home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


18. Веризм

Ее первой мыслью было: «Какой же он высокий…» Метр девяносто, не меньше. И ужасно худой. Он слегка сутулился и был похож на доброго великана из детской сказки. Хотя Кристину это не успокоило — наоборот, женщина спросила себя, не совершает ли она очередную глупость.

«Думаешь, коротышка был бы менее опасен?»

— Если хотите, могу остаться здесь… — Макс заметил ее колебания и одарил широкой улыбкой, в которой сквозила ирония. — Могу разуться — но не думаю, что вам понравится.

Его голос звучал успокаивающе, и хозяйка почувствовала себя смешной.

— Не стоит, проходите. — Она пропустила мужчину перед собой, и в ноздри ей ударил запах: кислый пот, грязь, давно не мытые ноги и сладковатый неубиваемый алкогольный душок — он сочится из пор, даже если последний стаканчик пропустили много часов назад. Возможно, на улице бродяга вонял не так сильно, как его товарищи по несчастью, но здесь, в квартире, «аромат» его тела обволакивал все вокруг, как пары ацетона. Мадемуазель Штайнмайер порадовалась, что у нее всего один нос, а не пять, как у муравьев. Она поморщилась и жестом пригласила нового знакомого в гостиную, стараясь не подходить слишком близко, и с грустью увидела, как грязные стоптанные ботинки топчут ее паркет.

— Хотите кофе? — предложила она.

— А фруктовый сок есть? — поинтересовался ее гость.

«Крепкий и дистиллированный?» — съязвил злобный голосок у радиожурналистки в голове, но она заставила его заткнуться.

Затем Кристина принесла из холодильника бутылку и кивнула на диван.

— Не боитесь микробов? — с усмешкой поинтересовался бездомный, после чего взял стакан огромной ручищей — она была почти такой же черной, как надетая на нее митенка. Белые ногти казались светлыми вкраплениями на кусках угля.

Он пил большими жадными глотками, как будто умирал от жажды, и хозяйка не могла отвести взгляд от его дергающегося кадыка. Высосав все до капли, мужчина облизал растрескавшиеся губы и шутовски прищелкнул языком, вытер бороду тыльной стороной ладони, а потом поднял на Кристину бледно-голубые, с легкой поволокой глаза, и она подумала: «Когда-то этот человек был очень хорош собой». Обветренная, задубевшая кожа и морщины на щеках не портили правильных черт его лица, нос был прямым, а губы — красиво очерченными. Густые черные брови подчеркивали зоркость его взгляда. Седые волосы падали на плечи грязными спутанными прядями. Больше всего этот человек напоминал найденную на чердаке бесценную картину: детали скрыты под слоями грязи и жира, но красота угадывается с первого взгляда.

— Спасибо, — сказал Макс. — Но предупреждаю: я не всякую работу готов делать за деньги.

Сунув руку в карман заляпанного множеством разнообразных пятен пальто, бродяга достал двадцатку и записку и положил их на журнальный столик:

— Если все законно, к чему такая таинственность?

В его голосе не было ни намека на враждебность — только любопытство человека, которого ситуация скорее забавляет.

Штайнмайер не отвечала, и он продолжил:

— Вы сумасшедшая?

Женщина вздрогнула. Вопрос был задан совершенно спокойно, но требовал ответа.

— Не думаю… — покачала она головой.

— Как вас зовут?

— Кристина.

— Вперед, Кристина, объяснитесь.

Гость откинулся на спинку дивана и скрестил ноги, и хозяйка невольно улыбнулась, подумав, что бездомный похож на психиатра — несмотря на грязную одежду и давно не стриженные волосы.

— Что с вами случилось? — спросила она. — Как вы дошли до такой жизни? Чем занимались раньше?

Бродяга помолчал, глядя ей в лицо, а потом пожал плечами:

— Вы вряд ли позвали меня, чтобы поинтересоваться увлекательными подробностями моей жизни…

— Я настаиваю, Макс. Хочу больше узнать о вас, прежде чем расскажу свою историю.

Мужчина снова пожал плечами:

— Это ваша проблема. Не моя. Думаете, я выложу вам все подробности… за двадцать евро? Полагаете, я дошел до предела? Оказался на самом краю и ничего не чувствую?

Голос у него дрожал, и Кристина поняла, что оскорбила его. Сейчас он поднимется и уйдет.

— А вы полагаете, что я зову в гости всех бездомных без разбора? — парировала она. — Я впустила вас в свой дом, потому что считаю человеком, достойным доверия. Вы не обязаны выворачивать душу наизнанку и можете вообще ничего не говорить — я все равно объясню, чего хочу от вас.

Макс еще немного поколебался, но потом все-таки решился, и лицо стало серьезным, даже напряженным.

— Я был учителем французского в частной школе. — Он нахмурился и тяжело вздохнул. — Когда ученики куда-нибудь ездили на выходные, во время пасхальных каникул или на День всех святых, я их сопровождал. Мы с женой и детьми каждое воскресенье ходили на мессу. Я был уважаемым членом сообщества, меня ценили не только друзья, но и посторонние люди. Многие исследователи считают, что вера и религиозное поведение присущи только человеческим особям и имеют место во всех культурах. Они полагают, что в мозгу хомо сапиенс есть участки, отвечающие за религиозное чувство.

— Что же случилось? — спросила его собеседница.

— Научное сообщество не сходится во мнениях на сей счет, — продолжил Макс, проигнорировав вопрос Кристины. — Одни считают, что вера имеет сугубо биологическое происхождение: сторонники дарвиновской теории уверены, что естественный отбор благоприятствовал верующим, потому что их шансы на выживание были выше. Мозг человека развивался и становился более восприимчивым ко всем формам верований, и в этом причина их широкого распространения по миру. — Бывший учитель сделал долгую паузу и посмотрел прямо в глаза хозяйке дома. — Я утратил веру в тот день, когда родители одного мальчика подали на меня жалобу за неподобающее поведение по отношению к ребенку. Я якобы показывал ему мою… штучку. Слух распространился быстро. Город маленький, люди любят поговорить. Другие родители начали расспрашивать своих детей, и те напридумывали еще больше мерзостей. О нет, они ничего плохого не хотели, но вопросы им задавались настойчиво, а дети пытались удовлетворить любопытство мам и пап и давали именно те ответы, которых ждали — или опасались — родители. Меня арестовали. Устроили очную ставку с мальчиком. Детали не сходились, а кроме того, их оказалось слишком много. В конце концов он признался, что все выдумал, и меня отпустили. Но дело этим не кончилось… В Интернете появилась анонимная информация о том, что у меня в компьютере нашли детскую порнографию, что я занимался онанизмом, щупал детишек, подглядывал за ними в душе и туалете… и даже… домогался собственных детей…

Признание далось Максу нелегко. Кристина подняла голову, увидела, что у него увлажнились глаза, а на правой щеке забилась жилка, и из деликатности отвела взгляд.

— Для тех, кто распространял и передавал эти слухи, факт, что жандармерии не хватило доказательств, ничего не значил: мальчик отказался от своих слов, чтобы не иметь неприятностей, — продолжал ее гость. — Судья допрашивал его строгим тоном, на родителей надавили, и дело было закрыто…

У него на лбу выступили крупные капли пота, и Кристина вдруг подумала: «Этот человек отвык от замкнутого пространства».

— То были не подозрения. Меня «признали виновным». Каждый человек всегда в чем-то виноват, согласны? — усмехнулся Макс. — Слишком много слухов, слишком много псевдосвидетельств, понимаете? И вот уже поборники справедливости — заурядные мерзавцы, убежденные в своем праве, ждущие малейшей возможности, чтобы дать волю жестокости, — решили вершить суд самостоятельно. Моя семья жила в красивом доме — на окраине города, рядом с лесом: даже этот факт обернули против меня. Пошли разговоры: мол, он специально поселился на отшибе, чтобы творить всякие мерзости. Однажды вечером, когда мы смотрели телевизор, в окно гостиной влетел камень. Два дня спустя побили стекла в других комнатах. Потом — снова и снова. Негодяи не показывались, только выкрикивали из темноты грязные ругательства… Мы стали закрывать ставни, как только наступал вечер, а они все равно швырялись чем попало, устраивали нам побудку в три часа ночи… Бам, бам, бам, бам! Грохот, оскорбления, жуткие вопли… Сами понимаете, как были напуганы дети.

Собеседник Кристины кивнул на свой стакан, она налила ему еще сока, и он выпил залпом, но языком не прищелкнул — настроение было не то.

— Происшествия множились. Отравили нашего кота, регулярно прокалывали шины нашего автомобиля; моя жена отправилась в аптеку за сиропом от кашля для малыша, и ее отказались обслуживать и попросили больше не приходить; друзья переставали с нами общаться. Один за другим… — перечислял он свои несчастья. — Моя жена кому-нибудь звонила — и не могла дозвониться. Никто не хотел приходить к нам в гости. Иногда она возвращалась с работы в слезах, но не желала объяснять почему, закрывалась в своей комнате и плакала, а я делал вид, что ничего не происходит. Не задавал вопросов — слишком боялся услышать ответ. Моих детей подвергли остракизму, обращались с ними, как с прокаженными. Сын и дочь, мои семилетние близнецы, играли только друг с другом. Их подлавливали на выходе из школы и задавали лицемерно-сочувственные вопросы насчет самочувствия. Дети не понимали, что происходит. Жена не осмеливалась подъезжать к входу в школу, забирая их после уроков, и останавливала машину в конце улицы. — Он печально улыбнулся. — А потом как-то раз она посмотрела мне в глаза и спросила: «Ты ведь это сделал, да?» Даже она поверила. Разве возможно, чтобы все ошибались? Дыма без огня не бывает… Она бросила меня. Забрала детей и уехала. Я начал пить. Директор школы тоже считал меня виноватым и воспользовался первой же возможностью, чтобы уволить. Я потерял дом, некоторое время жил у друга, но и он не выдержал — попросил меня съехать. Я не держу зла: жена не оставила ему выбора, заявила: «Или я, или он». Он дал мне денег, сказал: «Звони в любое время…» Больше мы не виделись — ни я, ни он не пытались связаться друг с другом. Он был хорошим другом, лучшим из всех.

Макс крепко зажмурился, а когда открыл глаза, они были сухими и внимательно смотрели на Штайнмайер.

— Ладно, довольно обо мне, — произнес он небрежным тоном, как будто только что рассказал смешной анекдот или забавную историйку. — Так что вам от меня нужно, Кристина?


Сколько ему лет? На вид — около шестидесяти, но ведь он живет на улице, значит, может быть, на десять, а то и на двадцать лет меньше. Он рассказал ей чудовищную историю, но от него исходило ощущение спокойной силы, внушающей собеседнику умиротворение. Женщина не знала, сказал ли он правду, был ли невиновен или «переписал историю», чтобы обелить себя, в том числе в собственных глазах. Как знать… Она решила играть в открытую:

— Я произвожу на вас впечатление человека с неустойчивой психикой, невротички, психопатки?

— Нет, — ответил ее гость.

— Вы очень проницательный человек. Вы подмечаете все, что происходит на улице. Я когда-нибудь казалась вам истеричкой или женщиной, склонной к паранойе?

— Нет. Вы куда нормальней некоторых ваших соседей.

Журналистка улыбнулась:

— А если я скажу, что за мною кто-то следит, что есть человек, нанявший этого «кого-то»…

— Я поверю.

— Что он наблюдает за домом…

— Похоже, дело серьезное.

— Так и есть.

— Вы все время сидите напротив моего подъезда. Я хочу, чтобы вы рассказывали мне о каждом, кто будет слишком часто проходить мимо и проявлять интерес к этому дому, ясно?

— Я не идиот, — добродушно произнес мужчина. — С чего вы взяли, что за вами установили слежку?

— Это вас не касается.

— Еще как касается; я ведь сказал, что даже за деньги готов делать не всякую работу.

Штайнмайер заколебалась. В каком-то смысле такая прямота ее успокаивала. Если бродягой движет не только желание заработать, возможно, он не продастся первому, кто предложит больше.

— Ладно, я объясню, — согласилась она. — Все началось с анонимного письма. Его бросили в почтовый ящик шесть дней назад…

Собеседник слушал, не перебивая, время от времени кивал и вообще был очень внимателен и терпелив. Человеку, который живет на улице и зависит от щедрости прохожих, терпения не занимать. Кристина видела, что рассказ его явно заинтересовал: иногда он недоверчиво щурился, отдельные детали вызывали у него удивление, но, в конце концов, чего только не бывает в этой жизни…

Потом он вынес короткий вердикт:

— Интересно…

— Вы мне не верите, так, Макс? — расстроилась женщина.

— Пока нет. Но и сумасшедшей вас не считаю… Сколько?

— Для начала сто евро. Потом посмотрим.

— Что посмотрим?

— Будет зависеть от результатов.

— Договорились: сто евро, чашка горячего кофе и что-нибудь пожевать — сейчас.

Журналистка рассмеялась — впервые за много дней:

— По рукам!

Бездомный бросил на нее пристальный взгляд и покачал головой:

— Вы меня совсем не знаете, Кристина, но, не колеблясь, впустили в дом, а ведь я мог оказаться грабителем или насильником… Вы красивая женщина. И явно очень одинокая. К чему так рисковать?

— Я уже «выбрала» свою квоту невезения, — устало ответила Штайнмайер, — вряд ли со мною может случиться что-нибудь еще. И потом, я вас знаю: мы давно общаемся, каждый день перекидываемся парой слов… Да я с некоторыми коллегами реже разговариваю!

Бывший учитель укоризненно покачал головой:

— Вы что, газет не читаете? Не знаете, что одинокие дамочки, общающиеся со сбродом вроде меня, могут плохо кончить: странный друг заявится ночью и перережет горло?

— Когда вы уйдете, я запру дверь на ключ — если вас это успокоит, — пошутила женщина. — Вы не верите в мою историю, я права?

Прямота последовавшего ответа удивила ее.

— Сейчас для меня важно другое — возможность легко заработать немного денег, — признался бездомный. — Я выполню свою часть уговора. А потом решу, стоит ли вам верить. И я буду рад тарелке супа и чашке горячего кофе… время от времени. Мы договорились?

Кристина кивнула, и они обменялись улыбками. На журналистку вдруг снизошло ощущение покоя, как будто они стали сообщниками. Хорошо, что она ему доверилась. Этот человек ее не судит, но оставляет за собой право на сомнение. Впервые за долгое время у Штайнмайер снова появилась надежда. Возможно, госпожа Удача наконец сменила гнев на милость?

— Итак, — сказала она, — если заметите кого-нибудь подозрительного, сразу придете и опишете его. Если все «чисто» и никто не наблюдает за дверью, ставьте стаканчик для мелочи слева от себя, а если что-то заподозрите — справа. Все ясно?

Бродяга едва заметно усмехнулся и кивнул:

— Стаканчик слева — «путь свободен», справа — опасность. А что, мне нравится…

Тут Кристине пришла в голову еще одна неожиданная мысль, и она встала:

— Вы разбираетесь в опере, Макс?

— Немного разбираюсь, — ответил мужчина, в очередной раз удивив ее.

Она протянула ему найденный на кровати диск:

— Что общего между «Трубадуром», «Тоской» и «Мадам Баттерфляй»?

Ее гость взглянул на футляр с диском.

— Самоубийство… В «Трубадуре» главная героиня Леонора выпивает яд, после того как выкупает жизнь Манрико, пообещав отдаться графу ди Луна. Мадам Баттерфляй совершает харакири, когда ее оставляет Пинкертон. А Тоска бросается в Тибр с башни замка Сент-Анж.

Кристину потрясли его музыкальные познания — и сделанное открытие. Ну конечно. Она должна была догадаться… Намек более чем прозрачный.

— Скажите, Макс, вы виделись с детьми после… той истории? — мягко, тихим голосом спросила она.

— Нет, — ответил бездомный после долгой паузы.


17.  Статист | Не гаси свет | 19.  Тенор







Loading...