техникам и руководителям аэрокосмической промышленности. Невыспавшиеся мелкие сошки, трудяги пунктов оплаты дорожной пошлины на национальных шоссе, готовились к встрече с их седанами, спортивными купе и кроссоверами последней модели. Сервас въехал на холм, припарковался на краю поля и налил себе кофе — весьма средний на вкус. Он увидел, как в доме зажегся свет, и подумал, что такое здание мог бы спроектировать сам Мис ван дер Роге: набор бетонных кубов с большими прямоугольными окнами и застекленными балконами со стороны бассейна. Рядом находилась маленькая конюшня. Вокруг, за белой оградой, простирались луга. Полная луна — пухлощекая, вечная — снисходительно взирала на пейзаж, небо на востоке медленно светлело, купы деревьев оставались черными, а холмы окрасились в темно-голубой цвет.

В освещенном окне появился силуэт, и Мартен взял бинокль. Он… Половина седьмого утра, «жаворонок». Сыщик смотрел, как мужчина в халате спокойно пьет кофе, сидя у окна. Папарацци и соседи его явно не волнуют. Затем хозяин дома перешел в другую комнату, зажег свет и следующие полтора часа провел за компьютером. Небо постепенно светлело, и из темноты медленно, как театральная декорация, выплывал окружающий пейзаж. Сервас сдал назад, за деревья, взял термос и вылез из машины. Холодный воздух обжег ему щеки. Он поежился, поднял воротник, перешагнул через электрическую изгородь и побрел по тающему снегу к холму, поросшему высокой мокрой травой. Больше всего на свете ему сейчас хотелось закурить, вдохнуть полной грудью горьковатый дым, «отравиться».

В 7.28 солнце наконец выкатилось на небо, и его косые бледные лучи осветили замерзшие окрестности. Через полчаса распахнулась застекленная дверь в передней части дома, и Леонард Фонтен вышел на деревянную террасу — босиком, несмотря на холод. Сервас настроил бинокль и увидел вьющийся над чашкой в его руке дымок и горящую на полу подсветку.

Фонтен допил кофе и пошел вдоль бассейна к пул-хаусу,[68] ступая осторожно, чтобы не оскользнуться на плитке. Зажег свет, вошел, и в тишине зимнего утра раздалось урчание электрического мотора. Плавающие жалюзи, прикрывающие чашу бассейна, начали медленно сворачиваться. Мартен был заворожен происходящим и чувствовал себя вуайеристом, подглядывающим за красивой женщиной.

Не собирается же он плавать…

Полицейского ждало новое потрясение: космонавт вышел из пул-хауса голым, присел на корточки, чтобы отключить охранную систему, и ровно через секунду нырнул, пробив тонкий ледок на поверхности воды.

Ну ничего себе!..

Кроль, спина, баттерфляй. Целый час без остановки, как заведенный. Судя по тому, что над водой поднимался пар, бассейн был с подогревом. Утро выдалось ясным, солнечный свет заливал долину, но Сервас успел промерзнуть до костей. Наконец Фонтен закончил тренировку и вернулся в дом, а сыщик воспользовался моментом, чтобы оглядеть окрестности. Соседняя ферма находилась метрах в пятистах от владений космонавта.

Леонард появился на улице в толстом свитере, брюках-галифе и сапогах для верховой езды и направился вдоль белого забора к конюшне. Минут через пятнадцать он появился в воротах, ведя под уздцы великолепную лошадь, и, с невероятной легкостью вскочив в седло, поскакал к холму. Мартен сообразил, что может не успеть вернуться в машину, и его пробрала дрожь, но все его сомнения заслонила мысль о том, что дом теперь пуст, а хозяин будет отсутствовать минут тридцать, не меньше. Майор знал, что у космонавта есть семья — жена и двое маленьких детей, — но этим утром он явно был один в доме. Искушение провести разведку было очень велико, но стоило подстраховаться, ведь следы на снегу сразу заметят.

Если только… если только не поставить машину перед дверью… Фонтен увидит, что кто-то приезжал в его отсутствие и уехал, не застав хозяина, но не узнает, кто именно. Он человек публичный, так что посетителей у него наверняка бывает много.

Сервас смотрел на дом и не видел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего охранную систему — не было даже прожектора с датчиком движения. Вокруг было тихо, скованная холодом природа застыла в неподвижности, и людей полицейский тоже не заметил. Он прекрасно понимал, что, если войдет без ордера («по-мексикански», как говорят легавые) и его застукают, на карьере можно будет поставить большой жирный крест. Может, начать подыскивать место охранника уже сейчас? Для начала можно постучать в дверь. Это ни к чему не обязывает. Майор добежал до машины по заснеженному полю, скользнул за руль и тихонько тронулся с места. Он медленно спустился по дороге к аллее позади дома, обогнул два вековых дуба и заглушил двигатель перед крыльцом.

Ладно, что дальше?

Вдруг жена и дети все-таки дома и спокойно спят в своих постелях? Готов ли он сказать этой женщине: «Ваш муж — чудовище, опасный сумасшедший»? Мартен вышел из машины, еще раз взглянул на холмы и зимний пейзаж и выдохнул облачко пара. Его пульс слегка участился. Он поднялся на две ступеньки и позвонил. Внутри было тихо, и большой палец Серваса снова надавил на кнопку. Нет ответа. Дверь как будто дразнила его: «Ну давай, чего ждешь?» На дереве за спиной у сыщика неожиданно громко каркнула ворона, и он вздрогнул.

Давай, сделай это. Докажи, что жив и все еще кое-что можешь…

Когда-то давно один вор показал Сервасу, как за тридцать секунд открыть любую дверь. Замок, с которым ему предстояло справиться, был на вид несложным, но в доме могли быть установлены детекторы движения. Если Фонтену есть что прятать, он вряд ли устроил тайник там, куда так легко проникнуть. Мартен спросил себя, что, собственно, надеется найти. Времени покопаться в компьютере у него точно не будет, и в бумаги он заглянуть не успеет. Сыщик взглянул на замочную скважину: выглядит совсем новой. Тем лучше. Окисление и грязь могут заблокировать ход шплинтов в замке.

Что ты пытаешься доказать? Мужчина вернулся к машине, открыл пассажирскую дверцу, залез в бардачок и достал связку с дюжиной ключей, завернутую в мягкую тряпку. Ключи были не обычные, а так называемые «ударные»: взломщики используют их, чтобы зацепить шплинты. По логике вещей для каждой марки замка должна была бы требоваться своя отмычка, но на практике, чтобы открыть добрую половину моделей, хватало и десяти. Мартен приступил к делу. На восьмом ключе он все еще не преуспел и весь взмок, девятый же чуть не выскользнул у него из потных пальцев, зато подошел. Есть! Дверь распахнулась, и сыщик увидел длинный коридор.

Сервас взглянул на часы: Фонтен отправился на верховую прогулку четверть часа назад.

Стены из навощенного бетона, без единой картинки или фотографии, и пол антрацитового цвета выглядели просто великолепно. Никакой мебели. Ни одного детектора движения в пределах видимости… Полицейский решился и пошел вперед. Справа он заметил ванную, словно бы сошедшую со страниц дорогого каталога — душевая кабина, галечный пол. Все здесь было очень простым (дорогая простота!) и… исключительным.

Мартен двинулся дальше — и вдруг замер, даже перестав дышать. Миска на полу… Пустая. И большая… «Большая миска — большая собака…» — подумал Мартен и почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Он ненавидел собак. Как и лошадей. Можно было развернуться и уйти — пока не поздно… Но все же он вошел в гостиную. Высоченный потолок, черно-белая гамма в отделке, абстрактные полотна на стенах, хай-течный письменный стол перед небольшим книжным шкафом, огромный плазменный телевизор над таким же огромным камином, работающим на биоэтаноле: веселый огонь плясал на гальке… Через балконную дверь виден бассейн. Справа — дверь в спальню. Никакой сигнализации… Но собака… Где же живущий здесь пес? Сервас несколько секунд постоял неподвижно, оглядываясь по сторонам. Ажурные ступени из светлого дерева как будто висели в воздухе — они вели на антресоли, нависающие над кухонной стойкой. Он поднял глаза…

И увидел ее.

Большую сторожевую собаку. Породу он определить не сумел, но голова у пса была массивной, а морда — плоской. Чудовище мирно дремало на верхней площадке лестницы, но размер его клыков не оставлял сомнений: домашний питомец Фонтена принадлежал к семейству молоссоидов. Вывели эту породу древние греки, подарившие Александру Великому щенка, способного разорвать на куски льва. Питбули, ротвейлеры, бульдоги и другие им подобные мерзкие твари со стальной хваткой и маленькими злобными глазками были потомками тех древних собак. Сыщик похолодел. Если пес откроет глаза, он мгновенно увидит чужака. У майора пересохло в горле, и во рту не осталось ни одной капельки слюны…

Вали отсюда, болван, развернись и ступай по коридору на цыпочках… пока не поздно…

Малейший шорох, одно неосторожное движение — и сторож проснется. Да еще с минуты на минуту может вернуться Фонтен… Беги! Сервас прокрался в кабинет. На столе, рядом с включенным компьютером, лежала стопка малоинтересных бумаг. Незваный гость оглянулся на собаку и бесшумно открыл ящики стола — один за другим. Однако не нашел там ничего, кроме счетов, квитанций и пустых конвертов… Ничего! Полицейский наугад снял с полки несколько книг и тут же поставил их на место, снова покосившись на собаку. Тоже мне сторожевой пес — и ухом не повел! Сервасу показалось, что он даже слышит легкое похрапывание… В голове у него «фонило», как в колонках компьютера, когда рядом находится другой электрический аппарат. Ему показалось, что вся кровь прихлынула к ногам. Уходи немедленно, не трать время попусту…

Мартен быстро обошел кухню, мельком взглянув на огромный холодильник цвета «серый металлик», индукционные плиты, прозрачные шкафчики и календарь с надписью «Почта Франции», и продолжил осмотр в спальне. Эротическая литография на стене. Комод. Пухлое покрывало из буклированной шерсти. Шкафы… Майор открыл дверцы одного из них — на вешалках висели пиджаки и рубашки (в голову почему-то пришла мысль о вымокших штанинах собственных брюк: нельзя оставить следы) и несколько комплектов формы с погонами; на полке лежала летная фуражка. Как и большинство космонавтов, Фонтен был летчиком-истребителем и командиром эскадрильи, прежде чем прийти в Агентство.

На тумбочке у кровати лежала книга.

Сервас подошел ближе, прочел название и оторопел: «Порочность в действии, моральное преследование на работе и в семейном кругу». На обложке была изображена колючая проволока. Книга была оставлена на видном месте. Она могла заинтересовать как тех, кто пытается защититься от извращенцев, так и самих извращенцев.

Мартен почувствовал себя всемогущим — так бывает с любым сыщиком, взявшим след, — но тут же ударился в панику, взглянул на часы и обнаружил, что хозяин дома отсутствует уже двадцать пять минут. Смывайся, рви когти — сию же минуту! Резкий звук разорвал тишину, и полицейский подпрыгнул, как будто ему под ноги бросили петарду. Телефон! Через минуту в гостиной включился автоответчик. «Оставьте сообщение после сигнала…» Женский голос, очень напряженный: «Лео, это Кристина. Нам нужно поговорить. Перезвони мне».

Кто такая Кристина? Будущая жертва?

Собака… Наверное, звонок ее разбудил… Уходи! Сервас наконец внял воплю рассудка и тут почувствовал под ногами вибрацию, как от близящегося землетрясения. Что это? Возможно, включился котел в подвале или какой-то другой агрегат? Нет, это стук копыт посланной в галоп лошади…

Беги!

Мужчина ринулся в коридор и заметил боковым зрением, как приоткрывается один заспанный глаз «машины для убийства». Вибрация отражалась от стен, накрывая сыщика звуковой волной. Сервас был уже у двери, когда увидел, что по аллее к дому приближается машина. Проклятие! Кровь застучала в висках. Он оглянулся в сторону гостиной и заметил на лугу силуэт Фонтена. Машина остановилась «нос к носу» с его автомобилем. Попался, как крыса в ловушку!

Из машины вышла женщина, хлопнув дверцей. Через минуту она будет в доме! Господи, ну почему Мартен — не пожарный и не почтальон, явившийся за новогодними подношениями? Почтальон… Ну конечно! Это его последний шанс! Сервас вернулся в спальню, открыл дверцу шкафа, схватил фуражку, побежал на кухню, сорвал со стены календарь и… услышал цоканье когтей. Он обогнул стойку и окаменел. Огромный пес медленно спустился по лестнице и, глядя на чужака исподлобья, пошел на него. Маленькие глазки блестели, как начищенные оловянные монетки. Громадная черная башка пса была самым страшным, что майор видел так близко — за исключением разве что пистолетного дула. Сыщику показалось, что его позвоночник превратился в соляной столб, а коленные чашечки решили расстаться с телом, и он подумал, что собака наверняка почует его страх. А это, если верить народной мудрости, «не есть хорошо»…

Пес зарычал и показал клыки. Низкий звук ударил Серваса в поддых. Он как загипнотизированный уставился на жуткий оскал зубов (ну чистая акула!), а собака, тоже не отрываясь, смотрела на него. Пятьдесят кило неразбавленной злости, готовые прыгнуть, вцепиться в глотку, порвать… Полицейский дрожал и потел, как свинья. Свинья на заклание…

— Дархан!

Зверь отреагировал на женский голос. Зов повторился: «Дархан!» — и он радостно потрусил к двери. «Благодарю тебя, милосердный Боженька!» — мысленно воскликнул Сервас. Больше всего на свете ему хотелось бежать в обратную сторону, но он справился с собою, схватил по пути кипу бумаг со стола, положил сверху календарь и оказался в дверях одновременно с женщиной и псом. Незнакомке было около сорока, она была одета со вкусом и явно уверена в себе — майор сразу отметил ее властную манеру держаться. Она замерла на пороге, и на ее лице появилось выражение недоверчивого недоумения. Мартен молился, чтобы она не опознала фуражку — и не заметила испарину у него на висках.

Он улыбнулся и показал ей календарь:

— Добрый день, мадам…

Его голос после всего пережитого испытания прозвучал удивительно спокойно, профессионально и на редкость твердо. Он быстро пошел мимо — пес посмотрел на него с подозрением, но не зарычал, — почувствовал спиной, что женщина обернулась, и спустился по ступеням к своей машине, ожидая оклика. Сбежать, как вор, он не мог — в этом случае дама почти наверняка запишет номер его автомобиля… Сердце майора билось, как загнанная лошадь. Он бросил фуражку и календарь на пассажирское сиденье, спокойно обогнул машину, сел за руль и поехал по аллее. В зеркало ему было видно, что ни женщина, ни клыкастое чудовище его не преследуют. Она, должно быть, играет с собакой или сообщает Фонтену о визите подозрительного почтальона. Через несколько минут — или часов — хозяин дома обнаружит, что со стены в кухне сорвали календарь, а с письменного стола забрали бумаги. Позже он, возможно, заметит, что пропала его фуражка, и оба придут к выводу, что это была попытка ограбления — к счастью, неудавшаяся. Женщина наверняка не сообразила записать номер машины — ей это было ни к чему. Сервас счел, что ему повезло: из полиции его не выгонят, живая машина для убийства не разорвала его на куски, и он выяснил, что Леонард Фонтен интересуется темой преследования…


Она вышла из лифта и позвонила Илану:

— У тебя получилось?

— Да, — ответил ее коллега.

— Отлично. Можешь переслать мне на почту?

— Конечно. Кристина…

— Да?

— Как у тебя дела?

Женщина хотела было рассказать об Игги, но не стала.

— Все хорошо, — сказала она коротко. — Спасибо за запись.

— Держи меня в курсе.

— В курсе чего?

— Ну, не знаю… Того, что происходит…

— Угум…

Мадемуазель Штайнмайер открыла дверь и, как это ни странно, почувствовала облегчение: раз уж для нее не осталось ни одного безопасного места в этом городе, нет смысла скитаться по углам. В любом случае со страхом она рассталась — там, над пустотой.

Она быстро обошла квартиру. Ничего необычного. Ни CD с очередной оперой, ни других следов вторжения чужака. Она открыла один из чемоданов, вынула оттуда запеленутое наподобие мумии тельце Игги и отнесла его в ванную, после чего сделала еще один звонок.

— Слушаю вас… — ответил ей хорошо знакомый голос.

— Жеральд? — все же уточнила журналистка.

На другом конце провода замолчали.

— Я знаю, ты не хочешь со мною разговаривать, — решительным тоном произнесла женщина, — и понимаю, почему. Но все, что тебе рассказали, все, что ты принял за истину…

— Принял за истину? — немедленно ощетинился Ларше.

«Отлично! — обрадовалась Кристина. — Именно такая реакция мне и нужна. Прояви праведный гнев, ты ведь такой безупречный, такой непогрешимый, верно? Ты никогда не ошибаешься, дружок… Никогда или крайне редко… Ты всегда поступаешь именно так, как следует, то есть благоразумно… Ты — благоразумный человек, чертовски, дьявольски благоразумный…»

— То, что я принял за истину? — повторил мужчина, как будто услышал самую большую глупость на свете.

— Да. То, что принимаешь за правду, таковой не является. И у меня есть доказательство.

Тяжелый вздох в трубке:

— Господи, Кристина, о чем ты?

— Пораскинь мозгами, Жеральд! Подумай, что ты знаешь точно, а что только предполагаешь. Тебе известно, что люди часто отдают предпочтение информации, которая ближе всего к их собственным изначальным гипотезам? Это называется «склонность к подтверждению своей точки зрения»… Что скажешь, если я предоставлю тебе информацию, которая все меняет самым кардинальным образом?

— Кристина, я…

— Удели мне пять минут своего драгоценного времени, пожалуйста. Ты кое-что послушаешь и сам решишь, чему верить, а чему нет. После этого я оставлю тебя в покое. Навсегда — даю слово. Мне нужно всего пять минут; думаю, я это заслужила.

— Когда?

Штайнмайер выдохнула и назвала время и место. Закончив разговор, женщина вдруг осознала, что умоляющий тон, который она использовала в разговоре с Жеральдом, был на этот раз не более чем уловкой: она ломала комедию. Ее жених (бывший?) обожает мольбы… Но больше она никогда никого ни о чем не будет умолять.


Когда она вошла в кафе на улице Сент-Антуан-дю-Т и увидела Жеральда, вид у него был разгневанный и одновременно испуганный. «Он похож на мальчишку», — подумала Кристина.

— Привет, — сказала она вслух.

Ларше поднял голову, но не ответил. Женщина пододвинула стул и села напротив.

Она не дала себе труда накраситься, не попыталась быть соблазнительной, Кристина знала, что выглядит просто ужасно — волосы сухие, как солома, покрасневшие глаза обведены темными кругами, как у лемура, — но Жеральду, похоже, было плевать. Он хотел одного — побыстрее уйти.

— К Денизе приходила полиция… — заговорил он первым.

Кристина напряглась.

— По поводу стажерки, которую ты избила… Они показали ей снимки, — добавил Ларше.

— Я ее и пальцем не тронула, — спокойно ответила его собеседница.

— Тебе нужно лечиться, Кристина, ты больна.

— Вовсе нет.

Жеральд одарил ее неприязненным взглядом. Она включила смартфон и вошла в электронную почту.

— Помнишь письмо, которое бросили мне в ящик? — спросила Штайнмайер. — С него все и началось… Так помнишь?

— В полиции считают, что ты сама его написала…

— И зачем бы я стала это делать?

— Не знаю… наверное, потому, что ты… больна…

Кристина наклонилась к нему.

— Прекрати повторять эту чушь, черт бы тебя побрал! — рыкнула она.

Жеральд отшатнулся. «Господи, он и вправду меня боится!» — с удивлением подумала женщина.

— Надень наушник, — произнесла она подчеркнуто сухо.

Ларше кивнул с видом безнадежной покорности судьбе и подчинился. Кристина включила запись, которую прислал ей Илан: звонок неизвестного мужчины в прямой эфир. Ее собеседник слушал, опустив глаза и нахмурившись, а потом вынул наушник, но ничего не сказал.

— Ну что, этот звонок я тоже выдумала? — спросила журналистка.

Мужчина не ответил.

— Передача вышла в эфир двадцать пятого декабря — на следующий день после того, как письмо оказалось в почтовом ящике. Можешь проверить, подкаст все еще есть, — не моргнув глазом соврала Кристина. — А теперь объясни: если письмо написала я, как этот человек мог узнать о его существовании?

Жеральд упорно молчал, но выглядел уже не так самоуверенно.

— А если автор письма не я, как получилось, что звонивший знал не только о существовании письма — ему было известно его содержание! И это при том, что оно лежало в бардачке твоей машины?

Ларше покраснел.

— Возможно, это совпадение, — буркнул он. — Он говорит не о письме… а о некоем самоубийце.

— Побойся бога, Жеральд! — вспыхнула мадемуазель Штайнмайер. — Вот что он говорит дословно: «Тебя не мучит тот факт, что ты позволила человеку умереть… Ты позволила человеку покончить с собой в рождественский вечер, а ведь он просил о помощи…» Конечно, он говорит о письме! О чем же еще? Говорит вполне достаточно для того, чтобы понять намек могла только я!

Жеральд молчал, и она заметила на его лице тень сомнения.

— Ладно, ты права, он имеет в виду именно злосчастное письмо… Но то, что ты сказала Денизе… — пробормотал он уже менее уверенно.

— Дениза заявила, что я тебе не подхожу! Да, она меня разозлила, а как бы ты реагировал на моем месте?

— Еще был мейл…

— Я не посылала тот мейл и не писала то письмо, — сухо отрезала Кристина. — Ты что, правда не понимаешь? Он не только звонил на радио, но и влез в мою почту… и вломился ко мне. Чертов сталкер…

Теперь Ларше не просто удивился — он изумленно уставился на собеседницу и на некоторое время задумался.

— Когда? — спросил он наконец.

— Что когда? — переспросила журналистка.

— Когда он вломился?

— Ночью, когда я звонила тебе насчет Игги. Я нашла пса в подвале, в мусорном баке, и у него была сломана лапа. Игги лаял, скулил, и я решила, что звук идет из соседней квартиры, пошла туда среди ночи… Кстати, старая карга не преминула заявить полицейским, что я чокнутая.

— Как сейчас Игги?

— Игги умер.

— Что?!

— Его убили, Жеральд. И, к слову сказать, я не знаю, что делать с его телом. Оно все еще… в квартире. Не веришь — приходи и убедись сам.

Ларше пытался переварить полученную информацию, и Штайнмайер по его глазам поняла, что «благоразумнейшим из благоразумных» медленно, но верно овладевает паника.

— Господи, Кристина, нужно предупредить полицию! — воскликнул он.

Женщина издала горький смешок:

— Полицию? Да неужели? Ты же сам только что сказал, что легавые считают меня виновной! И сумасшедшей!.. Даже ты поверил, что я «избила бедняжку», чтоб ей провалиться!

Жеральд смотрел на нее округлившимися от тревоги и недоумения глазами.

— Что ты намерена делать?

— Узнать две вещи: кто и почему. Помочь в этом может только один человек…

Жеральд прищурился:

— Стажерка. Конечно… Чем я могу быть тебе полезен?

— Думаю, они за мною следят. Отправляясь сюда, я все время «проверялась». Надеюсь, им пока неизвестно, что мы снова общаемся.

— «Они»? Ты думаешь, что… Ну да, стажерка и тот тип…

— Я уверена, есть кто-то еще, а эти двое — мелкие негодяи, наемники, которые работают за деньги. У них нет причин ненавидеть меня, и — главное — без посторонней помощи они не добыли бы информацию…

— Есть идеи насчет того, кто это может быть?

Журналистка задумалась:

— Возможно… Нужно, чтобы ты последил за этой девкой.

— Перестань, Кристина, я же не легавый! Я не сумею!

Женщина посмотрела на гладкое лицо Ларше, его модные, строго-элегантные очки, отлично сшитое зимнее пальто и красивый шелковый шарф. Она вдохнула исходящий от него запах чистоты и аромат дорогого одеколона… «Когда ты перестанешь быть благовоспитанным маленьким мальчиком, Жеральд, когда наконец повзрослеешь?»

— От тебя требуется походить за нею день-два. Будешь звонить, если Корделия с кем-нибудь встретится, и сообщать, когда она будет дома одна…

— Где она живет?

— В Рейнери.

— Блеск! — Мужчина вдруг схватил руку Кристины и крепко сжал ее пальцы. — Прости… Мне очень жаль. Я должен был разобраться, прислушаться к тебе. Ужасно, что с Игги так вышло. Я попробую загладить свою вину. — Он улыбнулся. — Я согласен быть «филером». А типчики из Рейнери пусть поберегутся; они еще не знают, на что способен парень, выросший в районе парка Пеш-Давид!

Столь типичное для Жеральда бахвальство развеселило Кристину. Она догадывалась, что ему страшно, но он все-таки хотел ей помочь, быть рядом. Жеральд улыбался и вообще держался молодцом. Эта улыбка как будто говорила: «Можешь на меня рассчитывать, я не храбрец, а самый обычный человек, но все сделаю ради тебя…»

Штайнмайер ответила на его рукопожатие. Ей хотелось перегнуться через стол и поцеловать Жеральда, но пока она была не готова простить его.

— Позволь дать тебе один совет, — сказала она. — Переоденься, прежде чем отправишься на «охоту».


Сервас смотрел на самолеты, каждые пять минут взлетавшие из промышленной зоны Бланьяка. Он ненавидел самолеты…

Его что-то тревожило. Дневник Милы лежал рядом, на пассажирском сиденье, и не давал ему покоя. Почему все-таки она оставила ребенка? Мартен вспомнил, как малыш в бархатной пижамке сидел у нее на коленях, доверчиво прижимаясь к ее груди. Любовь между матерью и ребенком «крепка, как смерть», связь между ними не разорвать. Полицейский безошибочно определил, что Милу и Тома связывает именно такое чувство. Почему она передумала, черт бы ее побрал?! Почему не сделала аборт?

Сыщик перевел взгляд на здание из стекла и бетона, выстроенное во «взаимозаменяемом» стиле, который был так популярен повсюду — от Токио до Сиднея и Дохи. На крыше горели буквы названия — GOSPACE. Леонард Фонтен все еще находился внутри. Сервас достал телефон, чтобы позвонить Эсперандье.

— Венсан? Мне нужно кое-что еще, — попросил он, когда его коллега ответил на вызов. — Поищи среди недавно поданных заявлений жалобу некоей Кристины на жестокое обращение или преследование.

— Кристина? Фамилию случайно не знаешь? — спросил лейтенант, но затем, после паузы, добавил: — Ладно, забудь…


33.  Королева ночи | Не гаси свет | 35.  Бис







Loading...