home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Июнь 2003

Цепь, преграждавшая въезд на покрытую гравием дорогу, свободно болталась на столбе, и Лейси была благодарна Клею за то, что он оставил ворота незапертыми.

– Ты повесишь цепь на место, когда довезешь меня и поедешь обратно? – спросила она Тома.

– Без проблем.

Он проехал между столбами и по узкой лесной дороге и слишком быстро повел машину по рытвинам и ухабам.

Лейси уперлась ладонью в приборный щит, чтобы не упасть. Несмотря на сумерки, на затененной деревьями узкой дороге, покрытой гравием и ведущей к Киссриверскому маяку, было совсем темно.

– Ты бы лучше ехал помедленнее, – сказала она. – Я чуть не задавила опоссума на этой дороге вчера вечером.

Том послушно перестал жать на газ.

– Я рад, что ты живешь здесь с Клеем, – сказал он тем отеческим тоном, к которому иногда прибегал, с тех пор как десять лет назад узнал о том, что является ее биологическим отцом. – Если бы ты жила здесь одна, я бы все время беспокоился о тебе.

– Ну, – сказала Лейси со вздохом. – Недолго мне еще осталось жить здесь.

Береговая служба наконец решила превратить почти отреставрированный дом смотрителя маяка в музей, хотя она надеялась, что к такому решению никогда не придут.

– Ты расстроена этим, а?

– Да, немного.

Она была откровенно напугана, но отчего, и сама не могла бы сказать. Изолированность дома более чем устраивала ее, она была ей необходима, особенно в этот, такой тяжелый последний год.

– Когда они хотят, чтобы ты съехала? – спросил Том. Они приближались к концу дороги. Сквозь деревья стал пробиваться сумеречный свет, и можно было ясно разглядеть седину в его вьющихся светлых волосах, собранных в конский хвост, и блеск небольшого золотого кольца в ухе.

– Где-то в первых числах нового года, – сказала она.

– Где ты… о, черт.

Том выехал с дороги на парковку, и дом смотрителя предстал перед ними в закатном свете. Отделанные витражным стеклом верхние части окон пылали и переливались.

Она проследила за его изумленным взглядом.

– За полтора года, что я здесь живу, ты не любовался на дом после заката? – спросила она.

Том поставил машину на парковке и, выйдя на улицу, уставился на дом с пораженной улыбкой. Качая головой в изумлении, он притянул Лейси к себе и поцеловал в макушку, обдав ее запахом табака. Она заставила его бросить пить, но ей не удалось заставить его бросить курить.

– Ты прямо как мать, Лейси, – сказал он. – Это именно то, что сделала бы Анни. Она превратила бы дом во что-то… не знаю. Что-то волшебное.

Лейси была разочарована. Ей хотелось сказать ему, что она не так уж похожа на мать, что она весь год очень старалась изжить в себе черты матери. Очевидно, ей это не удалось. В этом трудно было преуспеть, когда у нее не было своего собственного «Я», которое могло бы занять место той, от которой она пыталась избавиться.

Она удивилась, заметив фургон отца на парковке рядом с джипом Клея.

– Папа здесь, – сказала она. – Странно.

– Он нечасто навещает тебя? – спросил Том, и ей послышались нотки ревности в его голосе. В Томе частенько проявлялась тихая зависть к Алеку О’Нилу из-за того, что тому досталась честь растить его биологическую дочь.

– Он без ума от Рани, – сказала она, не совсем отвечая на его вопрос. – Ему нравится иметь внучку.

Том рассмеялся.

– У тебя адски сложная семейка, ты знаешь об этом?

– Конечно, знаю.

Лейси отстегнула ремни безопасности. К типичной семье, в которой она выросла, за последнее время прибавилось столько людей, что было трудно к этому привыкнуть. Еще больше ее жизнь осложняло то, что она работала с обоими своими отцами, проводя утро в ветеринарной лечебнице Алека, который растил ее, а вторую половину дня в художественной студии Тома, того, кто был повинен в ее зачатии.

– Это собачий загон? – Том указал на большую обнесенную забором площадку у края леса. – Клей снова занимается собаками?

– Угу, – ответила она. – Он уже несколько месяцев как вернулся к работе.

С появлением Джины и Рани в жизни брата произошли чудесные изменения. Он стал преданным мужем и обнаружил в себе удивительные родительские навыки, которые Лейси никогда не ожидала в нем увидеть. Но только в тот день, когда она увидела, как брат катит куски бревен и бетона в лес – препятствия для собак, которых он тренировал для поисково-спасательных работ, – она поняла, что он снова обрел душевный покой в своей жизни.

Она заметила, что Том не трогается с места стоянки.

– Припаркуй свою машину и зайди ненадолго, – пригласила она.

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, пожалуй, поеду домой.

– Ты знаешь, тебе будут рады, – сказала она.

– Я знаю, дорогая моя. Но… я всегда чувствую себя неловко рядом с Алеком. Твоим папой.

Лейси улыбнулась.

– Мне почти двадцать шесть лет, Том, – сказала она. – То, что происходило между тобой и моей матерью, – это старая история, и, как тебе известно, папа давным-давно перестрадал ее.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал Том.

– Ладно. – Она открыла дверцу машины и вышла. – Увидимся завтра.

Она помахала ему, когда он, развернув машину, выехал на покрытую гравием дорогу. Скинув босоножки, она подцепила их кончиками пальцев и направилась по песку к дому. Воздух был густым от соляных испарений, а ритмичный шум океанских волн на берегу почти утопал в стрекоте цикад.

Иногда она задавалась вопросом: а не сказать ли Тому всю правду о матери? Было ясно, что он считал себя ее единственным увлечением – как если бы только он один был настолько неотразим, что смог заставить такую женщину, как Анни О’Нил, завести роман на стороне. Насколько Лейси знала, он ни с кем не встречался, будто призрак Анни все еще преследовал его и он не мог представить, чтобы какая-то женщина смогла занять ее место. Как бы там ни было, Лейси не могла заставить себя причинить ему боль, сказав правду.

Когда она зашла в дом, Саша, черный лабрадор Клея, прибежал на кухню поприветствовать ее, и она, бросив босоножки на пол, почесала собаку за ухом. В кухне пахло стряпней Джины – кардамоном, куркумой, кокосом и имбирем. Из гостиной доносились голоса.

– Кто у нас, Саша? – спросила она, как будто и так не знала. – Пойдем-ка посмотрим.

Виляя хвостом, Саша повел ее через кухню в гостиную, и Лейси остановилась в дверях, чтобы не нарушать представшую перед ней сцену. Джина лежала на диване, подложив руки под голову, и улыбалась во весь рот, наблюдая, как Клей и Алек играют на полу с Рани и ее куклами. Клей держал индийскую Барби, обмотанную в розовое сари, и вел ее по коврику в пластмассовый кукольный домик.

– Пойдем к Рани домой! – проговорил он писклявым голосом.

Алек держал темнокожего пупса, пузатого по сравнению с изящной и фигуристой Барби, и вел его по ковру.

– Нет, – сказал он, – я хочу на рыбалку!

Рани обеспокоенно потянулась к пупсу.

– Нет, нет! – сказала она, широко открыв огромные черные глаза на смуглом лице. – Все идут ко мне домой.

Лейси рассмеялась. В свои два с половиной года Рани очень старалась держать под контролем свой мир. У нее было так мало возможностей контролировать его в течение первых двух лет жизни, что теперь она наверстывала упущенное время. Услышав смех, девочка подняла голову и вскочила на ноги.

– Лейси! – сказала она, подбегая к ней. – Я люблю тебя!.

Наклонившись, Лейси подхватила девочку. Она была крохотной. Такая малюсенькая, такая веселая.

– Привет, малышка! – сказала Лейси. – Я тоже люблю тебя.

Джине пришлось потратить немало усилий, чтобы удочерить Рани. Когда Клей влюбился в Джину, он присоединился к ее борьбе. Они провели несколько месяцев, с июля по сентябрь, в Индии, борясь с бюрократической системой, чтобы получить судебное разрешение на удочерение Рани. Малышке была необходима операция на сердце, но так много препятствий стояло на их пути, что Джина опасалась, как бы кроха не умерла прежде, чем она привезет ее в Штаты. Как только разрешение было получено, они в спешке покинули страну, чтобы противники удочерения не успели вмешаться. К этому времени Рани так ослабла от болезни, что едва могла держать головку, и Джина с Клеем боялись, что не успеют спасти ее.

Джина предварительно договорилась с хирургом в Сиэтле, что и спасло малышку Рани. Операция прошла успешно, и, пока Рани поправлялась, Джина оставалась с ней в Сиэтле. Клей отправился домой, но он не находил себе места от беспокойства и был не в состоянии думать ни о чем другом, кроме женщины и ребенка, которых он любил. Они с Джиной вели многочасовые беседы по телефону – такие долгие, что Лейси настояла на том, чтобы провести в доме отдельную телефонную линию. В феврале Джина с Рани добрались через всю страну до Внешней Косы. Джина с Клеем поженились на следующий же день, а Рани вскоре из тихой, застенчивой, худющей девочки превратилась в цветущую неутомимую болтушку, которая прекрасно знала, кто является центром вселенной. Ее сильно баловали – если вообще можно избаловать ребенка, который первые два года жизни провел в грязи и лишениях, – но никто не переживал из-за этого.

Лейси перенесла Рани на диван и села в ногах у Джины. Она посмотрела на отца, все еще сидевшего на полу и державшего на коленях пупса.

– Что ты здесь делаешь, папа? – спросила она.

Алек поставил куклу на пол и откинулся назад, опершись на руки.

– Мне надо поговорить с тобой и Клеем, – сказал он. В его голосе звучало беспокойство. Лейси перевела взгляд с отца на Клея, но тот только пожал плечами, видимо, теряясь в догадках, так же как и она.

Мужчины были очень похожи друг на друга. Высокие, долговязые, с прозрачными голубыми глазами. Единственной разницей между ними были морщины на лице отца и седина в волосах. Клей мог смотреть на отца и точно знать, как именно он сам будет выглядеть через двадцать лет.

Джина встала и взяла Рани.

– Я уложу ее спать, – сказала она, понимая, что разговор предназначается только для Алека и его детей.

– Спокойной ночи, моя сладкая, – Лейси поцеловала Рани в щечку.

Отец поднялся с пола, когда Джина вышла.

– Выйдем на воздух, – сказал он.

Они с Клеем последовали за ним через кухню, вниз по ступенькам крыльца и дальше по песку, который приятно холодил ноги. Через несколько недель песок будет оставаться теплым даже ночью, не остывая после дневной жары.

Как на автопилоте, все трое зашагали бок о бок в сторону разрушенного маяка. Освещаемый луной белый маяк светился в темноте, а его снесенная верхушка вычерчивала ломаную линию на темном небе. За то короткое время, что Лейси провела в доме, поднялся ветер, и теперь ее длинные непослушные волосы лезли ей в лицо. Если бы она знала о перемене погоды, стянула бы волосы в конский хвост, прежде чем выходить на улицу. Ей постоянно делали комплименты из-за ее густых волос, но Лейси их терпеть не могла, потому что с ними было много мороки.

– В чем дело, пап? – спросил Клей, и Лейси задалась вопросом, вспоминает ли брат о последнем семейном разговоре, который начинался подобным образом. Тогда отец признался, что их мать была неверна ему всю жизнь.

– Я получил сегодня письмо, – сказал отец. – Забыл захватить его с собой, чтобы вы прочли, но суть послания такова: слушание по досрочному освобождению Захария Пойнтера из тюрьмы намечено на сентябрь.

Клей резко повернулся к отцу.

– Досрочное освобождение? – Он был поражен так же, как и она. – Но он просидел в тюрьме всего… сколько? Двенадцать лет?

– Видимо, этого достаточно для того, чтобы освободить его досрочно.

Лейси сидела и молча перебирала пряди собственных волос. Она не желала думать о Захарии Пойнтере или вновь переживать события той ночи, хотя воспоминания были такими яркими, что казалось, все произошло вчера. Ничто не могло заставить Лейси забыть одутловатое лицо Захария и его свирепый взгляд. У нее в ушах до сих пор стояли грубые слова, брошенные им в адрес своей жены. И конечно, Лейси помнила, как благородно ее мать защитила эту женщину от гнева мужа. Защитила ценой собственной жизни.

Тогда Лейси отказалась присутствовать на судебном процессе; в те дни она не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме как на попытках унять боль от потери. Но однажды, лишь однажды, прежде чем она поняла, что именно смотрит по телевизору, она увидела Пойнтера на экране. Крупный мужчина выходил из зала суда с адвокатом. Она не могла оторвать от него глаз. Он плакал, разговаривая с репортерами. Ее поразила человечность в его лице, нескрываемое раскаяние, печаль и стыд, которые он был не в силах скрыть. Теперь она все время представляла его в тюрьме, наедине с дурными мыслями. Он был болен, по крайней мере умственно. У нее не было сомнения в этом. Но суд решительно отверг версию умственного помешательства. Может, ей, Клею и отцу следует прислушаться к доводам в пользу досрочного освобождения? Двенадцать лет – срок немалый.

«Прекрати», – обругала она саму себя. В ней говорили материнские гены, хотела она этого или нет. Лейси была обречена испытывать сочувствие ко всему живому.

– Его следовало бы зажарить, – сказала она, злясь в этот момент скорее на себя. В ее устах эти слова прозвучали столь чужеродно, что брат и отец уставились на нее с недоверием.

– Ладно, значит, мы договорились, – подвел итог отец. – Мы опротестуем просьбу о досрочном освобождении. Я найму адвоката, чтобы решить, какие шаги нам следует предпринять.

В ту ночь Лейси распахнула окна, чтобы морской ветер как можно сильнее колыхал шторы. Почему-то Лейси это завораживало. Сидя на краю кровати, она слушала смех из комнаты Клея и Джины. Она любила их, и ей нравилось, что они вместе, но звук их смеха усиливал чувство, которое охватывало ее по вечерам, – чувство одиночества. Это ощущение лишь нарастало, как только она накрывалась одеялом. Это было самое одинокое время в мире. Как же тоскливо в постели одной ночью, в темноте, когда компанию тебе составляют только собственные безрадостные мысли. Пустота, которую она ощущала, не была новой. Она началась, когда умерла мать. Она тогда потеряла и отца, так как он погрузился в горе. Но, когда он начал встречаться с Оливией, женщиной, на которой он впоследствии женился, ситуация изменилась к лучшему. И хотя Оливия была добра к Лейси, она была больше родителем, чем другом.

В какой-то момент Лейси решила, что сможет заполнить эту пустоту с помощью парней, неважно, сколь кратковременны будут эти отношения. Она выросла и стала женщиной, но пустота осталась, зияющая и неутолимая, и Лейси продолжала заполнять ее единственным способом, который знала. У нее было не так уж много любовников. Не столько, сколько думал Клей, когда отчитывал ее за беспорядочность сексуальных связей. Однако все мужчины, которых она выбирала, вписывались в одну модель: это были плохие парни, нетерпеливые и вечно возбужденные, которые ничего не требовали от Лейси, их интересовал только секс. Это было то, в чем она преуспела. Может быть, больше ни в чем.

После смерти матери Лейси бессознательно начала подражать ей. Она старалась быть такой женщиной, какой ее хотела бы видеть мать: занималась волонтерской деятельностью, присматривала за детьми, читала старикам в доме престарелых, сдавала кровь в больнице.

Но тяга, которую она испытывала к недостойному сорту мужчин, всегда мучила ее. Несомненно, мать не одобрила бы этого. Как же она ошибалась на этот счет! Оказалось, что она подражала матери и в этом. Это открытие шокировало ее. Анни О’Нил попросту была шлюхой и обманщицей.

С тех пор как Лейси узнала правду о матери и ее супружеских изменах, у нее не было ни одного любовника. Она ни с кем не встречалась и избегала мужчин, не доверяя своим желаниям. Она чувствовала себя, как Том, который боролся с тягой к алкоголю. Стоило ему выпить одну рюмку, и все начиналось сначала. У нее было то же самое с мужчинами.

Она избавилась и от других качеств, которые тоже считала материнскими, воздерживалась от волонтерской деятельности, которой раньше активно занималась, и попыталась сосредоточиться на факторах, которые сформировали ее характер. По настоянию Клея и Джины она обратилась к психологу, женщине слишком проницательной для того, чтобы Лейси могла рядом с ней расслабиться. Лейси представила ей себя как сексуально озабоченную женщину. Такое клеймо устраивало ее в чем-то – аккуратная формулировка, которую можно было подвести под двенадцатишаговую программу, подобно той, по которой лечили Тома. Но психолог не купилась на эту сказку.

– Депрессия – да, согласна, – сказала она. – Проблемы с самооценкой – да. Сексуальная озабоченность – нет. Вы не вписываетесь в критерии. – Она заставила Лейси приглядеться к тем сторонам своего поведения, которые Лейси невыносимо было исследовать. – Вы всегда делаете что-то для других людей, – вздохнула психолог. – Как будто считаете, что сами ничего не заслуживаете. Сосредоточенность на других избавляет вас от ощущения собственной боли. Но вам необходимо ее почувствовать, Лейси, прежде чем мы избавимся от нее.

«Ну что ж, – подумала Лейси, забираясь в постель под одеяло, – теперь я осознаю свою проблему».


Рождество 1990 | Девочка-беда, или Как стать хорошей женщиной | Глава 2







Loading...